Сорока-ворона. 61. Не бойся

Это Нина говорила о том, что мы будем вместе (я молчал), и не только для того, чтобы, давая мне надежду,  увлечь меня, здесь было и другое, оно, это другое, объясняет все. Одно время ей казалось, что мосты сожжены и прошлого не вернуть. Она, казалось,  рассорилась с мужем навсегда. О том, чтобы мстить ему, не могло быть и речи. Она его презирала. А когда презирают, то не мстят. Она, наконец, его прогнала, стала свободной и дерзнула, не «отдохнуть», не расслабиться, не получить короткое удовольствие - испытать счастье!

Я не сводил с нее глаз, наслаждаясь красотой ее лица, «Цыганка» Кипренского, впрочем, взятая мною в качестве примера наугад,  не идет ни в какое сравнение с тем, что я видел: широкие, темные, с красивым естественным изгибом брови, большие черные глаза, выразительные и четко очерченные губы, прямой нос - живые и подвижные, гармонично сочетающие в себе утончённость и природный темперамент, ее то уставшее, кажущееся таким еще и потому, что она его отбелила, без привычной для меня смугловатости,  или дышащее спокойствием лицо, и вот оно уже полно восхищения… Надо добавить сюда еще низкий, грудной голос, как она качает головой или, когда говорит о любви, то подается вперед, и в голосе такая нежность, непередаваемая нежность, что теряешься (невольно робеешь). Нет, она ни на кого не похожа.

Это счастье, что я ее встретил.

И она говорила, что любит меня, что когда не видит меня, не слышит мой голос (но в моем голосе нет ничего особенного), то ей кажется, что она не живет. Да она жить без меня не может. Я был мальчишкой. Глупым мальчишкой. Каким же глупцом был я! Мне надо было сказать ей, что я тоже люблю ее, один, два раза, много раз, столько, сколько она разрешит – тысячу раз! Но тогда, в тот день, я больше слушал ее, чем говорил. Меня беспокоил вопрос, где мы встретимся в следующий раз.

-Если ты не хочешь подняться в номер, то тогда...

-Сережа, милый, сегодня уже поздно и мне надо домой. А завтра… Завтра мы поедем к маме на квартиру. Там у меня гитара. Я сниму гитару со стены, она висит на гвоздике среди картин, которых великое множество, есть очень дорогие, и фотографий  и спою тебе. Ты ведь хотел послушать, как  я пою. Тебе будет интересно.

-Я не хочу на квартиру твоей мамы.

-Не бойся. Ее не будет. Она завтра утром уедет. Мы будем одни. Я и ты.

Когда я ехал к Нине, я не представлял, как все будет происходить: как мы встретимся, куда пойдем, ведь куда-то мы должны пойти, должно же быть такое место, где бы нам никто не мешал, где мы могли бы отдаться полностью любви. Я не думал об этом. Тем более у меня не было никакого плана.

-Ты говорила мне о подружке, которая может дать ключ от своей квартиры.

-Она передумала. Даже не передумала, она хотела бы помочь нам, но боится, что узнает муж, и тогда он обидится. И потом, если встречаться у нее, то в будний день, когда он на работе, но и ты работаешь.

Рассчитавшись, я встал из-за стола.

-Тогда пошли.

Уже на улице, надевая на ходу плащ, который я взял из гардеробной, я бросил, мол, холодно.

-А ты в костюме, - повернув к ней лицо, сказал я.

-Ничего сейчас на автобус, а там я уже дома. Тут недалеко. Ты меня проведешь?
 
Мы пошли в сторону магазина «Дружба».

-Тогда мы можем встретиться у тебя на даче.

-Там грязно.

-Мне рассказывала одна молодая женщина, Люда, ее звали Людой, муж был в армии, а она, - тут я понял, что о муже и армии не надо было говорить, и замолчал.

-Что, что она рассказывала?

-Как за золотую цепочку отдалась мальчишке на даче, такой, наверное, как и у тебя – из досок, и больше похожа на сарай, чем на дом.

-Я тебе отдамся без цепочки.

-Потом она вернула ее. Его мама пристала к нему, куда, мол, ты ее дел, и она испугалась, что будет скандал, хотя скандала не могло быть, но цепочку все равно пришлось бы отдать, потому что там такая мама – полная еврейка.

-Сережа, подожди до завтра. Все завтра.

Мы уже подошли к магазину.
 
-Ну, что, до завтра?

Нина не боялась, что нас могут увидеть ее знакомые. Она обнималась со мной, целовалась. В этом смысле, она была бесшабашной (отчаянной). Только однажды она вроде как испугалась, но тут же поправила себя, мол, чего я трясусь. Об этом позже.