Байки Павлычева

Часть 1. Детство и юность Вали Павлычева

1936–1959





12 февраля 1936 года в обычной крестьянской семье в славном городе Ярославле родился Валентин Николаевич Павлычев. Как это в Ярославле да в крестьянской семье? – возможно, удивитесь вы. Поверьте мне: так было. Если бы кто-нибудь сказал тогда родителям Вали, что их мальчик в будущем станет создателем производства космического топлива, в том числе и для легендарного «Бурана», и произойдёт это за тридевять земель в пока ещё не существующем даже в планах башкирском городе Салавате, они бы посчитали его за сумасшедшего и такого «пророка» со двора бы прогнали: нечего шастать и плести глупости, когда люди с утра и до вечера хозяйством заняты. Родители Вали были люди серьёзные, но полуграмотные. Они понимали, что исторический прогресс не курит с мужиками на крылечке, но, конечно, не знали о многих великих свершениях научно-технической революции, которые коснутся их сына. А я о них здесь напомню.

23 марта 1881 г. Николай Кибальчич предложил проект пилотируемой ракеты. В 1903 г. Константин Циолковский опубликовал работу «Исследование мировых пространств реактивными приборами». В 1921 году для разработки ракетных двигателей и ракет в СССР была организована Газодинамическая лаборатория (ГДЛ). В 1924 г. Фридрих Цандер запатентовал идею крылатой ракеты, прообраза «Бурана». 17 августа 1933 г. Группа изучения реактивного движения (ГИРД), известная также как Группа инженеров, работающих даром, запустила первую советскую ракету на гибридном топливе. 25 ноября 1933 года стартовала ГИРД-Х – первая советская ракета на жидком топливе. В 1934 году ГИРД и ГДЛ объединились в Реактивный научно-исследовательский институт (РНИИ). О космической гонке ещё никто не помышлял.




Немного лирики, которую можно и пропустить



Пусть начнётся же песнь эта по былинам нашего времени, а не по замышлению Бояна, а потому взлетим сизым голубем под облака и посмотрим оттуда на родную деревню отца. Звалась она Резанино. Слышите, как широко и просторно звенят в этом слове весна и лето? Ре-за-ни-но-о-о! Словно кони ржут и несутся вдоль поля желтеющей ржи! Но-о! А мамины родители, они из Захарьино. И то ли осень шуршит осенней листвой, то ли свежий морозец в сахарных звуках, и снег похрустывает под поступью мамы. Захарьино! Корни все русские у нас, значит. А в Ярославле – родительский домик: крыльцо, окошко, крыша, труба, во дворе – детвора. Домик свой, да не полностью: половина его – других хозяев. Естественно, тесно, но жить прелестно.

Дом в легендарном Красном Перекопе у пяти прудов, устроенных давным-давно, ещё до революции, в некотором царстве, божьем государстве на берегу Кавардаковского ручья при царе Горохе, а возможно, и не при царе даже, а при царице, или нет, скорее, при принцессе на горошине. Весёлый человечище придумывал эти пруды, весёлый, совсем не скучный, потому что рядом с прудами он разбил парк, где могли резвиться и дети, и взрослые, куда парни влекли красных девушек, дарили их сердцами и песнями. А те уносили музыку. Бывало, и сердца прихватывали. Бессердечные мальчики искали в бою отваги и просили любви у бога.

Парк стоял красоты неписаной, то есть ни в сказке сказать, ни пером описать: тут вам липа и дуб, ясень да тополь, клён и вяз – зашёл и увяз. А рядом церковь Петра и Павла, но ни апостолов, ни императоров давно не было в храме – кончилась лирика: то было место, где жили немцы. Пленные немцы. На улице Стачек в школу водопровод прокладывали. А на фабрике «Красный Перекоп» чуть позже первая женщина-космонавт Терешкова работала. Валентина, к слову сказать. Тёзка моя, значит так, но женского пола. До этой фабрики десять минут пешком. Рядом с прудами – 32-я школа, где моя будущая жена Таня и Валентина учились. А напротив школы, через второй пруд, шла дорога на стадион.



Не плотников ли он сын?



1940 год



Вале Павлычеву 4 года. 28 февраля 1940 года был осуществлён запуск ракетоплана РП-318-1, созданного Сергеем Петровичем Королёвым. Этот аппарат стал ещё одним прототипом будущего «Бурана». Несмотря на тревожное время, люди мечтали о полётах к далёким планетам.



Жизнь нашей семьи была похожа на жизнь соседей, но имела свои особенности. Мама с папой деревенские, а поженились в Ярославле, до этого они друг дружку не знали. Познакомились на работе, на фабрике «Североход». Дедушка по отцовской линии, Василий Михайлович, родился в Ростове Ярославской губернии. Сын плотника, он тоже стал плотником. Возможно, именно поэтому в нём зародилась глубокая вера в важность нравственного общественного устройства. Ибо какая польза человеку, если он приобретёт целый мир, а душе своей навредит? Приняв свой крест добровольно, он служил старостой церкви Архидиакона Стефана, вложив в неё много труда и личных средств. В начале тридцатых годов собирал подписи прихожан против разрушения храмов, за что был репрессирован и сослан на три года на Север, где и пропал бесследно. Домой он больше не вернулся.

Бабушка Парасковья Фёдоровна, супруга Василия Михайловича, также была арестована. Несколько месяцев её держали в заключении, а затем выпустили. После этого она жила затворницей, одевалась во всё тёмное и много молилась. Я не понимаю, на что она жила в военное время, потому что работать она нигде не работала, скорее всего, где-то прислуживала в церкви. Бабушка была неразговорчивая. Несколько раз она пыталась рассказать о себе, но мы были ещё глупы и не слушали её. Помню, как она иногда в сердцах восклицала: «Я же из дворян!» А мы с братом моим Славкой тогда мало чего понимали и, слыша такое, смеялись и поддразнивали её: «У, буржуйка недорезанная!»

Бабушка была очень экономной. Это понятно, ведь у неё не было денег. Летом она собирала грибы и ягоды. В доме всегда стояли два бочонка: один с брусникой, другой с клюквой. Мои старшие братья Новиковы, которые были уже взрослыми по сравнению со мной, часто приходили к бабушке за брусничной водой после ночных гулянок. Мочёная брусника была невероятно вкусной, и этот вкус я помню до сих пор.

После арестов все были напуганы и начали уезжать из деревни. Бабушка осталась почти одна. Отец, видя это, перевёз её в Ярославль вместе с домом. Для этого ему нужно было получить землю, и тут ему помогла моя мама. Она работала на кухне фабрики «Североход» и обратилась к начальству с просьбой оформить участок в городе.

Наша семья жила в частном доме, разделённом на две половины. Одна половина принадлежала нам, другая – соседям. Поднимаясь на крыльцо, можно было увидеть небольшую террасу. Зайдя в дверь, сразу попадаешь в комнату с печкой и обеденным столом. Дальше была ещё одна небольшая комната, и это было всё наше жильё. Над печкой располагались полати, на которых мы с братом Славкой спали.

Моего отца звали Николай Васильевич. Его путь был сложным. После начавшихся репрессий он сбежал из деревни, профессии у него никакой не было, поэтому сдуру устроился в организацию, которая готовила рабочих-строителей. Догадаетесь, какая специальность ему досталась? Конечно же, плотника. Вручили ему в руки топор, и с этим инструментом он гордо дня три проходил, не понимая, что с ним делать, – увы, как ни старался, ничего путного из-под топора не выходило. «Не моё это дело», – подумал отец и инструмент под кровать забросил, а потом и вовсе на базаре продал.

В 1941 году его посадили. За что – неизвестно. Мы отправляли запросы, но не получили ответа. В лагере он шил фуфайки для фронта. После войны, вернувшись, устроился в фотоателье. В то время у многих были погибшие родственники, и люди хотели переснять и увеличить их портреты. Отец снимал на фотоаппарат «Москва» Красногорского механического завода – это была чудесная техника.

Отец был грамотным, а после тюрьмы ещё и все законы знал. Он, как и бабушка, стал каким-то замкнутым. О том, что пришлось пережить, никогда не рассказывал. Такие дела. Осталось добавить, что сам я себя считал и считаю крестьянским сыном – крестьянином, несмотря на то что родился и вырос в городе.



Горячий хлеб, обжигающий пузо



Сентябрь 1944 года



1 сентября 1944 года восьмилетний Валя Павлычев отправился в школу – первый раз в первый класс. Шла война, и ракетная промышленность СССР активно разрабатывала оружие для фронта. Реактивные артиллерийские установки «Катюша» были приняты на вооружение в июне 1941 года. В 1942-м в Германии начались испытания баллистических ракет Фау-2, а в 1943 году немецкое руководство отозвало с фронта 4000 специалистов для усиления работы над ракетами. В 1944 году Фау-2 впервые преодолела линию Кармана, границу между атмосферой и космосом. В это время Сергей Королёв преподавал на кафедре реактивных двигателей в Казанском авиационном институте.


Детство моё прошло на Красном Перекопе, хулиганском районе Ярославля. Пацаном «промышлял» недалеко от дома, у Донской церкви. Её ещё в 1935 году под пекарню приспособили. Хлеба всегда не хватало, а там им можно было разжиться.

Как разжиться, спросите? А пекари хлеб своруют и идут к забору пекарни, а в заборе – дырка. Оглядываются, и нас, пацанов, которые тут ошиваются, подманивают: «Слушай, я сейчас буханочку подкину. Сходишь на рынок, по-быстрому продашь её, принесёшь деньги – я тебе за это тоже буханку дам», – и подают её украдкой из-под фартука. А я, чтоб никто не заметил, тут же сую под рубашонку. А хлеб, он же только из печи, горячий, пузо жжёт нестерпимо, но, что делать, терпишь – нестерпимее только умирать с голоду.

Бегу так однажды на рынок с буханкой у пуза, а сам слюной захлёбываюсь – аромат свежеиспечённого хлеба сквозь рубашку лупит прямо в ноздри, да так, что кружит голову. Мечтаю, что получу «заработанную» буханку, принесу её сразу домой ещё тёплую – вот мать со Славкой обрадуются. Представляю, как сядем за ужин, и братишка мой будет золотистой корочкой хлебной похрустывать. Был бы отец дома, он бы понял, конечно, откуда хлеб, посмотрел бы на меня строго, но ничего не сказал бы. Такой уж характер.

На рынке буханку забирают моментально, спешу обратно к дыре в заборе и торопливо протягиваю деньги. За забором мужик в серой кепке, я ему в глаза заглядываю, а их под козырьком, надвинутым на нос, и не видно. Нос длинный и острый, переходящий в плохо выбритый подбородок. Под острым подбородком – острый кадык. Работает мужик в пекарне давно, а все равно дистрофик. Худой и длинный, как штакетина. Подошёл, припадая на левую ногу. Ничего не говорит, берёт деньги, разворачивается и быстро ковыляет к пекарне.

Я стою в растерянности. А где же вторая буханка, которая для меня? Наверное, сейчас принесёт. Стараюсь не беспокоиться и жду – уговор дороже денег. Долго жду мужика с обещанной буханкой в руках, а его всё нет и нет. Засовываю голову в дырку и снова жду. Но бессмысленно. Обманул меня пекарь, так и не появился больше. Использовал меня как наживку на рыбалке.

Когда совсем стемнело, я ждать перестал. Сел на землю, прислонившись к забору, и обидно так стало, что захлюпал носом. Всё нутро моё сжалось, но не от голода, нет, от несправедливости чёрной, вселенской. На небе появлялись звёзды. Я утирал слёзы, хлеба уже не хотелось, было лишь горько оттого, что не сумел порадовать ни мать, ни Славку. Вот вырасту, думал, стану большим начальником и пекаря того в кепке с работы выгоню. Думал я горькую думу, а звёзд вокруг становилось всё больше и больше, и небо не казалось уже бесконечно пустым и чёрным. Я поднялся и побрёл домой по одинокой улице. Большая чёрная собака увязалась за мной, я остановился и взглянул в её тусклые дьявольские глаза. Собака вильнула хвостом, мол, держись, брат, всё будет отлично. В ответ я помахал ей рукой, и она исчезла в ночи.

Прошло много лет, но я не могу забыть ту историю. Не могу забыть несбывшуюся детскую мечту накормить родных хлебом. Зато вот какой важный урок я тогда усвоил: обращай внимание не на обещания людей, а на их поступки. Так уж вышло, что я действительно стал крупным начальником, и правило это мне здорово пригодилось.



Что скажет мама?



7 ноября 1944 года



Валя Павлычев учится в первом классе, ему восемь лет. Тем временем американцы охотятся за немецкими военными разработками и ракетчиками. Им снятся кошмары, в которых Советы уводят у них современные технологии.



Перволёдок в ноябре, и мы со Славкой бежим на пруд. Погода безветренная и лёгкий морозец. Яркое солнышко в глаза заглядывает, лёд лучами пронзает.

Первый лёд, он всегда прозрачный. И сквозь него всё видно, как в огромном аквариуме. Карасей и рачков видно, жучков всяких, растения... В протоке из третьего пруда во второй было мелко и течение быстрое. Из-за этого полынья не замерзала, и было интересно наблюдать, как зелёные водоросли в воде колышутся, словно русалки, тонкие ручки к тебе тянут. Чем ближе к полынье, тем лёд прозрачнее и дно виднее. Чем дальше, тем лёд толще и больше пыли нанесено. Сейчас мягкие зимы, а тогда на 7 ноября пруд вставал, и взрослые играли в хоккей, поэтому ходить по льду мы не боялись.

Нам интересно – смотришь не насмотришься. Рыбки, похоже, тоже нас видят, пугаются и стайками бросаются в сторону. Весело и радостно носимся за ними по тонкому льду. Славка впереди меня на три метра. Вдруг с ужасом вижу, как лёд под ним проваливается. Всё это происходит в звенящем морозном безмолвии. Ни треска, ни шума, ни крика. Мгновение – и братишка в воде.

Я был недалеко. Когда брат тонет, нет времени ахать и охать, его спасать надо. Это инстинкт, такой природный закон, который живёт в крови. И я сторож брату моему. Ведь мы с ним как два атома одной молекулы. Для того чтобы нас растащить, о-го-го какая сила требуется. Но тогда думать об этом было некогда. Оглядываться по сторонам и ждать помощи неоткуда – знаю, что одни на пруду и рассчитывать можно только на себя. Соображаю моментально: скидываю с себя пальтишко, ложусь плашмя на лёд и закидываю один конец рукава Славке.

«Держи!» – кричу. А ему кричать не надо, он уже ухватился за рукав и молча пытается выбраться на лёд. Пыхтя и кряхтя, тяну что есть мочи, но ничего не получается. Недавно только казавшийся прочным, лёд на деле оказывается хрупким и ломается под весом братишки, и тот снова и снова оказывается в воде – того гляди и меня утянет.

Испугался ли я? Испугался, конечно, ведь мне только восемь лет было, а Славка на два года младше. Но не растерялся. Удивительно, как чётко сработала голова. Прошла всего секунда, а мыслей промелькнуло – в день столько не обдумаешь. Время замедлилось и почти остановилось, как в каком-нибудь кадре фантастического фильма, а я рассуждаю, что Славка всем весом на небольшой участок льда давит, поэтому тот и ломается. Надо или уменьшить вес, или увеличить площадь опоры. Представьте себе: ещё в школу не ходил, а будто задачку по физике решаю. Кто надоумил? Осмысливаю: если приподнять братишку и положить на поверхность, возможно, лёд выдержит.

Ползу прямо к краю полыньи, хватаю Славку под мышки и изо всех сил тяну его из воды. Конечно, в моих расчётах оказалась существенная ошибка, я её уже потом, будучи совсем взрослым, признал: свой-то вес надо было тоже учесть, но до того ли было. Славке удалось высунуться из воды по пояс, он лёг на лёд и, цепляясь за меня, выбрался на поверхность. Чуть отдышавшись, мы поползли к берегу. Просто повезло тогда. Но повезло ли? Ведь математика не верит в чудеса, а она говорит, что лёд не мог выдержать такой нагрузки ни при каких условиях. Но это математика не верит в чудо, а я-то верю, и всё мне чудится, что не обошлось здесь без помощи юродивого Ильи. Возможно, он, пока мы за жизнь боролись, снизу лёд поддерживал. Что за юродивый, спросите? Потерпите, о нём будет отдельная история.

Вот так мы со Славкой были испытаны на прочность. Стоим оба на берегу мокрые, дрожим, зуб на зуб не попадает, и нам наконец становится страшно. Но не оттого, что могли утонуть, нет, об этом даже не думаем. Страшно идти домой в таком виде. Ох и попадёт нам от мамы!



Голуби – это птицы. Они летают



9 мая 1945 года



Валя Павлычев оканчивает первый класс, ему девять лет.



Славка задрал голову и уставился в небо чистым, завороженным взглядом, и ярко помнится, какого цвета были его глаза в тот замечательный день. Они были синими-синими. Синими, бело-синими... А я тоже задираю голову, насколько это возможно. На голове, как и у Славки, – видавшая виды пролетарская кепка, и она держится как приклеенная. Подвесь меня за ноги – все равно не слетит. Высоко над трубными крышами Красного Перекопа голуби стремят свой полёт всё выше, и выше, и выше, словно сталинские авиаторы: то сблизятся друг с другом, то разойдутся, часто-часто трепещут крылышками, вдруг зависают, а потом резко пикируют и снова взмывают ввысь, гоняясь друг за дружкой, играя в свои птичьи игры. А над ними – клочки белых облаков, и раскрывшаяся панорама свежего утреннего неба тянет в космические дали наши мальчишеские сердца – глаз не отвести и челюсти не сомкнуть… Ощущение мира и радости. Чудо!

Славка – мой младший брат. Ему было семь, мне – девять, когда мы неожиданно полюбили голубей. Это случилось в самом конце войны. Через забор от нас стоял большой дом, называвшийся ЖАКТом, то есть жилищно-арендным кооперативным товариществом. Там жило семь-восемь семей. Рядом с ЖАКТом размещался ряд сараев, где у каждого хозяина был свой закуток.

Однажды вышли мы со Славкой во двор, смотрим, а на соседний сарай сел голубь. Ну что, наше дело – ловить быстрее. Тем более что мы впервые увидели домашнего голубя-то. Полезли за ним, а он сразу перепорхнул через сарай и исчез где-то. Мы скорее туда. Прибегаем – а там, на земле, кормятся ещё голуби, толкаются друг с дружкой, гукают. И их так мно-о-го! «Ой какие красивые!» – кричит Славка и ручки к ним тянет. А рядом с голубями их хозяин – высокий чернявый парень с живым, весёлым лицом и острым таким взглядом. Худющий, как хорь некормленый, и совсем взрослый. Лет шестнадцать ему было, и уже работал на заводе. Колькой звали. Яростный ярославский голубятник! Колька к нам по-доброму отнёсся. По душе ему были наши восторги-интересы. Смотрим, берёт он удочку и загоняет голубей в сарай, а те послушно топают.

– А когда ты их выпустишь? – спрашиваем его. – Мы ещё не наигрались.

– Завтра в восемь.

– А потом?

Мы выяснили расписание: когда утром, когда вечером. А в выходные он ещё и днём выпускал. По этому графику мы и бегали к голубям, старались не пропускать ни дня. Нам разрешалось подержать их, погладить, покормить, а они, забавные, шумели вокруг нас, хлопали крыльями и лезли друг другу на головы. Бывало, Колька давал нам сразу несколько голубей, мы прятали их под куртки и бегом на стадион. Там мы выпускали птиц. Они взмывали в небо, кружили какое-то время над нами, а потом возвращались домой. Нам это казалось невероятным и даже фантастическим: выпускаешь голубя – лети, дружище, куда хочешь, а он – всегда домой. Возвращаться – добрая примета!



По дворовым правилам



6 сентября 1945 года



Валя Павлычев учится во втором классе. Тем временем, после ядерных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки в августе 1945 года, США стремятся достичь стратегического преимущества в будущей войне против Советского Союза. Американцы инициируют программы по эвакуации германских учёных, специализирующихся на ракетных технологиях, и их семей. Первая группа из семи специалистов прибывает в США, среди них – создатель Фау-2 штурмбаннфюрер СС Вернер фон Браун, которого сегодня называют отцом американской космической программы. Всего гражданство США получают около 1500 учёных, что означает легализацию многих бывших нацистов.



Недалеко от нашего дома стояла Донская церковь. Сначала в ней был склад, потом была пекарня, а потом она долго стояла заброшенной. Однажды голубятники принесли к нашему дому голубей – просто чтобы погонять их. А они полетали и сели на крышу церкви. Видать, их давно не выпускали, и они с непривычки опустились отдохнуть. Мы заметили это и, конечно, всей дворовой ребятнёй побежали туда.

Сашка Кутузов первым полез на церковь. Лезет, а под ним раз – и что-то провалилось, ветхая доска с шумом рухнула вниз. Но он не испугался, и даже не обратил на это внимания, и с ещё большим остервенением полез вверх. Наконец, смотрим, подобрался к птицам совсем близко, осторожно протянул руку к голубке и схватил её. А если поймал одну, дальше уже проще. Он спускается к нам, держит пленницу на вытянутой руке, освобождает ей крыло, чтобы она им хлопала, зазывая подружек. К голубке безбоязненно слетаются остальные голуби, а нам остаётся только собирать их. Одного лишь не удалось поймать. Того, который сел на самый купол церкви. До него никак не добраться было. Мы шугнули его, он несколько кругов дал и домой улетел.

По дворовым правилам голуби считались законной добычей: раз они улетели от хозяев и сели на ничейной территории, никто не виноват. Если бы они вернулись домой, то мы бы за ними не пришли, разумеется. Так у нас появились свои собственные голуби. И разве можно забыть, как бились тогда наши счастливые сердца и глаза горели восторженно!



Илья Юродивый. Заглянем в историю

Так было



Ярославские пруды всегда были культовым местом. Ещё в языческие времена здесь устраивались капища, а в XV в. князь Роман Фёдорович основал рядом Никольский мужской монастырь, или по-другому – Николо-Сковородский монастырь на Глинищах. В мае 1609 г. польские войска во главе с паном Микульским и предателем дворянином Наумовым вторглись в Ярославль. Игумен Николо-Сковородского монастыря Варсонофий с братией и прихожанами укрылись в соборной церкви обители, но враги разграбили её и подожгли монастырь. По преданию, монахов и оставшихся в живых горожан утопили во втором пруду, после чего в нём развелось много рыбы. Как говорил некий христианский богослов, мы же все рыбки: рождаемся в воде и сохраняем жизнь, оставаясь в воде.

В середине XVII века в разрушенном монастыре жил юродивый Илья. Юродивый не юродивый, но он всегда стремился помогать людям. За это его любили, не обижали и даже хлеб на пропитание давали. Однажды он пришёл в город и был чрезвычайно взволнован. Обращаясь к людям, кричал: «Жарко! Жарко!», но горожане не поняли его. На следующий день, 11 июня 1658 года, случился великий пожар, который уничтожил город. В огне погибло много людей. Был такой невыносимый жар, что люди побежали к прудам спасаться, но в воде давили друг друга и тонули. Среди обезумевших жителей самым разумным оказался юродивый: он нашёл лодку и попытался людей спасти, но они были охвачены смертельной паникой, перевернули лодку с Ильёй и самого его утащили на дно. Многие потом, кого не смогли предать земле, нашли приют в монастырском пруду рядом с Ильёй и монахами.

Рассказывают, что с тех пор люди во втором пруду, где были установлены деревянные мостики, тонули с пугающей регулярностью. Случилось, что и я чуть не утонул там. Жарким летом у стока в первый, самый нижний, пруд мы с друзьями развлекались тем, что ныряли в воду. Я нырнул тогда как-то неудачно, ударился башкой о камень и потерял сознание. Один здоровенный парень, на моё счастье, оказался свидетелем происшествия, бросился в воду и вытащил меня. Лет 10–12 мне тогда было. Чуть не ушёл к монахам. Перед тем как удариться, я увидел синий свет, исходящий от камня, потом уже, годы спустя, пришла в голову мысль, что это один из тех синь-камней, на которых в древности устраивались языческие капища. И сейчас в жаркие дни на втором пруду много купальщиков – детей и взрослых. Несмотря на то что многим известна печальная городская легенда, лица людей беззаботны и радостны. Так уж придуманы люди.



Царь-щука



13 мая 1946 года



Валя Павлычев оканчивает второй класс, ему десять лет. В феврале 1946-го создаётся советско-германский ракетный институт «Нордхаузен». Его главным инженером назначают С.П. Королёва. 13 мая 1946 года Совет министров СССР принимает постановление «Вопросы реактивного вооружения». Ставится задача серийного производства баллистических ракет дальнего действия. В Министерстве вооружений создают НИИ-88 – головную организацию по разработке жидкостных ракет.


Рыбачили мы на всех пяти прудах. Снастей тогда у нас не было, поэтому ловили рыбу корзиной. На перетоке стояла плотина. Мы сооружали небольшую запруду и ставили туда корзину. Потом начинали шуметь: бить по воде руками, ногами, палками. Рыба ловилась большая и маленькая. Одуревшая от испугу, сама шла в западню.

При мне была поймана матёрая щука. И это стало великим событием для горожан. Конечно, никаких торжественных заседаний и демонстраций по этому поводу не проводилось, но история о щуке вдруг превратилась в новую городскую легенду, и передавалась она из поколения в поколение на разные лады. При этом размеры пойманной рыбины с каждым пересказом разрастались, поскольку ярославцы были настоящими рыбаками, а настоящий рыбак всегда чуть-чуть да преувеличит. И не потому, что хочет обмануть кого-либо, а потому, что глаза его так устроены.

Но факт заключается в том, что подлинную историю невероятной рыбалки, знали только я и сам удачливый рыбак – дядька, живший на соседней улице. Было что-то забавное в том, что он с завидным постоянством приходил удить на одно и то же место и каждый раз уходил восвояси, ничего не поймавши. Это выглядело как таинственный ритуал. А причина была в том, что однажды он увидел здесь щуку. Она плескалась в воде и гоняла мальков. Рыбак был поражён её гигантскими размерами и вознамерился царь-рыбу изловить. Поймает сначала малька на хлебный мякиш, насадит его на крючок и забрасывает в воду – на живца, значит, хочет взять щуку-то. А рыбина, та на принцип пошла и к живцу вообще не притрагивается.

Протоки на прудах широкие, и рыбак с берега, со стороны школы, далеко закидывал снасти. Видимо, опытный был, так далеко закидывать больше никому не удавалось. Закидывал и садился курить. Ноги у него плохо ходили – видимо, был ранен дядька в войну, поэтому он носил с собой нечто вроде небольшой скамейки. Устроится на ней и курит в ожидании, что щука когда-нибудь клюнет, а она всё не клевала и не клевала, и смысла в великом сидении у пруда никакого не было, ведь покурить можно и в другом месте.

А поймал он щуку при мне и при моём непосредственном участии. Сижу я как-то рядом с ним и наблюдаю за поплавком, интересно мне, должно же когда-нибудь клюнуть. И вдруг глазам своим не верю: красноватый такой поплавок раз – и потонул, потом резко выскочил и куда-то в сторону пошёл. Дядька встрепенулся, сперва долго поднимался на свои плохонькие ножки, встал наконец и как дёрнет леску – подсёк её, рыбу, значит. И потом всё тянет и тянет её, а вытащить не может, она не больно-то и поддаётся.

Он растерялся, не знает, что делать, а потом говорит мне: «Пацан, удочку мою подержи, а я схожу за лодкой». И ушёл. А я что делать и не знаю. Держу удочку, а она то туда, то сюда. Сейчас-то я понимаю, что надо было немножечко приспустить леску, а потом потянуть обратно. Потом опять приспустить. Рыбу надо было измотать, чтобы она устала. Ну, ладно, перетягиваюсь я с ней, смотрю, а дядька притащил лодку и на ней подплывает к месту, где поплавок, и выуживает щуку. Поднимает её. Вот такая вот рыбина! От сих до сих. Пузатая, здоровая. Против тех, которых мы ловили, это бомба. Вся наша улица долго потом гудела: «Щуку поймал!» А дядька радовался как ребёнок и плясал, забыв про свои увечные ноги. И чего бы не плясать, если душа у человека светлая?





Про морду



6 августа 1944 года



Валя Павлычев скоро пойдёт в школу, ему 8 лет



Нарушу хронологию и вернусь на два года назад: вдруг всплыла в памяти история про морду. Она такая.

Помимо щуки, в наших прудах водились окунь и сорожка. Окунь некрупный, а сорожка крупная была. И ещё был линь. Однажды мы со Славкой шли по берегу пруда, противоположному нашему дому. Вода была чистая и прозрачная. Смотрим, а в ней что-то чёрное мечется. А там, оказывается, морду кто-то поставил. «Давай проверим, что там такое», – говорю братишке и спускаюсь по крутому берегу. Славка наверху остался, он же маленький совсем, а там глубина, может быть, с метр. Стал вытягивать морду, а в ней линей уйма. Как затрепещут, прям черти в корыте, испугаться можно. А тут подходит мужик незнакомый, увидел такое богатство и решил отобрать у нас добычу. Я предупредил его: «Только попробуй! Сейчас отец придёт, он тебя своей кручёной верёвкой выпорет». Он как-то сразу успокоился и отступил. «Ладно, ладно…» – говорит. Мужик, наверное, на фабрике работал и торопился на обед, поэтому быстро как-то смирился и слинял. Он слинял, а линь весь нам достался. Я поднялся к Славке, подтянул за собой морду, и мы много рыбин оттуда вытащили. Майки с себя сняли и в них улов сложили. А морду я снова на место поставил: пусть линь ещё ловится.

Рыбу домой принесли, а мама всплеснула руками и спрашивает: «О, да где вы наловили такую рыбу?» Мы улыбаемся только и молчим. Мать нажарила целую сковородку, и мы всё втроём съели, а оставшуюся рыбу я попросил отцу отнести. Отец тогда сидел в Ярославле, а позже его перевели на Толгу – посёлок такой. Люди ведь тоже как рыбы, и их нет-нет да и ловят ловцы человеков. Мать к отцу часто ходила, передачи передавала всякие. Сготовит чего-нибудь и ему отнесёт. Вот такая в Ярославле рыбалка была.





Колотушка ты безграмотная



Так было.



Отец с матерью жили дружно, но иногда могли и поспорить. Бывало, в такие моменты отец и попрекнёт маму незлобно: «Колотушка ты безграмотная». У неё же всего два класса образования. И вот они бранятся, значит, и она ему в ответ:

– А ты больно грамотный!

– Да, я грамотный, – взвивается отец. – Я писать и читать быстро умею. А ты нет!

– Что-то я не видела, чтобы ты когда-нибудь читал, – улыбается мать.

Маму звали Фаина Николаевна. В отличие от отца, она была не строгой, а тёплой и ласковой. Меня она называла Вахой. У неё даже стишок такой был: «Ваха-кудаха». Физически она была крепкой и выносливой. Дожила до девяноста лет и даже в преклонном возрасте продолжала работать на огороде.

Отец был человек неглупый, хотя и малообразованный. Другой раз меня поражало, как у него кумпол варил. Помню, я в институте учился, когда он предсказал: «Вот увидишь, Советский Союз распадётся, и первыми прибалты уйдут и Украина». Я говорю: «Ты что это вообразил?» – и хлопаю себя по ушам, чтобы выдумки его не слушать. Большинство людей стараются не слышать неприятных слов и не замечать неприятных картин. И я был таким. Это защитная реакция психики, которая не терпит противоречий. Вроде бы организм проявляет заботу, но в результате трусливые люди избегают конфликтов, не решают проблемы и проживают невзрачную, бедную событиями жизнь. Каждый делает свой выбор. Отец мой не терпел несправедливости и, как Лев Толстой, не мог молчать, за что и поплатился, потому и беду на себя накликал. Но для него это был осознанный выбор. Он был сыном плотника и всегда думал о судьбе страны. Тогда государство принадлежало народу, и это определяло его мировоззрение.

Тем, кто жил в своём доме, в войну было полегче: всё же было своё хозяйство, огород. Первые два года у нас корова была, а потом стало трудно с сеном, и мать больше не могла её держать. Какое-то время были куры, но их постепенно съели. Летом мама готовила свекольники из свекольной ботвы. Сахар, соль и спички были в дефиците.

После войны отца освободили, он много и тяжело работал: восемь часов в фотоателье, а потом ещё и дома по хозяйству. Соседи невзлюбили его за чрезмерное усердие.

– Ну ты посмотри, как люди живут, – говорил мне отец. – Так жить нельзя! Куда ни приди, везде пьют. Что, кроме пьянки, заняться им, что ли, нечем? Взгляни на наших соседей. С работы придут – и ничего не делают. И ещё злобно на нас поглядывают, оттого что мы постоянно заняты. А у нас корова, свинья, птица – нам некогда прохлаждаться. «Мы отдыхаем, – плюются они в нашу сторону, – а этим всё мало». Ну как это можно понять трезвым умом-разумом? А как жить-то? Если у меня двое детей, а образования нет, ну, значит, держим скотину. И это правильно! Как же такое люди допустили, что беструдие стало нормой, а работа ради своей семьи осуждается? Знаешь, Валя, жизнь надо менять, иначе она поменяет тебя.

Позже, когда я работал на производстве и занимал руководящие должности, я часто вспоминал переживания отца. Постепенно я научился не реагировать на оскорбления и сплетни. Я строил свою жизнь так, чтобы никто не мог навредить мне или делу, которому я служил. Строил сам, ведь я не только крестьянский сын, но и внук плотника.

Будучи пацаном, да и когда в институте учился, я не очень понимал отца. Когда сам-то немножко подрос, когда побольше стало мозгов в голове, то удивился тому, как отец настаивал на моём высшем образовании. Он буквально вытрясал из меня душу, заставляя учиться! А я не хотел. «Не буду!» – кричал я и убегал. Окончив школу и институт, я осознал, каким идиотом был и сколько крови отцу попортил. А он тяжело работал и всякую копейку сберегал, чтобы оплатить моё обучение. Тогда же школы платные были с седьмого класса. Это оправдывалось временем: стране не хватало рабочих рук, ведь двадцать миллионов на войне погибло. Поэтому с 12 лет детей отправляли на фабрично-заводское обучение, чтобы они как можно раньше осваивали рабочие профессии.

Позже я откровенно восхищался своим отцом. Простой деревенский человек, который никогда газет не выписывал, откуда у него рождались такие глубокие мысли? Правда, дома был репродуктор, чёрный такой, слушали по нему радиопередачи. А так ничего же, кроме скотины, не было. В конце осени родители её забивали, часть оставляли себе, а остальное продавали на рынке. Только так в семье появлялись деньги, другого пути не было.

Мама, несмотря на то что работала тяжело и много, а вполне даже может быть, что и благодаря этому, оставалась привлекательной женщиной. До войны она трудилась на фабрике «Североход», которая производила обувь. С началом войны с фабрики пришлось уйти, поскольку мы со Славкой были маленькими и в школу ещё не ходили, а отец в тюрьме сидел. Его ещё в 1941 году забрали. Такое ощущение, что тогда все сидели. Если кто-то не сидел, то стоило спросить почему. «А за что же его забрали?» – спрашиваю я себя сейчас. И единственный ответ такой: язык у него был длинным. Он же всегда и везде политиков ругал, говорил: «Сколько людей загубили!» А в то время об этом мало кто что-либо знал или слышал. Люди, которые имели образование и сидели на должностных местах, те, конечно, ещё могли знать. В их кругах, наверное, что-то и обсуждалось. Но мы, простые люди, ничего не знали. Отец был практически изолирован от политики. Кто он такой? Мужик, и только. Откуда в нем взялось столько знаний? После того как пострадал, он никакой злобы ни на кого не держал и считал правильным придерживаться законов и обычаев родной страны и, зарабатывая на хлеб наш насущный, руководствовался только благоразумными и чуждыми крайностей мнениями, выработанными в простом народе. Я и сам, повзрослев, стал понимать, что любая крайность плоха, если она разрушает, а не созидает. Интуиция ли это или это передалось мне от отца? Скорее всего, и то, и другое.





Смертельные игры, в которые играют дети



1948 год



Вале Павлычеву 12 лет. 30 марта 1948 года Постановлением Совета Министров СССР была определена программа создания нефтехимического комбината № 18, с которым Валентин Николаевич свяжет всю свою жизнь. Но пока он об этом, разумеется, не знает.



Когда не гоняли голубей, мы играли в разные интересные игры. Летом – в футбол, разделяясь на команды по улицам. Зимой – в хоккей. Бывало, и дрались улица на улицу. Это напоминало деревенские кулачные бои, издревле распространённые на Руси. Только мы дрались по-идиотски, вооружившись палками, железными дубинками и кастетами. Дурни были. Ведь ударишь в висок – и насмерть. Разве же это дело?

Жили мы на Второй Овинной, улица наша была короткой, и ребятни на ней было немного. Поэтому мы держались вместе с ребятами с Первой Овинной. А потом, когда бабушка умерла, семья наша перебралась в Забелицы. Но это случилось позже, когда мы уже оканчивали школу.

За прудами находилась Лесная улица, где жили четыре еврейские семьи, а также ляховичи и семейство бандюков. Овинские часто играли в футбол с лесными и обычно побеждали их. А лесные играли с ребятами из Крестов, где сейчас расположен Ярославский нефтеперерабатывающий завод. Крестовские тоже обыгрывали лесных, и нам захотелось сразиться с ними. Выбрали поле за Московским вокзалом. Взяли с собой мяч и вооружились как следует. Мало ли, проиграют, а потом от обиды затеют драку. Сыграли мы вничью, поэтому разошлись мирно. Потом ещё раз сыграли, и постепенно между нами завязалась дружба. В какой-то момент мы предложили крестовским ребятам разводить голубей. Им это было проще сделать, потому что рядом находилась деревня, где можно было достать корм бесплатно или за небольшую плату. Нам же приходилось всё покупать. И они тогда голубями «заразились» на всю оставшуюся жизнь.

После войны особенно популярной стала игра в шары. Шары были деревянные, размером с небольшой мяч. Игроки пинали их ногами. По жребию кто-то ставил свой шар метров за двадцать, а остальные по очереди пытались попасть в него или в любой другой шар на той же линии или за ней. Если удавалось попасть, с хозяина при игре на деньги причитался рубль. Мы же, пацаны, играли на конфетные обёртки, на фантики. Конфет мы не знали, а обёртки были невыразимо красивые, привлекательные. Я играл хорошо, часто попадал деревянным шаром по целям, поэтому у меня было много фантиков. Но моя мама всё время их выбрасывала. Я с большим трудом добывал их, а она просто брала и выбрасывала в мусор. До слёз доходило. А нам же нравились фирменные обёртки типа «Каравана»… Жизнь такая была ребячья, чего уж там.



Десерт



Сентябрь 1949 года



Валя Павлычев учится в шестом классе, ему 13 лет. Тем временем 7 июля 1949 года рабочий поселок Новостройка Башкирской АССР, где жили строители комбината № 18, получил новое имя – Салават.



После шестого класса несколько моих сверстников ушли в ФЗО. Вечером, когда их занятия заканчивались, после ужина они возвращались домой. Встретишь такого во дворе, а он не в тряпье, как некоторые, а в солидной серой форме, смотрит на тебя с гордостью сверху вниз, как Александр Македонский со своего коня Буцефала. Пытаешься сбить с него спесь и спрашиваешь:

– Сколько времени, Ваня?

А он вскинет красиво локоток, чтобы обнажилось запястье, а на запястье, конечно, никаких часов не наблюдается, и отвечает с деланой важностью:

– Пять минут, как свистнули, без пяти, как ищут.

И тут мы хохочем азартно и долго, после чего глядишь, а Ваня всё тот же свой дворовый пацан, с которым можно погонять мяч. Но теперь он, конечно, в футболе мне не ровня, потому что я босиком, а у него на ногах крепкие ботиночки. А как вы думаете, для чего нужны ботинки мальчишке? С чего такое неуёмное желание владеть ими? Да чтобы в футбол играть, конечно! Удар по мячу ботинком практически неотразим и разбивает лицо вратаря вдребезги.

Так вот, фзошники просыпаются утром и идут на завтрак, дальше, значит, обед, полдник и ужин. А в обед ещё десерт дают. Я тогда от них впервые услышал слово «десерт» и спрашиваю: «А что это такое?» Мне говорят: ну, десертом может быть кисель или чай. Чай тогда вроде доступен был, я и говорю: «А что чай-то десертом называть?» Сам думаю: «Врут, наверное, скрывают что-то. Десерт – наверняка нечто невероятно вкусное». И так мне захотелось попробовать этот загадочный десерт, что даже сон потерял: лежу ночью в постели и о десерте думаю, хотя представить его никак не могу.

Мальчишки из ФЗО быстро взрослели и отдалялись от нас. Наше общение сокращалось, и это меня печалило. Я всегда считал себя стадным «животным» и привык вертеться в огромном коллективе. Мне прям очень хотелось учиться в ФЗО, но для этого надо было получить разрешение родителей. Но они почему-то воспротивились моему желанию, просто встали на дыбы и ничего не хотели понимать. А ведь, казалось бы, всё просто: я ухожу в ФЗО – и семье сразу становится легче, меня одевает и кормит государство, а главное – за школу не надо платить. Я бы начал зарабатывать и приносить деньги домой. Ну что в этом плохого, мама и папа?



Что ты дурака валяешь?



Октябрь 1949 года



Валя Павлычев учится в шестом классе, ему 13 лет.



Когда вселенская тоска полностью завладела мной, я перестал учиться. Учителя начали ставить двойки, даже те, кого я любил и не хотел обидеть. Математички, например, те всегда в меня верили, химичка меня любила, а Штурмовик – это отдельная песня, чуть позже расскажу.

Математичек было две. Екатерина Вячеславовна была у нас ещё и классным руководителем. А в 6 классе Мария появилась, то есть Мария Васильевна, – такая строгая и требовательная конь-баба. Когда отец пришёл в школу, она сразу сказала: «Нечего ему дурака валять, он способный, пусть учится!» Я тогда дружил с Лёшей, второгодником, он и в ФЗО не рвался, и в школе учиться не хотел. Марья и говорит: «Разве вашего сына с этим Лёшей сравнишь?! Этот соображает, а тот нет. Учиться надо ему, учиться». Отец был тронут словами учителей и вернулся домой с твёрдым решением, что я должен окончить школу. Вообще не стал ругать меня, как ожидалось. «Что ты дурака валяешь? Учителя-то в тебя верят», – мягко сказал он.

А я на занятия не ходил даже. Утром встаю, одеваюсь, будто в школу собираюсь, а сам ухожу на пруд и лежу там, о десерте мечтаю. За это попадало, конечно, но что толку? Однажды отец не выдержал и наказал меня – один-единственный раз в моей жизни. Всыпал верёвкой. Это была жёсткая витая верёвка, вполне подходящая для таких случаев. Отхлестал от души, приговаривая: «Десерт говоришь? Вот тебе десерт! Только мучаюсь с тобой!» Обидно было. С отцом всегда отношения натянутые были. Это позже, когда я повзрослел и стал соображать чуть-чуть, я понял, что не обижаться надо было, а молиться на него. Он был единственным, кто зарабатывал деньги для семьи и содержал нас. Он старался направить меня и брата на правильный путь.

Прости меня, папа. Ты знаешь, что я был глуп тогда. Знаешь и всё понимаешь. Понимаешь, что все эти шалости были из-за моего детского желания получить десерт. Прими эти запоздалые извинения, я очень люблю тебя, папа. Прости!



Всё, что было, всё, что ныло…



1951 год



Вале Павлычеву 15 лет. Тем временем 22 июля 1951 года собаки Дезик и Цыган на геофизической ракете В1-В преодолели линию Кармана и возвратились живыми. Это был успех.



Воровских дел у нас было немного, но голубей мы воровали раза два или три. Последняя авантюра могла закончиться плачевно. Провернули мы её со Стаськой Носовым, сыном депутата и партийца. Мне и сейчас страшно подумать, чем могло нам всё это аукнуться.

Украли мы голубей у взрослых ребят, серьёзных и отчаянных хулиганов. Поздним летним вечером четверо парней, хозяев голубятни, сидели с девчонками на лавке перед своим домом на улице Лесной, балагурили с ними о чём-то, время от времени бренчали на гитаре и вразнобой орали душещипательные песенки:



Всё, что было, всё, что ныло,
Всё давным-давно уплыло…
Только ты, моя гитара,
Прежним звоном хороша.


Голубятня их сразу за домом была, а голубей держали в подвале. Стасик не случайно носил фамилию Носов: он сунул нос не в своё дело и спёр голубей прямо под носом бравых парней. Воспользовавшись темнотой, Стаська перемахнул через забор и бесшумным котом пробрался в подвал. Я стоял с внешней стороны забора и принимал от него голубей. Вынесли всех, даже на развод ни одного не оставили.

Парни, конечно же, быстро вычислили похитителей. Но не пойман – не вор. Правда, большинство голубей к ним скоро вернулись. Они были хорошо выученные и налётанные, да и жили мы недалеко. Стоило птицам высоко подняться – и было видно их старое жилище.

Не дай бог нас бы заметили! И бог не дал. Поймай они нас – изметелили бы вдрызг! Они же были старше нас лет на пять. Мы-то ещё в школе учились, а они уже работали. Изуродовали бы просто.

Бывало, что и у меня голубей крали. И украл-то мой хороший приятель Славка Максимов. Мы сначала были с ним в дружбе, а потом как-то разошлись: я поступил в институт, а он не стал учиться, работать пошёл. Случилось так, что мы только что переехали в бабкин дом в Забелицах, а наши полдома на Овинной стояли закрытыми. Голуби там оставались. Прознали, что мы там не живём. И в одну зимнюю ночь залезли на чердак, сломали дверь и голубей утащили. Поначалу я только предполагал, кто это мог быть, а весной прилетела голубка – вернулась на прежнее место. Но поскольку мне уже некогда было заниматься птицами, я её шугнул и проследил, куда полетела. Она полетела к Славке.

Она возвращалась потом не раз. Когда у неё выросли птенцы, она прилетела с голубем. Окно было открыто, и они зашли в голубятник, осмотрели его. Наверное, голубка показывала своему супругу родные места. Много позже, когда я сам приезжал с внуком Вадимом в Ярославль и рассказывал ему, где жил, я про эту голубку вспомнил.



Байка к месту: Зубровка



2005 год, Искино



Голубятники – люди странные. А иногда и очень странные. Я, например, сейчас люблю, красивых голубей. А в своё время мне было важно, чтобы они здорово летали. Однако в этом столько неудобства: жди-пожди, когда твои голуби налетаются и сядут. Таких летом, часов в шесть-семь вечера, можно и не гонять, потому что могут остаться на ночь. Другой их недостаток: когда тучи низко, они уходят за них. А тучи-то движутся, и голуби теряют ориентир и улетают вместе с тучами. Потом, когда начинает проясняться, некоторые возвращаются, но большинство теряется. Голуби отличаются ещё и по лёту: есть те, которые кругами ходят, а есть «бабочки», которые стоят столбом над голубятней. Уйдут вверх – бывает, и не видно их, а стоят часами. Среди высоколётных бабочек есть разновидности, которые могут мелкими кружочками заворачиваться.

У меня были пермские гривуны. Они вроде некрасивые, грубо сложенные, но летают здорово – по четыре-пять, а то и восемь часов. Летают долго и высоко. Многие гордятся такими птицами, мол, летают долго и высоко, но мне не кажется, что это очень хорошо: заберутся на много часов вверх, за облака, и ты их не видишь. И что делать потом? Уходишь домой.

Вот у меня был случай такой уже много позже, когда собственным домом жил: откуда-то из-под Белореченска приехал незнакомый мужик. Лет сорока, в сером пиджаке. Видать, только-только стал голубями интересоваться. Приехал и спрашивает:

– У вас голуби есть?

– Есть, – отвечаю.

– А какой породы?

– Пермские гривуны.

– А можете мне продать?

Я говорю:

– Больших не могу, самому нужны, а другие только ещё вылупились. Маленьких-то как я тебе отдам? Перемрут.

– А много их там?

– Четверо.

– Можно я за ними через месяц приеду?

– Через месяц не можно, а через два приезжай, я тебе их оставлю.

Мужик согласился, глаза вниз опустил, стал пылинки с пиджака стряхивать, а потом нерешительно, словно боялся, что откажут, спросил:

– Покажешь, как твои большие летают?

А мне что, жалко? Отчего же не показать, если хороший человек просит? Голуби-то мои натренированные были. Не надо ни свистеть, ни вспугивать, только леток открыл, и они в него пух-пух-пух – как из пулемёта. А тот глаза открыл шире некуда и только ресницами удивлённо хлопает.

Я уже думал, что все вылетели, как тут ещё один вылез. На конёк вспорхнул и сидит, на солнышке греется.

– Шугни его, – говорит мужик в пиджаке, – пусть других догоняет.

– Зачем его пугать-то? Он сейчас поймёт, что свободен, и полетит.

Так и случилось. Мужик удовлетворённо кивнул. Человек-то он хороший, я это как-то сразу понял, разговорчивый и такой уважительный.

– А сколько они будут летать? – спрашивает.

– Стоять ждать, что ли, будешь, пока сядут?

– А чё?

– Да ничё, часов шесть пройдёт. Пойдём тогда в дом, хоть чаю выпьешь.

Зашли, значит, я и спрашиваю:

– А ты, может быть, и выпьешь?

Смотрю, в глазах мужика жизни как-то прибавилось, но виду не подаёт, что хочет. Сразу ясно – интеллигент, не зря в институтах учился. Школа жизни, выдержка и всё такое. Пиджак одёрнул и говорит:

– Выпить оно, конечно, можно, но я ведь не знаю, придёт за мной машина или нет. Если не придёт, то чего бы ни выпить, а если придёт… Ладно, давай!

Я сам почти не пью, только для компании держу водку-то, для поддержания разговора. Достал «Зубровку», распечатал, с ним по стопочке выпили.

– И когда теперь голуби сядут? – спрашивает. – Когда вернутся?

– Вот за тобой машина придёт, до дома доедешь, значит, к этому времени и сядут, – отвечаю. 

– А можно тех четырёх посмотреть?

Я ему показал гнездо, он внимательно всё осмотрел, и у меня на душе потеплело, не от зубровки, нет, от того, как он это делал. Просто чувствую, наш человек, голубятник, эдакий большой мальчишка – большой и восторженный.

Прошло два месяца, я и не вспоминал о нём. Думал, что и он, наверное, забыл, не помнит. Как-то мы с ним даже не познакомились. Вроде и выпили вместе, а как друг друга звать, и не спросили. Бывает так: сразу не спросишь, а потом вроде и неудобно, уже поздно знакомиться. И вдруг является тот мужик в сером пиджаке, только теперь он в белой запылённой рубашке с закатанными рукавами, поэтому я его не сразу узнал.

– Здравствуйте! – говорит мужик с закатанными рукавами и руку ко мне тянет. – Я приехал за голубями.

Пожимаю руку, глаза прищуриваю, пытаясь узнать.

– За какими голубями?

– Ты чё, забыл, что ли?

– Нет, не забыл, – отвечаю автоматически, – а сам всё ещё пытаюсь припомнить.

Наконец сообразил и вынес ему трёх голубей. Он вскинул на меня глазища:

– А где четвёртый?

– Четвёртого нет. Вылез однажды на конёк крыши, а тут ястреб. Хищник.

Мужик расстроился, на приступок сел, голову руками обхватил.

– Как жаль, как жаль! Как же мне теперь быть?

Смотрю, мужик серьёзно расстроился, словно в четвёртом голубе весь смысл его жизни заключается. Я такого не ожидал, растерялся, пытаюсь утешить:

– Может, другие будут, ты ещё приезжай…

Достал початую бутылку «Зубровки», по стопочкам разлил.

– Всё та же бутылка? – удивился мужик. – А от каких родителей другие голуби будут?

– Ты же видел, у меня все такие.

Приехал ещё раз и ещё четырёх забрал. Спрашиваю:

– А как те?

– Во! – говорит и поднимает большой палец вверх. – Летают лучше, чем едят!

Достал я всё ту же бутыль «Зубровки», и мы её наконец-то прикончили.



Штурмовик – это человек. Он хороший



24 марта 1952 года



Валя Павлычев по дурости просидел в шестом классе два года. Хотя, почему «по дурости»? Это был его каприз. В седьмом классе ему 16 лет.



Штурмовик – это такой человек по фамилии Чеботаренко, который в моей судьбе сыграл большую роль. Он преподавал в то время рисование и черчение в нашей школе. Я до сих пор не умею рисовать и абсолютно не могу чертить. Но это не его «заслуга», конечно. Вот не вложила в меня природа таких задатков, и всё тут. Винить-то некого.

Так вот, Штурмовик, он, надо сказать, вроде моего отца был. Он полковник или подполковник по армейскому званию, а жена его, Александра Ивановна Кочеткова, толстая такая была, за что я её прозвал Квашнёй. Преподавала она у нас географию. Квашню я не любил, и она мне отвечала взаимностью. Уроки её были скучны, и единственная четвёрка в моём отличном аттестате, естественно, по географии. А Штурмовика я уважал.

Работали мы с ним так: он задаёт уроки, а я, как обычно, ничего не делаю – в результате в дневнике кол. Вначале двойки были, потом, значит, колы пошли. А я ведь не дурак, смотрю в дневник и думаю: «Хитрый ты мужик, Штурмовик, ты ведь специально не двойки ставишь, а колы. Это для того, чтобы потом их на четвёрки переправить можно было? Ведь так?» Вроде как шанс даёт, сигналы посылает, как Сталин Трумэну. Другому бы я такое не простил, гордый был, задиристый, не привык, чтобы, значит, меня жалели. Но Штурмовика уважал. Тут ещё и отец. Увидит дневник, посмотрит сурово и ничего не скажет. Тягостно это, лучше бы ругал.

Штурмовик цепким был и всегда меня держал на прицеле. Другой раз после уроков оставит, возится со мной, но всё безрезультатно. А я в то время в русский хоккей играл, то есть в хоккей с мячом, если кто не понимает. А организаторы турниров бестолковые были и не считались со школьным расписанием уроков. И вот должен состояться важный матч, и, возможно, черчение мне придётся пропустить. Надо отпрашиваться, а я двоечник. Разве Штурмовик отпустит?

Сижу накануне матча на уроке и ёрзаю, всё не решаюсь сказать. Штурмовик это заметил.

– Что с тобой, Валя?

Я говорю:

– Александр Васильевич, можно, я завтра на урок не приду?

– А что стряслось?

Я говорю:

– Хоккей завтра.

– И-и-и?

– И если меня не будет, не состоится игра.

– С чего ты взял, что не состоится? Обойдутся как-нибудь без тебя.

– Не обойдутся, Александр Васильевич, я на воротах стою, замены нет.

Он пристально на меня посмотрел, руку в полусгибе перед собой поднял. Смотрю – пальцы сжимаются в крепкий кулак. Думаю, такой спокойный всегда Штурмовик, а кумпол таким кулаком снести может, тяжело будет играть в хоккей без кумпола-то.

Но пронесло. Разжимает Штурмовик пальцы, тарабанит ими себе по виску и говорит:

– Ты прав, Валя, в хоккее вратарь отвечает за результат всей команды. Вратарю нельзя ошибаться, потому что его ошибка – это гол.

Разворачивается и идёт к доске.

Мы учились тогда во вторую смену, а матч был до обеда. В результате я успел и отыграть, и в школу прийти. Только пришёл не совсем в форме: во время игры правый крайний нападающий соперника пробил нашу защиту и от души двинул по мячу своей клюкой. У меня реакция прекрасная была, я сразу сориентировался, но в этот момент кто-то за моими воротами крикнул: «Лови!» Я машинально обернулся на крик, и расстояние между моими ладонями на миг оказалось больше, чем мяч. Мяч ширкнул по руковицам и всей мощью удара влетел в глаз. Я прихожу в класс, а у меня вокруг глаза всё синее, смотреть страшно.

Ребята посочувствовали, а Штурмовик никак не отреагировал: ну, пришёл мальчишка с фингалом на урок и пришёл. Что тут такого? Обычное дело, все так ходят. Только спросил:

– Что? Проиграли?

– Проиграли 2:1.

– Держись, бывает.

Тогда он меня после уроков оставил поговорить. Видит, что по другим-то предметам у меня всё нормально и только с черчением проблемы.

– Ведь ты же будешь работать инженером, – говорит. Откуда он знал? – Ты пойми, без чертежей инженеру делать нечего.

Отвечаю ему:

– Я буду технологом. – Откуда я знал?

– Технолог тоже обязан чертежи читать.

И он всерьёз взялся за меня, стал ходить к нам домой. Ему это надо было? Родители-то и так еле меня в школу пристроили, а тут опять учитель ходит. Одно расстройство. А Штурмовик, побывавши у нас, смекнул, что у меня голуби есть, и советует родителям:

– Давайте-ка прижмём его голубями. Не разрешайте ему голубей держать, тогда будет учиться.

Самого совета я не слышал, конечно, просто догадался по последствиям. Это было нечестно, такого подвоха от Штурмовика я не ожидал. Что делать? Сижу, чешу в репе, ситуацию надо как-то менять. А у меня друг был Броня Шишкин, он чертил неплохо и всегда получал пятёрки. И вот какую технологию я придумал. Сданные работы Штурмовик проверит – и раздаёт обратно. И тогда я беру отличные Бронькины работы, копирую их на оконном стекле и на следующем уроке показываю Штурмовику. Он смотрит, ставит пять или четыре в зависимости от того, измазюкал я чертёж или нет. О коварной проделке, ясно дело, догадался сразу же, но виду не подал. С тех пор в моём дневнике напротив графы «черчение» оценки стали поразнообразнее: два-два, кол, пять-пять, четыре, два-два, кол, пять-пять, четыре… В общем, так я наладил работу через стекло, а Штурмовик с этим смирился.

Много лет спустя дочка Любаша нашла мой старый дневник на чердаке у бабули. Показывает мне и спрашивает: «А что, у тебя в школе двойки да колы были?» Пришлось оправдываться. Говорю: «Это же только по черчению. А по остальным-то предметам пятёрки!»



Химия и жизнь



1952 год



В то время учитель был в авторитете. Не то что сейчас. Его все уважали. Детвора, конечно, побаивалась, когда он говорил: «Ну-ка скажи маме, чтобы завтра пришла ко мне в школу!» Хороших последствий это никому не сулило: ни маме, ни её шаловливому отпрыску. Сулило испорченный вечер, вздохи и упрёки, а часто и профилактическое лечение витамином «Р», то есть ремнём.

Галина Дмитриевна Колесникова, мой школьный преподаватель химии, была настоящим профессионалом. Она была высокой, с русыми волосами и очень симпатичной. Красота типично русская. Умела ладить с детьми, это было её призванием. Строгая ли была? Разумеется, строгая! Детей люби, а шалостям не потакай. Она как-то очень хорошо и понятно объясняла уроки, с ней всегда было интересно. И я моментально схватывал материал. Даже в учебник не всегда заглядывал, а на уроках отвечал без всяких затруднений. Галина Дмитриевна относилась ко мне с теплотой, и, кроме пятёрок, я от неё ничего не получал.

Повлияло ли это на мой выбор профессии? В какой-то степени да, повлияло. В школе давали лишь азы химии, но у меня тогда словно в голове что-то щёлкнуло, и я почувствовал, что химия – это моё, химия – это интересно. Я всегда вспоминаю добром мою учительницу. И не только её. Поначалу у меня не было желания учиться. Но ведь кто-то разглядел во мне таланты и терпеливо работал со мной, не отказывался от меня, несмотря на моё сопротивление. Моя судьба практически решилась учителями, и я состоялся во многом благодаря им. Быть учителем – это очень благородно и ответственно, я так считаю.

Во время учебы в вузе я проходил практику на заводе Менделеева. Есть такой под Ярославлем. Там когда-то у Дмитрия Ивановича лаборатория была.

Смотрю, как раз в одной из таких лабораторий в беспорядке собраны различные масла, которые выпускает завод. А завод в то время перерабатывал одну лишь эмбинскую нефть. Только из неё можно было получить такую гамму масел. Я набрался наглости, подошёл к заведующему лабораторией и попросил:

– А можно мне образцов масел набрать, и чтобы они запаянными были в пробирках, иначе разольются? И чтобы в штатив их можно было поставить.

– Кому-то можно, а кому-то и нет, – отвечает заведующий лабораторией, высокий серьёзный мужик в чёрных уродливых очках, и внимательно так на меня поглядывает. – А зачем тебе это надо?

– Я бы хотел школе подарить.

Он не удивился. А может быть, и удивился, только виду не подал.

– Ладно, – говорит, – я тебе всё сделаю.

У меня ещё нахальства хватило спросить:

– А как скоро это можно получить, а то у меня через три дня практика заканчивается?

Заведующий лабораторией взглянул на меня с лёгкой улыбкой:

– Успеем, заходи.

И мне всё сделали, как я хотел, и даже в коробочку упаковали. Я сходил в школу и подарил этот набор Галине Дмитриевне. Она обрадовалась ему, как девочка новой кукле, и с гордостью показывала всем: «Смотрите, что мне подарили!»



Математичка и любовный треугольник



Апрель 1952 года



Валя Павлычев учится в седьмом классе. Ему 16 лет.



Ещё одна любимая учительница – математичка, наша классная руководительница Екатерина Вячеславовна Уткина. Она в то время была очень молодой и очень строгой. Но строгость нас не особо смущала, и звали мы её Катей, конечно. Так было принято звать учителей за глаза только по имени. Она отлично математику преподавала. Я её любил, а она меня, прямо сказать, не очень. Это меня не обижало, но было немного обидно. Я старался изо всех сил, а она почему-то предпочитала Женьку Маршалова. Ну, не «почему-то», конечно, а потому, что он был лучшим математиком школы. А Женька был к ней равнодушен. Вот такой математический любовный треугольник.

Я сидел на второй парте, а Женька – на третьей, позади меня. Она смотрела на него через меня, и как тут не ревновать? И вот однажды задала Катя на дом одну задачку, не простую, а сложную. Я вернулся из школы, поел и думаю: «Ну-ка, попробую её решить! А вдруг?» Или вот так: «А что будет, если я решу эту задачку? Изменит она отношение ко мне или нет?» О, нет, это, похоже, перебор, так думать я тогда не смел, но всё же мысли не давали покоя. Как ни крутил я эту задачку, у меня ничего не получалось. Бросил наконец безнадёжное занятие и отправился спать. Вдруг ночью глаза открываю, оттого что мысли шевелятся, прям в трусах подбегаю к столу с исчирканными листочками, раз-раз-раз – написал ответ, обратно в кровать бух – и спать.

Проснулся, позавтракал. В дверь вошёл мой лучший друг Колька Шишунов. Он жил дальше, поэтому по пути в школу всегда заходил за мной. Колька был отличным парнем. Главная его особенность – он никогда не унывал. Ни в каких ситуациях. Трудности, казалось, его не страшили, а, наоборот, раззадоривали. Со стороны казалось, что он легко решал проблемы. В этом я старался ему подражать. А для чего ещё нужна дружба, если не перенимать лучшие качества друг у друга?

У нас с ним было много общего, несмотря на то что мы были разными. Я любил играть в подвижные игры – в русский хоккей и в футбол, а он не любил всё это и ни в русский хоккей, ни в футбол не играл. Но он был такой славный парень, рассудительный, ненавязчивый. Мы с ним слушали одну и ту же музыку и ходили к одним и тем же девчонкам. Просто так ходили, без всякой задней мысли, если что.

Я спросил Кольку:

– Задачку решил?

– Нет, – говорит, – не по зубам.

Думаю: «Да, ну и дела, даже Колька не осилил, куда уж мне». Говорю печально:

– Коль, а я решил, только сам не понимаю как. Знаю ответ, но не помню решения.

Приходим в школу, начинается урок, Катя отмечает присутствующих и потом первым делом спрашивает:

– Ну, кто решил задачу?

Все молчат. Она с надеждой смотрит на Женьку.

– А у тебя как?

А я успел Женьке сказать, что нашёл ответ, вот он и говорит:

– Я не решил.

– Почему? – удивляется Катя.

– Времени не было.

– И что, так никто и не решил?

Женька на весь класс:

– Почему никто? Валентин вон решил.

Она с сомнением посмотрела на меня:

– Иди к доске.

Я к доске вышел, мелом написал всё, что помнил.

Катя говорит:

– Садись, пять.

Вот такая история. Потом-то я сообразил, как решил. Хотите, расскажу? Но для этого надо сначала саму задачку вспомнить, а я её, как назло, подзабыл. Поэтому поверьте на слово. А может, вы другое хотите узнать – полюбила ли меня Катя? Нет, она так же продолжала любить Женьку Маршалова, хотя и к моей персоне относилась с тех пор неплохо. Только мне вдруг после той пятёрки не до Кати стало, потому что неожиданно я полюбил сам предмет – математику. В принципе, так с детьми и бывает: если им нравится учитель, нравятся и уроки, и наоборот – географию я до сих пор недолюбливаю, а всё потому, что вела её Квашня.



Аля Маевская и её подруга Таня



22 февраля 1953 года



Валя Павлычев повзрослел, и пора его называть Валентином. Учится он в восьмом классе, ему 17 лет.



С Таней я познакомился, когда учился в восьмом классе. Она была младше меня на год, училась в 32-й школе, а я к тому времени – в 40-й. А познакомила нас девочка, которая жила в одном доме с моим другом Игорем Грибовым, имевшим целых два прозвища – Матильда и Папирта. Звали её Альбина Маевская или коротко – Аля. К Игорю я часто ходил и часто сталкивался с ней во дворе, а вскоре и подружился. В семье Альбины было всё непросто: отец сидел и только что вернулся из мест не столь отдалённых. В те годы многие люди оказывались за решёткой, часто по незначительным причинам, но общественное мнение, увы, не разбиралось в деталях и осуждало всех подряд. Альбининого отца я хорошо запомнил: худющий и костлявый, как все зэки, Константином звали. Помню также, что он не одобрял мои отношения с дочерью.

Кстати, много лет спустя, когда я работал главным инженером в Салавате, я получил неожиданную весточку от Альбины. У меня сложились хорошие отношения с Жанной Абрамовной Евдокимовой. Она кандидат наук, работала в нашем научно-исследовательском центре. К тому времени я тоже был кандидатом наук. У Жанны Абрамовны начались проблемы со зрением, и она поехала лечиться в Москву. И там, в приёмном покое клиники, встретилась с Алей, которая тоже ждала консультации врача.

– Я из Ярославля, а вы откуда? – поинтересовалась она.

– Из Башкирии, из города Салавата.

– Ой, а у меня там знакомый живёт – Павлычев Валентин. Он, случайно, не у вас работает?

Жанна Абрамовна удивилась.

– Случайно, у нас. Я его хорошо знаю, он у нас главный инженер, – улыбнулась она.

Женщины разговорились, как родные.

– Передайте ему привет, – попросила Аля на прощание.

Жанна Абрамовна приехала и всё мне рассказала. Я расчувствовался: спасибо, Альбина, и я храню твой образ бережливо, знакомый голос твой я слышу в отдаленье.

Однажды встретились мы с Альбиной и Колькой Шишуновым на катке и разговорились о пластинках, а пластинками я тогда сильно увлекался, коллекционировал их и менялся с друзьями лишними экземплярами. Разумеется, дома был патефон. Слушал без ума Петра Лещенко, Леонида Утёсова, Изабеллу Юрьеву, Клавдию Шульженко… Оперные певцы никогда не нравились, но больших певцов, таких как Лемешев и наш ярославец Собинов, конечно, слушал, особенно когда исполнялись народные песни. Был в восторге от Вадима Козина. У меня и сейчас есть коллекция его пластинок 30-х годов, а любовь к цыганской романтике сопровождала меня всю жизнь:



И льётся песня свободно, звонко,
И вдаль уносит лихой напев.
Цыган играет, поёт цыганка.
И вторит им всем табором припев.


Так вот, разговорились мы с Альбиной на катке, она и говорит:

– У Тани Лукиной есть куча пластинок. Есть и Лещенко. Когда я у неё бываю, она их заводит.

Надо заметить, мы сейчас уже не говорим «заводить пластинку», разве что в переносном смысле, а тогда пластинки действительно заводили, потому что у патефона была пружинная заводка.

Я говорю:

– Мне бы тоже послушать. А что это за Таня Лукина?

– Подруга, моя одноклассница.

– Познакомь меня с подругой, вдруг она мне понравится, – пошутил я.

По крайней мере, я тогда так думал, что шучу. Но Альбинка приняла всё за чистую монету.

– Вопросов нет. Вон она, видишь, вон-вон-вон… – и показывает пальцем на девочку в беговых коньках, которая по кругу гоняет.

И я в то время неплохо катался, у меня коньки канадские были, горбатые.

Я залюбовался девушкой.

– Позвать? – спрашивает Альбина.

А я вдруг размечтался и не слышу.

– Позвать? – повторяет она.

– Зови, конечно, – отвечает за меня Колька. – Не видишь, остолбенел парень?!

– Таня, иди-ка сюда!

Подъехала девушка-атлетка. Смотрит широко открытыми глазами. Меня, смущённого, разглядывает, а на лице светится вопрос: мол, кто такой, зачем звали?

– Тань, вот хотят познакомиться с тобой, послушать твои пластинки, – говорит Альбина и представляет нас.

– Приходите, слушайте, мне не жалко, – улыбается Таня.

Я говорю:

– Может, поменяемся пластинками? У меня их целая куча. А когда тебе удобно?

– Да хоть сейчас! Может, и поменяемся.

Я плечами пожал, не ожидал такого скорого развития событий:

– Ну, мы не можем сейчас…

– Тогда завтра.

– И завтра не можем… Давай в выходной?

– Хорошо, в выходной приходите, – сказала Таня и, точно как я, плечами пожала.

Вот в выходной мы с Колей и попёрлись к ней. Пришли – дома, кроме Тани, никого нет. Она несколько пластинок Лещенко поставила. Пластинки уже заезженные, хриплые. Я сразу сообразил, что меняться с нею смысла никакого нет. Потом уже позже, она сделала глупость и попыталась обменять их ради меня на более новые у одного барыги. Но обменяла на всякого Бунчикова и Нечаева. Я расстроился:

– Да зачем они нужны? Те же были самые ценные!

Я даже не предполагал тогда, что мы с этой девочкой поженимся. Хотя, что и говорить, запал я, конечно, на неё, сам не заметил, как это произошло. Предполагала ли Таня, как всё обернётся? Думаю, и она тогда ни о чём таком не догадывалась.



Слава, бей!



5 марта 1953 года



Валя Павлычев учится в восьмом классе, ему 17 лет.



Славка, мой младший брат, учился плохо. Даже не просто плохо, а ужасно. Ему и аттестат-то не хотели давать. Придёт со школы, отцу дневник покажет, а там двойки всякие да замечания. Отец бьёт кулаком по столу: «Славка, учись!»

Славка какой-то стеснительный был. Его обижали часто. Помню, один типчик, одноклассник, над ним издевался. Я наконец не стерпел и сказал: «Ну-ка покажи мне его!» Пришли в класс, а этот хулиган по партам бегает. Щупленький, в чём душа держится, а задира, никто с ним справиться не может. Я говорю: «Ну-ка иди сюда!» Он подошёл, класс замер, затаился. Развернул я хулигана к братишке и говорю: «Славка, дай ему в морду!» Шкет встревожился: «А я брату скажу, он вам обоим надаёт». Я его бух только в поддых, он затих. Снова говорю: «Слава, бей!» Славка не может. Я тогда взял шкета за шкирку и угрожающе шипом змеиным шиплю: «Запомни, гад, ещё раз обидишь Славку, ноги выдерну, и брату передай, ему тоже выдерну». В классе сразу стало тихо, хоть всем пятёрки за поведение ставь. Вошла на урок учительница и удивляется, отчего все детки такие милые, спокойные. Как отчего? Воспитывать иногда надо! В общем, такие вести по школе моментом разносятся, и Славку с тех пор обижать перестали.

К восьмому классу Славка, видимо, понял, что он слабак, и стал ходить на борьбу. В борьбе он довольно быстро дошёл до первого разряда. Он трудолюбивый, Славка, в этом ему не откажешь. И ему тренер однажды говорит: «Слава, ты попробуй лучше в акробатику записаться, у тебя гибкость хорошая». И Слава послушался и резко перестроился. В результате стал мастером спорта по акробатике. К концу школы он был уже физически крепким и сам мог защитить кого угодно.



Как мы со Славкой выиграли байдарку



Конец апреля 1953 года



Валя Павлычев учится в восьмом классе, ему 17 лет.



Когда стал чуть взрослеть, пристрастился играть в карты. Было поветрие такое пацанское. В очко я не любил играть, а играл в буру на пластинки, на голубей, на деньги. С братом приладились. Когда за что-то берёшься, надо быть первым в этом деле, старались играть лучше всех, как когда-то в футболе хотелось быть чемпионами. В принципе, больше выигрывали, но случалось и проигрывали.

У нас со Славкой был один отличный голубь, и у нас просили, чтобы мы его продали. Просил парень, у которого была голубка. Однажды пришёл и говорит: «Дай мне этого голубка». Я говорю: «У тебя два голубя есть, давай сядем в карты. Я проигрываю – отдаю тебе, ты проигрываешь – отдаёшь мне двух». А Славке говорю: «Ты сядь за ним, смотри его карты и мне подсказывай». Мой ход, я – на Славку, тот глаза вниз опустит, рожу угрюмую скорчит – значит, у того козыри, будет бить. Я тогда ход даю какой-нибудь слабенький, шестёрку какую-нибудь бросаю. Тот вынужден побить. А когда я прикуп взял, смотрю свои карты, и потом у меня память была хорошая, я помнил, какие карты уже ушли. И прикидывал, что у меня на руках. Что у него может быть. Я почти выигрывал, и вдруг удача повернулась ко мне боком, а потом и вовсе задом встала. Беру карты – всё идёт какая-то мелкота. Парень отыгрывается и у меня выигрывает. Пришлось отдать голубя. Не отдать просто невозможно. И он, конечно, тоже шулерничал и, надо признать, делал это ловко, хотя я нет-нет да и ловил его на том, что в его руках то и дело вместо положенных трёх карт оказывалось четыре. Но проигрыш есть проигрыш, его пришлось признать.

В карты я тогда здорово играл. Играли часто на деньги. Бывали случаи в компании, когда кто-либо из друзей проигрывает и просит:

– Садись, за меня играй.

Я садился и всё отыгрывал, и везло мне неприлично часто, поэтому утвердилось мнение, что я прожжённый картёжник.

Помню, как мы со Славкой выиграли байдарку. Лодочка была из дерева, покрытого бельтингом – тяжёлой, плотной и прочной технической тканью, выпускавшейся на фабрике «Красный Перекоп», где Валентина Терешкова работала. Чтобы вода не просачивалась, ткань была промаслена и краской покрашена. Лодка была уже старенькая, были там и дырки. Владела ею уличная шпана – Карамышевы, их там было десять человек, и все непутёвые. Они решили её продать. А кто её купит? Откуда у пацанов деньги-то? Тогда мы им предложили сыграть в карты:

– Вы лодку поставите на кон, а мы голубя.

Они согласились: лодка им не нужна, а голубя продать легче.

Сели играть, и мы со Славкой выиграли, в картах они были профаны, а мы профи.

Была весна, только лёд сходить начал. Мы на лодке от души поплавали. Обычно всегда катались на льдинах. А тут все пацаны на льдинах, а мы гордо на лодке мимо них проплываем. Лодка дырявая, течёт – кругом фонтанчики бьют, хоть на льдину быстрее вылезай, а то утонешь. Но воду быстро-быстро вычерпывали, нельзя же было ударить в грязь лицом или носом об ил: на нас смотрели, нам завидовали.



Картина Репина «Не ждали»



Январь 1954 года



Валя Павлычев учится в девятом классе, ему 17 лет.



Таня была общительной и весёлой девушкой. Она постоянно организовывала вечера и посиделки. Не было ни одной песни, какой бы она не знала. Её песенные тетради были толстенными. При этом она не играла на музыкальных инструментах и не занималась музыкой. А я к тому времени уже перешёл от гармошки к баяну.

Зато Таня увлекалась лёгкой атлетикой. Она занимала первое место по бегу с барьерами и была мастером в метании копья. Я часто ходил на стадион, чтобы поддержать её на школьных соревнованиях. В это же время я сам играл в русский хоккей, а в свободное время — в футбол на правом фланге, в роли нападающего.

Как-то мы с Колей снова пришли к Тане послушать пластинки. А родителей Таниных мы ещё ни разу не видели. И вот сидим, слушаем песни, разговариваем о пластинках, всё как обычно, и вдруг в комнату входит мама Тани, Клавдия Ивановна. И я вижу, как глаза её медленно лезут на лоб: в квартире сидят два парня. Кавалеры. Картина Репина «Не ждали». Ах, Танина мама – удивительный человек! Простая, воспитанная, культурная женщина. Откуда у неё такая выдержка? Она растерялась, но быстро взяла себя в руки и предложила нам чаю. Что ж, раз приглашают к столу, невежливо отказываться. Однако и нам было неловко, поэтому быстренько попили и ушли.

Я стал чаще ходить к Тане один, без Кольки, и тут тёща забеспокоилась, чуть ли не запаниковала. Я сказал «тёща»? Нет, правильнее сказать, будущая тёща. Забеспокоилась и начала потихонечку у уличных подростков справки обо мне наводить – что я за фрукт такой. Ей с превеликим удовольствием сообщили: голубятник, картёжник и хулиган. Город же маленький, все всё знают.

Будущая тёща опечалилась, но на этом не успокоилась и пришла в школу, где я учился. Там её приятельница работала – Марья Михайловна, учительница математики. Поделилась с ней своими сомнениями, а та и говорит:

– Что ты, не беспокойся, нормальный паренёк, учится хорошо.

И Клавдия Ивановна успокоилась. Встречаться не запрещала, была довольна даже. В десятом классе Таню стала поругивать, ставя ей в пример меня:

– Валя-то медаль получит. Считай, почти поступил в институт, а ты всё гулянками занята, за уроками мало сидишь.

Тёща всегда была щедра на угощения. Её еда была простой, но вкусной. Я приходил вечером, и она к тому времени возвращалась. Быстренько ужин приготовит, и мы вместе садились за стол – невыразимо приятно было от ощущения её душевного тепла. Из всей Таниной родни она была единственным человеком, который мне нравился. Остальных я недолюбливал.

Родной брат Тани трижды женился, и от всех жён были дети. Это никак не укладывалось в наше понимание брака. Он был взрослым мужчиной, но не имел специальности. Работал художником-оформителем на заводе. Ну что это за специальность? Работа для алкоголика. Молодой, здоровый мужик в два метра роста – и художник-оформитель. Тьфу!

Клавдии Ивановне её родня завидовала и говорила не без презрения: «О! Она богатая!» А она, бедная, головы не поднимала, работала закройщицей в мастерской и шила целыми днями. Сестра к ней захаживала: «Я вот купила материалу. Сшей-ка!» Что значит «сшей-ка»? Когда? Семья сестры жила в трёхкомнатной квартире в доме для инженерно-технических работников рядом с белым фабричным корпусом. У них Клавдия Ивановна дочку оставляла: Таня маленькая была, девать её было некуда. Бывало, вечером тёща задерживалась, не успевала вовремя забрать ребёнка, а эти садятся за ужин и Таню никогда не приглашают. Мол, дома поешь. Ну как так можно? У меня это в голове не укладывается. У нас у всех, безусловно, дикое воспитание было, но такие-то вещи мы понимали.



Мы такими родились на свете



Декабрь 1954 года



Валя Павлычев учится в десятом классе, ему 18 лет. Тем временем 12 июня 1954 года Салават получил статус города.



А потом я уже стал постоянно к Тане ходить, нам было приятно общаться и проводить время вместе. Напомню, что в те годы мальчишки и девчонки учились в разных школах. В 10-м классе девочкам разрешалось приглашать парней на школьные праздники. Но я никогда не ходил на них, я этого не любил никогда, хотя сам участвовал в художественной самодеятельности. Вместе с друзьями – с Бронькой Шишкиным, Геркой Соколовым по прозвищу Кесо и Аликом Рябинкиным. Отгадайте, кем стал потом Соколов? Да, соколом, разумеется, лётчиком, и Алик – лётчиком. Но в школе Герка был не очень ярок, а вот Алька был отличный плясун. На мероприятиях я «Цыганочку» наяривал, а он зажигательно под неё плясал, и зрительный зал взрывался зажигательной бомбой. Бронька играл на аккордеоне, вместе песни всякие готовили, выступали квартетом на школьном вечере. Пели звонкими мальчишескими голосами:


Эх, Андрюша, жару поддавай-ка,
Басы звучней и громче нажимай!


Басы у Бронька вообще никуда не годились. Он мог хорошо играть правой рукой, а с левой почему-то не дружил. Но мы сообразили сделать так, что я веду всю партию, а он правой рукой всякие вставки делает.

Песню любили не только большие города, но и деревни и сёла, а потому было заведено так, чтобы участники художественной самодеятельности ездили с выступлениями по этим самым ближайшим деревням. Помню, поехали как-то зимой в санях с ребятами на концерт. Алик Рябинкин у нас организатором был. Радостные такие по морозцу едем, оживлённо беседуем и гогочем. А сзади нас кто-то неосторожный тоже на лошадях гнал и меня оглоблей задел. Получив ускорение, я полетел вперёд, согласуясь с базовыми законами физики, а баян выбрал собственную траекторию и оказался под санями. Мы остановились и с грустью оглядели испорченный инструмент: играть на нём было уже невозможно.

– Что делать? – печально взглянул на меня Алик. – Может, как-то сможешь сыграть?

«Поинтересовался бы, жив ли я», – подумалось.

Я был жив.

– Алик, ты не хочешь спросить, какое у меня настроение? А ты спроси, спроси. Может, я тебе отвечу.

– Какое у тебя настроение?

– Плохое, Алик.

Я сплюнул, подобрал то, что осталось от баяна, и побрёл домой.

А ребята поехали и всё же выступили. Потом весело рассказывали, как изловчились и стали разыгрывать сценки из разных спектаклей, на ходу придумывая собственные реплики-монологи. Я слушал их, представлял, как они куражились, хохотал и думал: «Ведь мы такими родились на свете, что не сдаемся нигде и никогда…»



И тогда вам обязательно повезёт



1955 год



Валентину Павлычеву 19 лет. Тем временем 12 февраля 1955 года основан космодром Байконур. 29 июля 1955 года американцы объявили о намерении запустить искусственный спутник. Но наши их опередят.



Школу я окончил с серебряной медалью, и меня брали в любой вуз без экзаменов, а другу моему Кольке Шишунову надо было их сдавать. Мы решили учиться вместе и стали ходить по институтам, выбирая, куда подать документы. Отец переживал за мой выбор:

– Поступай в сельскохозяйственный, – твердил он.

Его пожелание было понятным, он сам из крестьян, ему близка эта тема. Но в сельхозе нам с Колькой не понравилось, не произвёл он на нас впечатления: в коридорах выстроились рядами обычные снопы, на столах – макеты сельхозпроизводств. Пахло унылой обыденностью, а нам хотелось чего-нибудь яркого и живого. Конечно, человек должен крепко стоять на земле, но мы были молоды и стремились оторваться от неё, как голубки, устремляющиеся в небо и машущие человечеству весёлыми крыльями. Хотелось романтики!

– Пошли в медицинский, – предложил Колька. – Там интересней.

Медицинский институт произвёл на меня неизгладимое впечатление, которого мне хватило на всю оставшуюся жизнь, чтобы потом стараться как можно реже переступать пороги любых лечебных заведений и больше заниматься спортом. Нас завели в комнату с большими прозрачными сосудами, в которых плавали заспиртованные зародыши и различные человеческие органы. Резкий запах ударил в нос, и мы выбежали на улицу и сели на скамейку в тени молчаливых лип.

Когда мы отдышались, посмотрели друг на друга. Колька молча покачал головой, показывая, что ему это не подходит. Оставался педагогический институт, но ни меня, ни его карьера педагога не привлекала. Что же делать?

– Можно ещё в технологический попробовать, – предложил Колька.

Я сразу вспомнил Штурмовика и свою великую нелюбовь к черчению. Но, пока мы размышляли, ноги сами привели нас к институту. У стенда для абитуриентов стояла стайка шумных девчат, которые тоже решали, куда подать документы. Я прочитал список специальностей и вдруг заметил «технологию основного органического синтеза и синтетических каучуков». Это была моя любимая химия, такая понятная и увлекательная!

Я, не раздумывая, написал заявление. Колька пошёл за мной. Меня приняли без экзаменов, а он их сдавал. Конкурс тогда был семь человек на место, и он недобрал пару баллов. Его забрали в армию, где он приглянулся чекистам и был завербован в КГБ. Там ему сразу дали направление на учёбу, он успешно окончил её и связал свою жизнь с органами. Колька никогда не жалел об этом и считал, что ему повезло. Так сложилась его судьба.

Когда Таня сдавала вступительные экзамены в медицинский институт, я провожал её с кучей шпаргалок и сильно переживал. Она же, напротив, была абсолютно спокойна.

– Как себя чувствуешь? – спросил я.

– Как человек, проснувшийся в хорошем настроении! – улыбнулась она ярким солнышком.

– Угу, – пробурчал я. – Годится.

Абитуриентов разместили в большом зале с балконами. Меня надоумили подняться на один из них, чтобы наблюдать за экзаменом. Примерно через час желающим разрешили выйти в туалет. Это был удобный момент для передачи шпаргалок. Я увидел, как Таня встаёт и направляется к двери. Я быстро спустился с балкона, подбежал к ней и, волнуясь, спросил:

– Ну что?

Она ответила совершенно спокойно:

– Ничего не надо, повезло с вопросом, я уже дописываю ответ. Не нужно никаких шпаргалок. Очень строго на экзамене. Не дай бог, попадёшься с подсказками, прогонят.

Всё прошло успешно, Таня поступила, и мы с ней стали студентами. Потом, рассказывая об этой истории дочкам, я любил повторять: поступайте, как мама: всегда просыпайтесь в хорошем настроении, и тогда вам обязательно повезёт.



Самый лучший в мире брат



Июнь 1956 года



Валентину Павлычеву 20 лет. Он студент, человек взрослый. Скоро он окончит в вуз и окажется в первом ряду высококлассных специалистов, благодаря самоотверженному труду которых наша страна не только будет успешно противостоять американцам в космической гонке, но и опередит их на много лет в технологиях производства космического топлива.



Слава отнёс документы в педагогический институт, на физкультурный факультет, и его с ходу приняли, без всяких вопросов. И он потом учился лучше меня.

«С ходу» – это, конечно, сильно сказано. Был один нюансик, не очень приятный. На вступительных экзаменах надо было стометровку пробежать и плавание сдать. С бегом-то проблем не было. Я приходил с часами на стадион. Он бегал, а я засекал время, тренировал его целый месяц. А вот плавать-то Славка совсем не умел. С того самого дня, как в пруду чуть не утонул, воды побаивался. Что делать-то? Мы снова пошли к пруду. Я говорю: «Прыгай в воду и махай руками». Он послушался. Вначале просто бестолково барахтался, а потом почувствовал, что может держаться на воде и стал по-собачьи пруд поперёк переплывать туда и обратно. И плавать научился за два дня. В первый день – освоил, как в воду заходить и двигать руками. А во второй день, благодаря своей силе, уже переплыл пруд. У него было огромное желание учиться в институте, и вот результат. Впоследствии он стал отличным пловцом.

Помнится, Волгу переплывать запрещалось. Это было опасно, ведь по реке ходили корабли. Однажды я этот запрет нарушил и на другой берег легко перебрался. На той стороне обычно никого не бывает. Просто выйдешь на берег и помашешь оттуда тем, кто за тобой наблюдает. Со стороны Ярославля берег крутой, а здесь пологий и песчаный. Поэтому на песок выходишь, гордо поднимаешь руку и машешь друзьям, мол, победа, смотрите, какой я молодец.

А когда обратно поплыл – вдруг появились два корабля. Я почти на середине реки, а их скорость выше моей, разумеется. Слышу гудки. А куда мне деваться? Нет смысла плыть ни вперёд, ни назад. Представляю, как капитаны матюгались на мостиках. Если бы меня выловили, такого бы тумака дали, на всю жизнь бы запомнил. И вот я беспомощно болтаюсь на воде, как поплавок – то вверх, то вниз. Думаю, если я сейчас буду куда-то двигаться, станет только хуже. Остаюсь на месте и держусь на воде. Нервничаю, конечно. Меня один корабль обходит, потом второй. А винты корабельные, когда они гребут, к себе затягивают. Вот где страшно. Много силы понадобилось, чтобы не оказаться под днищем судна, но жить хотелось, и как-то справился. Когда корабли удалились, я, перепуганный и обессиленный, едва добрался до берега.

Кто из нашей компании был тогда, я уже не помню. Никто за меня не испугался, даже не понял, что произошло. Только когда стал чуть приходить в себя, говорю Славке, что чудом избежал смерти, а самого всё ещё мандраж бьёт. Славка слушал, таращил на меня глаза и молча качал головой. Потом сказал:

– Валя, впредь я запрещаю тебе переплывать Волгу!

Так и сказал – «впредь». Я смотрю на него с изумлением: как это младший брат может запрещать что-либо старшему? Так удивился, что дрожать перестал. Говорю: 

– А что если переплыву?

– Не посмотрю, что брат, побью, – отвечает.

Я оглядел его атлетическую фигурку и подумал: «Всё-таки у меня лучший в мире братишка. Такой точно побьёт!»




Часть 2. Все с этого начинают



1960–1969



Гена Юдин, баян и море

1960 год



Валентину Павлычеву 24 года. Тем временем выходит постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР о производстве высокоэффективного специального топлива на комбинате № 18 г. Салавата. В сентябре 1957 года в Советском союзе введена в эксплуатацию первая межконтинентальная баллистическая ракета. 4 октября 1957 года Советский Союз запустил «Спутник-1» – первый искусственный спутник Земли. С этой даты началась так называемая «космическая гонка» – соперничество с США за первенство в космосе.

3 ноября 1957 года собака Лайка стала первым живым существом, выведенным на орбиту на советском корабле «Спутник-2». Собакам не принято давать звёзды героев, но Лайке следовало бы дать. Заслужила. 1 февраля 1958 года Соединённым Штатам удалось запустить свой искусственный спутник «Эксплорер-1». 17 марта 1958 года американцы запускают первый спутник с солнечным питанием. 2 января 1959 года автоматическая межпланетная станция «Луна-1» пролетела рядом с Луной, а 13 сентября 1959 года «Луна-2» достигла Луны. 4 октября 1959 года «Луна-3» впервые сделала снимок обратной стороны Луны. 28 февраля 1959 года США запускают прототип спутника-разведчика «Discoverer-1».



Мой двоюродный брат Гена Юдин – настоящая живая легенда: с ним случались невероятные происшествия, и он умел превращать будни в поток неординарных событий. Если бы про Гену снимали кино, получилось бы нечто среднее между «Титаником» и «Весёлыми ребятами».

Начнём с того, что Гена был единственным из моих братьев, кто умел играть на баяне. На гармошке-то я сам научился – ну там, «Калинку» вытянуть и одноклассников на вечере потешить. А вот баян – это уже инструмент посерьёзнее, он сразу не давался. Гена мне терпеливо показывал, на какие кнопки давить и как меха растягивать. Но, честно говоря, после его уроков меха скрипели, а пальцы плохо попадали на нужные кнопки. Я долго оставался в недоумении, пока природный слух и интуиция не вернули мне уверенность.

Жизнь с Геной обошлась сурово. После школы он поступил в Ленинградское мореходное училище. Полтора года отучился, и тут судьба решила пошалить: однажды на учениях его волной смыло за борт. Осень, вода ледяная – холоднее, чем взгляд бабушки Парасковьи, когда приходишь к ней после гулянки оживляться брусничной водой. Гена простыл, подхватил туберкулёз и из бравого моряка вмиг превратился в «негодного к службе». Его списали.

Но не беда! Жизнь, она ведь как баян: если одна кнопка запала, на остальных ещё играть можно. И не менее лихо! Гена переформатировался быстрее, чем мы ожидали. Он окончил Ярославский технологический институт и распределился работать в Уфу – а точнее, в славный град Черниковск. Видимо, решил: «Если не покорилось свинцово-серое Балтийское море, то почему бы не обуздать чёрные волны башкирской нефтянки!»

Когда Гена жил в Ярославле, он частенько захаживал к нам в гости. Не просто так, а с инспекцией: нет-нет да и поинтересуется моей учёбой.

– Ну-ка дай свой дневник, – не просил, а прямо-таки требовал он.

Я подавал. А там – колы да двойки по черчению. Гена удивлённо разглядывал оценки и беззвучно шевелил губами. «Вас ждёт разочарование», – читалось по ним.

– Исправляй, – цедил он сквозь зубы и с презрением швырял в меня моим же дневником.

В такие моменты я чувствовал себя, мягко говоря, неуютно. Как будто меня отчитывает не брат, а суровый штурмовик Чеботаренко в полном боевом облачении. Брата я любил. Он был правильным парнем, и мне перед ним было стыдно. В те секунды фантазия шла вразнос: казалось, что Гена выхватит циркуль, долбанёт иглой в мой лоб, а грифель медленно начертит на коже круг, в котором, как в волшебном зеркале, проступят все мои промахи, ошибки и необходимые пункты исправления.

Со временем я подтянул оценки. Гена брал мой дневник, удовлетворённо кивал и больше им не швырялся. Хоть бы похвалил, что ли! Но, видимо, его «Неплохо» было высшей степенью одобрения – будто мне вручали медаль «За выживание в океане двоек».

Когда я оканчивал институт, перед защитой должно было состояться распределение. Приехал Гена.

– Ты подумал, где будешь работать? – спросил он, глядя на меня так, словно я – сложный инженерный проект, который нужно срочно доработать.

– Нет ещё, не думал. Может, ты что подскажешь?

– Ну, есть ещё время, подумаю, подскажу, – ответил он, взвешивая все «за» и «против».

Через какое-то время приехал снова.

– Ну что, определился?

– Да я ждал, что ты скажешь, – говорю.

– Можно, конечно, и к нам на работу, но не советую… – протянул Гена, неспешно расхаживая по комнате.

Потом резко остановился, провёл ладонью по горлу и выдал:

– В Салавате строится огромный комбинат. Там во как люди нужны! – И добавил, глядя на меня с воодушевлением первооткрывателя: – Езжай туда. Если не сложится, приедешь ко мне в Уфу.

Вот так Гена – человек, который пережил морскую катастрофу, туберкулёз и моё черчение – стал моим личным навигатором в мире взрослой жизни.



Чего мы сами стоим



Апрель 1960 года



Валентину Павлычеву 24 года. Время, когда кажется, что весь мир на ладони, а ты – супергерой с грандиозными планами.



Мы с Таней уже решили, что будем жить вместе. Осталось выяснить где. Вариант с родительским домиком Тани отпадал сразу: там прихожая, кухня, небольшая комната и спальня с диваном и загадочным комодом, который, кажется, помнил ещё царские времена. В общем, тесновато для двух мечтателей. Нужно было искать своё жильё.

– Как мне поступить на распределении? – спрашиваю Таню. – Может, в Башкирию? Брат нахваливает комбинат в Салавате.

– Есть такой город? – удивляется Таня.

– Уже есть! Давай проверим, чего мы стоим. Не будем же вечно жить за плечами родителей. Если что – помогут без всяких вопросов, а если не заладится – вернёмся, никто не прогонит.

Таня задумалась на секунду, затем кивнула и улыбнулась. В моменты душевной открытости её глаза светились особой теплотой, и молчаливый посыл этого взгляда превосходил значение слов. Она доверяла мне безоговорочно, и я осознавал: её доверие – моя главная ответственность. И я ей, несомненно, доверял, иначе не решился бы на авантюру с дипломом. Но об этом чуть позже.



*  *  *

Прихожу на распределение. За длинным столом – комиссия, серьёзная, как совет директоров космической программы.

– Ну, как ты, что надумал? – спрашивают меня.

Вопрос, конечно, звучал заковыристее, но я запомнил только суть.

– Хотел бы поехать в Башкирию, – говорю, – в юный город нефтехимиков.

Лица комиссии оживились, как у заядлых игроков в очко, которым с первых двух карт выпали туз и десятка.

– А здесь не хотел бы остаться? – удивилась председатель. – Ещё не поздно передумать. Может, не поедешь в Салават?

– Нет, – говорю твёрдо, но невпопад.

Комиссия вытаращила глаза и стала гадать, что означает это «нет». И только я один знал, что моё «нет» – это «да, поеду». Парадоксальность бытия требовала парадоксальных решений. Мне выдали направление. А 30 апреля 1960-го, прямо перед 1 Мая, мы с Таней поженились. Над городом летал кукурузник и щедро закидывал улицы листовками с поздравлениями – будто само небо благословляло наш союз.

Осталось совсем немного: защитить диплом, а потом – здравствуй, Салаватский комбинат! Сентябрь уже маячил на горизонте. Таня же только-только входила в финальный год мединститута – там ведь шесть лет учиться надо. В итоге решили: последние четыре месяца живём у её мамы. Ко мне перебираться? Да какой смысл – на четыре месяца-то!


*  *  *

Диплом-то я подготовил, дело оставалось за малым – составить спецификацию. Но тут встала серьёзная проблема с моим почерком. Как нестабильное химическое соединение, он распадался на части прямо в процессе написания, теряя всякую форму и смысл.

Тогда я взмолился:

– Таня, спаси! Я каллиграфически писать не умею. Напиши вместо меня, а?

Ну какая жена устоит перед таким пламенным призывом? Таня, правда, тоже писала не как Нестор Летописец, но её «не очень» в сто раз превосходило моё «катастрофически».

Ликуя, помчался я в институт – вручать спецификацию руководителю и ловить похвалы за расторопность и красоту оформления. А он – раз! – глянул мельком и сразу уткнулся взглядом в какую-то роковую ошибку. Глаз-алмаз, не иначе! На листе были и другие дивные слова, но его внимание, как магнит, притянуло именно это, судьбоносное.

– Что у тебя тут написано?! – рявкнул он, ткнув пальцем в злополучный термин, который Таня, конечно же, не знала, и вместо «редуктор» написала «репродуктор». Ткнул так, что бумага жалобно всхлипнула.

Я чуть сквозь землю не провалился. Пришлось выкладывать правду-матку:

– Это… не я писал. Это Таня… Хотела, чтобы красиво было.

– Кто такая Таня?

– Жена моя.

Он усмехнулся, вроде бы проникся, но недовольства не скрывал. И выдал наставление, которое я запомнил на всю жизнь:

– Скоро ты будешь работать руководителем. А руководитель как вратарь в хоккее: защитник может ошибиться, но ты должен предвидеть любую его оплошность. Дал задание – проверь, как выполнено. Снова дал – снова проверь. Ещё раз повторить или уже понятно?

Повторять не понадобилось. Урок накрепко засел в моём воспалённом мозгу и остаётся там до сих пор.

А дальше – всё как в сказке: защита прошла на ура, выпускной вечер блистал шампанским и весельем. Ресторан находился совсем близко от института – дойти было парой шагов. И два моих любимых профессора – Фарберов и Мусабеков – напутствовали нас с такой душевной теплотой, что хоть сразу отправляйся в большое космическое путешествие.



Ученье и труд всё перетрут



5 сентября 1960 года



Валентину Павлычеву – 24 года. А в мире тем временем творилось невообразимое: космос буквально кипел событиями! 5 июля 1960 года США запускают первый разведывательный спутник GRAB-1. 11 августа 1960 года американцы впервые выводят с орбиты спутник «Discoverer-13». 18 августа 1960 года американцы получают со спутника «Discoverer-14» первую шпионскую фотографию из космоса. 19 августа 1960 года Советский Союз запустил «Спутник-5» с собаками Белка и Стрелка.



Салават встретил меня как настоящий дальний край: выйдя на вокзал, я ощутил себя первопроходцем и тут же бросился расспрашивать прохожих, как добраться до комбината. Люди, к счастью, оказались дружелюбными – никто не спросил: «Ты кто? Шпион?» и не направил в обратную сторону.

В отделе кадров меня приветствовал Андрей Трофимович Минаев – с такой искренней радостью, словно мы знали друг друга с детства. Он сразу же предложил мне работу аппаратчиком в цехе окиси этилена, который тогда строился впервые в СССР.

– Знаешь, что такое окись этилена? – спросил он.

– Изучали, – скромно ответил я.

– Вот поэтому ты нам позарез и нужен. Завтра же приступай к работе!

«Позарез» прозвучало слегка угрожающе, но отступать некуда. «Ладно, – думаю, – окись этилена так окись этилена. Будь что будет, все равно уже ввязался, теперь только вперёд».


*  *  *

В ЖЭУ мне выдали направление в общежитие. Всё оформили быстро – даже слишком: я ещё не успел оглядеться, а уже держал в руках ключи.

О, эти ключи! Они брякали в кармане так торжественно, что я невольно расправил плечи. Честное слово, когда у тебя в кармане ключи, чувствуешь себя увереннее, а мир вокруг становится добрее – словно все светофоры горят зелёным, а продавцы улыбаются шире обычного.

Жильё было простым, но мне оно понравилось. В комнате нас было трое: я и два татарина. Один из них – Филиппов – был неженатым, но зато имел невероятное количество родственников, которые навещали его с такой частотой, что в общежитии порой казалось, будто тут снимают фильм про большую восточную семью. Атмосфера напоминала броуновское движение: все куда-то спешат, что-то несут, громко разговаривают – и всё это одновременно!

Сначала я недоумевал: «Филиппов… а сам татарин? Как так?» Оказалось, бывают крещёные татары. Отец Филиппова был деревенским парторгом, поэтому сам он чувствовал себя слегка привилегированным – ходил чуть приподнятым, словно на воздушной подушке. Филиппов работал механиком, имел техническое образование, и мы быстро подружились. Позже, когда я выбился в руководители, взял его к себе – потому что хороших людей надо держать рядом!


*  *  *

На следующий день я отправился к начальнику цеха – Вячеславу Ивановичу Анисимову. Он, не тратя времени на разговоры про окись этилена, с ходу оценил мою физическую форму:

– Спортом увлекаешься?

– Играл в футбол и хоккей, стоял на воротах, – ответил я.

– У нас все играют в футбол, а зимой – в хоккей! – обрадовался Анисимов. – Запишись в команду!

Идея мне не приглянулась.

– Я работать приехал, – сказал я твёрдо. – Ничем другим заниматься не буду.

– Это напрасно, – расстроился начальник. – Хороший вратарь – половина команды. Иди в цех, познакомься с другой половиной.

Анисимов оказался простым в общении, молодым парнем – всего на три года старше меня. Мы быстро поладили, и он относился ко мне по дружески.


*  *  *

Познакомился я и с другими интересными людьми, настоящими мастерами своего дела. Мне посчастливилось встретить неравнодушных и умных профессионалов. В этом мне здорово повезло, я так считаю. Видимо, судьба вела меня по верному пути.

Сами посудите: пришёл я в первый цех, стал работать с начальником установки Фёдором Ивановичем Тиховым – человеком необычной судьбы. Он приехал в Салават из Китая, где родился и жил, а потому на китайском мог шпарить как на родном. Кроме Тихова, других китайцев в городе не оказалось, и его уникальные лигвистические навыки осталась невостребованными. Зато как инженер он был – огонь. Тихов со мной недельку провозился, после чего меня зачислили к нему оператором. Пообщался он со мной как-то по душам и вдруг спрашивает:

– Слушай-ка, ты можешь начертить схему реакторного отделения?

– Конечно, могу, – ответил я. – А зачем это нужно?

– Будешь учить операторов. У них со знаниями пока туго, им надо объяснить, что и как происходит.

– Тогда схему лучше сделать в цвете, – предложил я. – Так её легче будет воспринимать.

Никто не возражал, инициатива приветствовалась.

– О! Вот это правильно! Давай в цвете! – поддержал Тихов.

Я-то пришёл на комбинат с высшим образованием, а рабочие были неподготовленными, их нужно было учить. Цех должен был запуститься через полгода, и времени на раскачку – ноль. Я подготовил схему и стал по ней образовывать сотрудников. Так параллельно с работой по специальности началась моя педагогическая деятельность. С самого начала я уловил главное: производство и подготовка кадров неразрывно связаны. Успешное производство требует постоянного совершенствования технологий и поиска новых путей развития. А для внедрения новых технологий нужны обученные специалисты. Знания обновляются стремительно, и ими нужно щедро делиться.


*  *  *

Мои педагогические способности заметили, и уже через два месяца я преподавал химию в Ишимбайском филиале Московского института им. Губкина. С тех пор я всю жизнь готовил новых специалистов: сеял зёрна знаний, а они прорастали в умелых руках.

Прошло немного времени, и Тихов снова ко мне подкатывает.

– Слушай, Валентин, ты будешь старшим оператором. Подбери себе ребят для бригады и учи их.

«Вот это да! – подумал я. – Только пришёл в цех, а уже старший оператор! Не загордиться бы». Но гордиться было некогда: нужно было срочно найти толковых ребят и как следует натаскать их.

Месяца через два-три, ближе к Новому году, меня вызвал начальник цеха окиси этилена Вячеслав Иванович Анисимов:

– Валентин, работать так работать: будешь начальником смены. Подбери себе ребят и работай с ними – учи. Тебе говорили, что ученье и труд всё перетрут?

– Говорили.

– Тогда в чём же дело? Давай, дерзай!

Я собрал смену и принялся учить ребят. И знаете что? Это было весело! Ведь когда учишь других, сам учишься вдвойне, а ещё обретаешь друзей, находишь новые идеи и понимаешь: мир не стоит на месте, и ты вместе с ним!



Аэрогель



Апрель 1961 года



Валентину Павлычеву 25 лет. Тем временем 31 января 1961 года шимпанзе Хэм был запущен в космос с космодрома на мысе Канаверал на корабле Mercury-Redstone 2. 12 февраля 1961 года спутник «Венера-1» впервые осуществил корректировку курса.


И вот в 1961;году меня снова вызывают в отдел кадров прямо как студента к руководителю дипломного проекта. Андрей Трофимович Минаев смотрит строго, будто у меня ошибка в спецификации.

– Мы тебя переводим в действующий цех № 12. Там создаётся новое производство, ты будешь начальником смены.

Я аж подскочил:

– Да зачем?! Я только освоился в цехе окиси этилена! Навыки получил, коллектив хороший… А в новом цехе я вообще ничего не знаю! Как работать-то буду? Не надо меня переводить!

Минаев постучал пальцем по столу – так, что даже карандаш, лежащий на его поверхности, вздрогнул и на всякий случай скатился на пол.

– Ну вот что, ты такой тон брось. Решение уже принято. Давай быстренько оформляйся – и бегом туда!

«Бегом туда»… Как будто меня выпустили на замену в самом конце футбольного матча, не объяснив схему игры. Делать нечего, пошёл знакомиться с цехом. Делать нечего, пошёл знакомиться с цехом.

Показали мне схему. Я быстро разобрался что к чему. Оказывается, там тоже построили опытную установку, которая должна была производить теплоизолятор, так называемый аэрогель.

Тут надо немного пояснить. К середине XX;века ракетная техника резко рванула вперёд, как спортсмен на старте. В качестве окислителя стали использовать кислород – он отлично помогал топливу гореть. Но вот незадача: кислород же нужно хранить, а он испарялся быстрее, чем десерт на обеденном столе студента-химика. Конструкторы подумали-подумали и придумали хитрость. Поставили бочку для кислорода внутри внешней оболочки. Пространство между ними заполнили воздухом. Сверху накинули изоляцию – асбоцемент, шлаковату, кирпич, глину… Но всё равно кислород улетучивался. Его было не удержать, как капризного гостя, который не хочет оставаться на вечеринке.

Тут на сцену выходит начальник комбината Иван Афанасьевич Березовский – умница и изобретатель. Он связался со своими знакомыми специалистами. А их у него было столько, что хватило бы на целую академию наук, он же в годы войны был замом наркома обороны. Березовский поставил задачу:

– Нужен изолятор, который будет лёгким и плохо проводящим тепло.

И тогда появился аэрогель – синтетический негорючий продукт, по сути, кремний. Его главное достоинство: огромный мешок размером с меня весит всего пять-шесть;килограммов! Лёгкий, как пуховая подушка, но с теплоизоляционными свойствами, которым позавидует любая шуба.

Мы решили: «Отлично! Заполним оболочку резервуара аэрогелем – и проблема решена!» В конце июля 1960;года на комбинате впервые получили этот чудо-материал и принялись производить его с большим энтузиазмом.

Этот аэрогель потом мы у себя на опытной установке использовали для изоляции трубопроводов. Схема была простая, как детский конструктор: в трубу вставляли трубу поменьше, а пространство между ними заливали аэрогелем. Готово! Теперь можно поднимать температуру – изоляция держит. Казалось бы, всё идеально. Но вскоре выяснилось, что аэрогель умеет… пить воду! Он её сорбирует, набухает и начинает «садиться». В итоге появляются пустоты – и изоляция нарушается.

Иван Афанасьевич Березовский и главный инженер Михаил Абрамович Ниренберг собрали коллектив и объявили:

– У нас отличный продукт. Осталось научить его отталкивать воду, а не поглощать.

В цехе работали сплошь люди с высшим образованием – они понимали что к чему. Начали искать и пробовать, пробовать и искать. И наконец нашли! Продукт под названием диметилдихлорсилан – его производили в Чебоксарах.

Привезли этот диметилдихлорсилан, построили опытную установку – трёхэтажную металлическую махину, приделали к ней склад, набрали четыре смены (в каждой – начальник и три оператора) и дали команду:

– Отрабатывайте технологию!

И мы начали отрабатывать.

Стою я начальником смены в цехе, где творятся настоящие чудеса, и думаю: «Вот оно, будущее! И мы его создаём». А потом вспоминаю слова Минаева: «Бегом туда!» – и улыбаюсь. Ведь именно так, бегом, мы и движемся вперёд – к новым открытиям и новым победам.



Мокрые ноги



12 апреля 1961 года



С Байконура стартует космический корабль «Восток-1», Юрий Гагарин становится первым человеком, побывавшим в космосе.


Был чудесный весенний день – если, конечно, не обращать внимания на лужи. А их было много. Я брёл с базы оборудования в управление комбината, преследуемый смутными образами ярославской фабрики «Североход», и мечтал о добротной, удобной обуви, ведь большую часть суток приходилось проводить на ногах.

Мои ботинки – верные спутники трудовых будней – давно утратили право называться «непромокаемыми». Они скорее напоминали решето, сквозь которое вода просачивалась с поразительной лёгкостью. Каждый шаг сопровождался характерным хлюпаньем, а ноги давно онемели от холода, словно превратились в две ледяные глыбы. «Ну что за жизнь? – думал я, перепрыгивая очередную лужу. – Человек мечтает покорять космос, а я не могу одолеть даже эту улицу!»

И вдруг из репродуктора на столбе доносится историческое:

– Юрий Гагарин в космосе!

Я даже не сразу осознал масштаб события. В тот момент меня больше волновали не космические высоты, а высота воды в ботинках. «Полетел и полетел, слава богу», – пронеслось в голове, пока я пытался обойти очередную водную преграду.

В управлении столкнулся с взбудораженным Филипповым.

– Ты слышал?! – выпалил он с порога. – Татарин полетел! – И расплылся в хитрой улыбке.

Я не растерялся:

– Да, слышал. Крещёный, наверно.

Филиппов захохотал, довольный моей сообразительностью. Его смех эхом разнёсся по коридору и, распахнув дверь, ворвался в приёмную – секретарша Вера Михайловна удивлённо приподняла брови.

– Люди в космос летают, а ты ходишь тут, полы топчешь! – указала она на следы от моих промокших ботинок, расплескавшиеся по полу.

Я только вздохнул:

– Зато мои следы самые мокрые в истории комбината!

На следующий день вышла комбинатская газета. На первой странице – портрет Гагарина, восторженные строки о подвиге, о величии момента, о новом этапе в истории человечества.

Меня внезапно озарило:

«Гептил… Тот самый гептил, который мы производим… Он же не только для военных целей! Он – для космоса!»

Эта мысль перевернула всё. Я стоял, уставившись в газету, а в голове крутилось: «Мы делаем топливо для космических кораблей! Мы – часть этого великого прорыва!»

Я тогда даже не предполагал, что совсем скоро буду заниматься разработкой новых видов космического топлива. Не догадывался, что руководство комбината, оказывается, уже тогда присматривалось ко мне – к этому пацану из далёкого Ярославля, который только-только освоил производство гидрофобного аэрогеля.

«Почему именно я?» – спрашивал я себя.

Ответа не было. Зато было чёткое понимание: жизнь требует усилий. Я понял: хочешь быть частью космической эры – начни с малого. С очень малого».

И я начал.

Первым делом решил проблему с обувью. «Для того чтобы вершить великие дела в космосе, на земле нужно ходить в добротных крепких ботинках», – подумал я и отправился на поиски непромокаемой обуви.

Поиски увенчались успехом: я раздобыл себе настоящие «космические» ботинки – тяжёлые, крепкие, с резиновой подошвой, которая обеспечивала абсолютную влагозащиту. Когда я впервые прошёлся в них по лужам, то почувствовал, как вода послушно расступалась под моими подошвами.

Филиппов, увидев мою обновку, только присвистнул:

– Ну ты даёшь! Теперь ты точно готов к межпланетным экспедициям!

– Готов, – кивнул я. – Осталось только ракету построить и топливом залить.

Мы рассмеялись, но в тот момент я уже знал: шутки шутками, а впереди новые горизонты. И пусть пока это всего лишь лужи на территории комбината, но кто сказал, что с них нельзя начать путь к звёздам?



Начальство нужно знать в лицо



Ранняя весна 1961 года



Тем временем в мае 1961 года «Венера-1» совершила первый облёт Венеры.



Проработал я в 12-м цехе совсем недолго, однако быстро разобрался, не только где у нас чай пьют и где аварийный выход, но и в технологических схемах. И вот однажды на смену заявился сам главный технолог комбината – Михаил Семёнович Захаров.

О, это был человек! Настоящий «незащищённый доктор» – то есть учёный без учёной степени, но с мозгами, которым позавидует любой академик. Несколько лет проработал в Германии – занимался эвакуацией германского оборудования по репарациям. Образован, проницателен, с чувством юмора. В общем, великолепный мужик!

Пришёл, походил, посмотрел на всё с умным видом (а как иначе – должность обязывает!), перекинулся парой фраз со мной и ушёл. И что это было? Мы с ребятами гадали несколько дней: то ли проверял что то, то ли просто прогуливался, то ли искал повод для внепланового совещания. Потом, правда, надоело гадать – решили, что просто так, для атмосферы.

А потом случилась история, которую я ещё долго вспоминал с улыбкой и лёгким стыдом. Стою я как-то ночью на вахте – тишина, полумрак, только приборы пощёлкивают, наполняя цех мерным, почти живым ритмом. И тут – скрип двери, и входит он. Некий гражданин весьма подозрительного вида: фуфайка, кирзовые сапоги, кепка кренделем на голове. Выглядит так, будто только что вышел из партизанского отряда или заблудился по пути на соседний завод. Подходит и бодро, даже чересчур бодро, выдаёт:

– Здравствуйте! Как у вас дела?

Я аж опешил. Ночь, цех, а тут – приветствия. И кто он вообще такой?

– А вы кто такой, чтобы вам докладывать? – рявкнул я, не скрывая раздражения.

И тут же, чтобы окончательно поставить любопытного на место, добавил фразу чуть покрепче и позаковыристее, которую здесь приводить не буду. Думаю: «Тоже мне, шпион нашёлся!»

Мужик посмотрел на меня внимательно – и вдруг словно переменился. Его облик мгновенно изменился: взгляд стал твёрдым, властным, не терпящим легкомыслия.

– Я начальник комбината Иван Афанасьевич Березовский, – сказал он спокойно, но так, что у меня челюсть отвисла, и гонору сразу поубавилось.

Документы спрашивать не захотелось. Совсем.

Вот это я попал! Проработал почти год на комбинате – и не узнал своего директора. Не то чтобы я обязан был знать его в лицо, но всё же… Мне стало и обидно, и неловко. Обидно, потому что выглядел глупо. Неловко, потому что начальник-то оказался вполне нормальным человеком, а я на него наехал. Потом, когда сам стал занимать должности повыше, я решил: «Так больше нельзя!» И начал менять ситуацию.

– Это что за порядок? – возмущался я. – Молодые инженеры приходят – и ни разу не видели главного инженера! Ни разу не видели директора! Как это вообще возможно?

Нет, я считаю, это неправильно. Люди должны знать тех, кто ими руководит. А руководители – знать своих людей. Иначе как работать?

Сейчас я горжусь тем, что моё поколение воспитывалось среди таких людей. Березовский – это же самородок! В восемь лет остался сиротой. Участвовал в Гражданской войне. В 30;лет получил орден Ленина за Новомосковский завод – прошёл путь от лаборанта до директора. Во время Великой Отечественной войны был замнаркома промышленности, отвечал за поставку взрывчатых веществ. После войны, в 1947;году, работал в Москве на закрытом заводе, организовывал производство пенициллина. В 1948;году, после беседы со Сталиным, прибыл в Салават. Это был человек государственного ума, без преувеличения.

Березовский оглядел меня с ног до головы – и обратно. Потом говорит:

– Ну-ка давай посмотрим твои сменные журналы.

А журналы у меня были – загляденье! Позже начальник установки даже написал: «Учитесь у Павлычева, как журнал надо вести».

Березовский полистал, почитал, кивнул:

– Молодец. Пойдём отберём пробу, посмотрим, что там сейчас происходит.

Я взял склянку, пошли. Говорю ему:

– Вот пробник.

Он:

– Давай склянку, я сам отберу.

Я предупреждаю:

– Только медленно открывайте, а то поток пойдёт – вы испачкаетесь.

Он улыбается:

– Я знаю, как открывать.

Быстро и уверенно набрал пробу. Потом воды туда налил, трясёт, смотрит.

– Ну, как ты думаешь, хороший продукт или плохой?

Я смотрю на осадок:

– Плохой.

– Почему?

– Вон, видите, сколько осадка на дне.

Он кивнул:

– Ты прав. Давайте, ребята, думайте, как сделать лучше. Стране ох как нужен этот продукт.

Я вздыхаю:

– Тут науку большую подключать надо. Кто тут может кумекать? Кроме вас, только начальник цеха соображает. А мы, новобранцы, ещё ничего не знаем.

Взгляд его сверкнул сквозь очки:

– Это неважно, что вы молоды. Новобранцам чаще приходят на ум великие идеи. Думайте, предлагайте – мы рассмотрим!

Сказал – и ушёл.

Прошло какое-то время – и снова Березовский на моей ночной вахте. Случайно? Вряд ли. Думаю, намеренно. Теперь я его уже знал, и он со мной общался как со старым знакомым. Журналом больше не интересовался – начал расспрашивать:

– Откуда ты приехал?

– Какой институт окончил?

– По какой специальности?

– Какие дисциплины были?

– Кто тебя учил в институте?

Я напрягся:

– Юсуф Сулейманович Мусабеков.

– Мусабеков?..; –; Его губы дрогнули в недоверчивой усмешке.; – ;И что же он у вас преподавал?

– Органическую химию.

– Органическую… ;– ;протянул он с явным сомнением.; – ;И как, нравилось? Или просто числился в списках?

– Нравилось,;—;твёрдо ответил я.; – ;Я серьёзно занимался.

– Серьёзно? Может, и экзамены сдавал?

– Сдавал.

– И сколько он тебе поставил?

Я выдержал паузу и честно признался:

– Четыре.

– Четыре…;– ;он хмыкнул.; – ;Значит, не так уж и «серьёзно».

Я мог бы и соврать, конечно, – но зачем? И откуда Березовский мог знать Мусабекова? Загадка. Сам Иван Афанасьевич окончил Днепропетровский химико-технологический институт – может, где-то пересекались?

Дальше он спрашивает:

– Какие у тебя планы?

Я пожимаю плечами:

– Отработать положенный срок. Через два года, наверное, уеду…

Он встрепенулся:

– Почему? Зачем уедешь?

Я объясняю:

– Зарплата маленькая, живу в общежитии. Мы с женой ждём ребёнка. В Ярославле, думаю, жизнь будет другая.

Он слушал, а потом всплеснул руками:

– Знаешь что, я тебе не советую уезжать! Здесь такие дела разворачиваются! Места хватит всем – и себя проявить, и жизнь настроить. Понимаешь, жизнь – она такая, какую ты сам творишь прямо сейчас своими руками. А не такая, как ты о ней сейчас думаешь.

Я пытаюсь возразить:

– Иван Афанасьевич, а куда же я жену с ребёнком привезу?..

Он отмахнулся:

– Это всё решаемо. Ты держи связь с моим помощником, с Каталовым.

И ушёл.

А я стою и думаю: «Держи связь… А как это „держи связь“? У меня есть гордость! Если у Каталова вопросы появятся – пусть он мне сам позвонит. А так… что я пойду к нему?» Но в глубине души понимал, что Березовский прав. И нужно было время, чтобы осознать это.



Битва за фундамент, или Сказки Гуза



Октябрь 1961 года



В июне 1961 года на Салаватском комбинате начато строительство производства продуктов 1 и 2 и катализаторов в составе производства № 2. 6 августа 1961 года запущен «Восток-2» с Германом Титовым на борту – первый космический полёт, длившийся целый день.



История эта началась с воздуха. Да-да, именно с него. Для получения окиси этилена необходим кислород, поэтому воздух был не просто полезным дополнением – он был жизненно необходим. Позже, конечно, появились проекты на чистом кислороде, но у нас всё держалось на воздухе, как у старого доброго паровоза на угле.

Технологическая схема вроде бы была собрана, документы подписаны, все кивали: «Да-да, всё готово!» А вот компрессорная 17-го цеха… была явно не готова. Совсем. Её строительство отложили – подвели поставщики компрессоров. «Ничего, – рассуждали оптимисты, – успеем сделать!»

И вот – оперативка. В зале напряжённая тишина, все сидят по местам. Ведёт совещание Иван Афанасьевич – человек, который действует на коллектив как катализатор, ускоряя в разы все процессы. Докладывает главный механик производства Саша Печёнкин – энергичный, с вечной улыбкой и привычкой говорить прямо:

– Иван Афанасьевич, строители допустили брак. Компрессор невозможно смонтировать на таком фундаменте.

Иван Афанасьевич остался совершенно невозмутим:

– Свяжись со строителями. Пусть ломают фундамент и строят новый. Через полмесяца отчитаешься.

Печёнкин кивнул, будто получил пустяковое поручение, и сел на место.

Через полмесяца была назначена следующая оперативка. Я тоже пришёл – посмотреть, послушать, набраться опыта. Вижу, как Иван Афанасьевич ходит один на месте будущей компрессорной, неспешно, внимательно осматривает каждый угол, будто ищет слабое место. Потом заходит в комнату, где собрались все ответственные лица. Обращается к Печёнкину:

– Ну, докладывайте. Александр Васильевич, почему старый фундамент до сих пор не разбит?

– Строители не хотят ломать.

– С кем вы разговаривали?

– С главным инженером треста Натаном Вольфовичем Гузом. Он категорически против.

– Ты что, не мог заставить? Ты же главный механик!

Тут Печёнкин поднимается во весь рост, смотрит на Ивана Афанасьевича с таким серьёзным лицом, что все невольно замирают, и выдаёт:

– Иван Афанасьевич, дайте мне кожаную тужурку и пистолет – я кого угодно заставлю!

Зал взрывается хохотом. Даже сам Иван Афанасьевич не выдерживает – улыбается. Понятно, что Печёнкину пока всё прощается: молодой, горячий, но толковый.

На следующую оперативку приглашают уже самого Гуза. Сначала докладывают монтажники – всё чин по чину, серьёзные лица, цифры, графики. Потом Иван Афанасьевич откидывается в кресле, смотрит на Гуза и с лёгкой иронией произносит:

– А теперь давайте послушаем сказки Натана Вольфовича Гуза.

Гуз встаёт из-за стола, поворачивается к Березовскому… и тут все замечают любопытную деталь. Брючный шов на заднице Гуза разошёлся так, что самые тактичные из нас невольно отводят глаза.

Но Гуз держится достойно:

– Какие сказки, Иван Афанасьевич? Я говорю только правду. По чертежам сделано точно, всё сходится.

Иван Афанасьевич смотрит на него с невозмутимым спокойствием и парирует:

– Если где-то сходится – значит, где-то расходится.

И тут уже никто не может сдержать смеха. Хохот стоит такой, что стёкла на окнах начинают дребезжать в унисон общему веселью. Кто-то прикрывает лицо руками, кто-то пытается сдержать смех кашлем. Все понимают: никуда Гуз не денется. Фундамент будет сломан, на его месте возведут новый, а история эта ещё долго будет ходить по кулуарам комбината, в назидание тем, кто вздумает тягаться с Березовским, имея за спиной стратегическую прореху.



Герман Илларионович, или Бочка знаний



1962 год



Когда мне в помощь как куратору по строительству оборонного завода выделили механика Германа Илларионовича Бочкарёва, я и не представлял, какое это чудо! Да ещё и с фамилией говорящей: Бочкарёв – словно бочка знаний, из которой можно черпать без конца.

Мы вдвоём курировали всё строительство: технические вопросы, формирование цеха, контроль монтажников, чтобы не допустили ошибок и ничего не упустили.

Герман был из тех людей, кому всё интересно. Он не просто выполнял работу – он понимал её. Едва познакомившись со мной, он сразу заинтересовался химией. Его любознательность не угасала:

– Вот скажи мне, – начинал он, сверкая глазами, – я два вещества смешал – получилось новое вещество?

Я вздыхал:

– Нет, Герман Илларионович.

– Но я же смешал! – не сдавался он.

– Это ни о чём не говорит. Ты смешал не молекулы, а вещества. Новое вещество получается только при взаимодействии молекул.

Вот так мы и начали учить друг друга: я его – химии, а он меня – механике. И знаете, что удивительно? У меня тогда была отменная память и способность быстро схватывать новое. Мне не нужно было долго растолковывать: пару раз показал – и уже всё понимаю. А Герман… Он был неутомим.

Бочкарёв водил меня по цеху, подробно объясняя устройство каждого элемента: вентилей, кранов, задвижек, колонн и теплообменников.

– Смотри сюда, – говорил он, указывая на очередную «штуковину». – Это вентиль. Вот такой тип. А вот этот – другой тип. А знаешь, какие бывают уплотнения? А прокладочные материалы?

Я кивал, стараясь запомнить всё это многообразие. А он не успокаивался:

– А теперь скажи, что это? – и тыкал пальцем в очередную железяку.

Особенно запомнился экзамен с теплообменником. Мы подходим, а он:

– Ну-ка, скажи, какой это теплообменник?

Я смотрю: крышки на месте, внутрь не заглянуть. Ощупываю, приглядываюсь, вспоминаю всё, что он успел рассказать. Наконец, откручиваю крышку, заглядываю внутрь:

– Это кожухотрубный!

– Всё, молодец, пошли дальше! – радостно хлопает меня по плечу Герман.

Так я быстро нахватался всего – от типов задвижек до особенностей колонн. Даже сварщиков начал контролировать, чего раньше и близко не умел.

Однажды Герман подвёл меня к здоровенной трубе, которую сварщик методично обрабатывал сваркой.

– Смотри внимательно, – сказал он. – Сейчас он пройдёт сантиметров пять-шесть, пламя уйдёт, и ты увидишь, что бугорок появился. Это плавленый металл электрода заполнил пространство шва. Но пространство шва может быть заполнено по-разному. Посмотри на все эти расстояния между сваренными частями. Похожи они друг на друга или не похожи?

Я всматривался, стараясь уловить нюансы. А сварщик тем временем взялся за потолочный шов. Труба лежала на опорах – огромная, тяжёлая. Её никак не перевернуть, значит, варить надо снизу. Сварщик расположился на спине. И тут я понял, что такое настоящее мастерство. При сварке всё капает на него – искры, капли металла, жар. Что бы он ни постелил под себя, долго в таком положении не проработаешь. Это не просто работа – это искусство, требующее и навыков, и отваги. Сварка – дело непростое, здесь нужны навыки, терпение и физическая выносливость

«Вот это да…» – только и мог подумать я.

За короткое время я научился у Германа невероятно многому. Конечно, чертить так и не освоил – руки не из того места, видимо. Но читать чертежи стал отлично. Буквально за неделю Бочкарёв натаскал меня так, что потом я мог любого механика гонять, как говорится, и в хвост, и в гриву.

Однажды я не выдержал и сказал:

– Спасибо тебе, Герман! Ведь я ни бум-бум был в технических вопросах.

Он усмехнулся:

– Ну как же «ни бум-бум»? Вон как ты здорово разбираешься!

И правда. Теперь я знал, какие бывают вентили и чем отличаются, как определить тип теплообменника по внешнему виду, что такое потолочный шов и почему его варят лёжа на спине, как читать чертежи так, чтобы любой механик почувствовал себя школьником на экзамене.

Вот так, благодаря Герману Илларионовичу, я из парня «ни бум-бум» превратился в человека, который может и спросить, и ответить, и даже немного поучить других. А главное – понял: нет ничего невозможного, если рядом есть тот, кто готов делиться знаниями.



За Свету



1 февраля 1962 года



1;февраля;1962;года – день особенный. Дочке Свете исполнился ровно годик! Я, конечно, не мог это пропустить. Правда, жил я тогда ещё в общежитии. Не дворец, конечно, но вполне пригодное жильё: есть где друзей собрать.

Решил позвать Геру Бочкарёва – человека весёлого, компанейского, да и просто хорошего друга.

– Гер, дочке ровно год. Надо бы это как-то отметить.

Гера, как всегда, сходу в бой:

– А есть чем?

Я немного замялся – ну не банкет же, в конце концов.

– Есть кое-что: две бутылки «Столичной» да колбаса.

Он вдруг оживился, глаза заблестели:

– Колбаса, говоришь? – хитро подмигнул и ладони потёр.

Я глянул на него с подозрением: «Голодный, что ли?» А он уже торопит:

– Давай только быстрее, опаздываю, меня в ресторане ждут, нельзя ребят подводить.

Тут я вспомнил: Гера ведь музыкант! Недавно сколотил группу и по вечерам играл в ресторане. Вот откуда эта спешка – у артиста график жёсткий, как у космонавта перед стартом.

Мы расположились по-простому – стол, стулья, колбаса на газете (не до сервизов, главное – атмосфера!). Я разлил по полстакана:

– За Свету?

– За Свету!

Выпили, закусили. Колбаса оказалась на удивление вкусной – видимо, от радости всё вкуснее кажется.

И тут Гера вдруг спрашивает:

– Слушай, а ты баян-то с собой привёз?

Я чуть не рассмеялся:

– Сам-то как думаешь? Конечно, привёз.

– Сыграешь?

И тут мне стало неловко. Перед настоящим музыкантом своим «домотканым» искусством хвастать? Понятно же, что он не просто так спрашивает – хочет в ансамбль затащить. А я ведь приехал в Салават не шутки шутить, не голубей гонять и не на баяне играть. Я тут, между прочим, оборонным заводом занимаюсь!

– Сейчас не играю уже, – говорю.

Гера только бровью повёл:

– Ну-ка попробуй!

Достал баян, заиграл. Сперва робко, потом смелее. А Гера слушает, головой покачивает:

– Клёво, клёво, – говорит. – Всё отлично, годится.

– Для чего годится? Хочешь, чтобы я у тебя в ансамбле играл? Я и нот-то не знаю…

Он отмахнулся:

– Не знаешь, и ничего страшного, их никто не знает.

– Чайковский точно знал.

– Чайковский много чего знал, от того и умер. Ладно, давай ещё по одной, а то мне надо бежать. За Свету?

– За Свету!

Я разливаю уже по полному стакану – и тут замечаю, что бутылка почти кончилась. «Ну, – думаю, – праздник удался!» На душе тепло, хорошо. Рядом – добрый, понимающий друг. Что ещё нужно для счастья?

– Посиди немножко, – прошу его.

Посидели, поговорили. Вспомнили, как в;1960-м приехали в Салават – тогда в магазинах чего только не было: икра бочками стояла, колбаса – хоть на парад выводи. Эх, времена!

Но Гера – человек ответственный.

– Мне надо идти, – говорит. – Давай, налей ещё! За Свету?

– За Свету!

Хлопнули по последней, и Гера помчался в ресторан – только дверь на прощанье хлопнула. Бутылка водки для меня, нехилого молодого парня, – доза убойная. Поэтому я на всякий случай в туалете желудок опорожнил, умылся. Вроде ничего, жить можно.

«Интересно, как там Герка? – думаю. – Жив ли он?»

Решаю сходить посмотреть. Подхожу к ресторану – окна большие, плотными шторами занавешены, но между ними щель осталась. Заглядываю – и что вижу? Мой Герман вовсю наяривает, будто и не пригубил ни капли! Играет, улыбается, ребята в ансамбле подхватывают – мелодия заполняет пространство, народ танцует.

«Ну, – думаю, – артист!»

На следующий день встречаю Геру на работе. Он бодрый, весёлый – будто и не было вчерашней посиделки.

– Ты как? В норме? – спрашиваю с подозрением.

– Даже не представляешь, в какой норме… – ухмыляется Гера. – Мы вчера с ребятами потом ещё выпили.

Я только головой качаю:

– За Свету?

– За Свету!



Наш друг Гера



Так было



Герман Илларионович Бочкарёв всегда был человеком… особенным. Особенно в вопросах употребления водки. Стойкость его к этому напитку поражала даже видавших виды товарищей. Казалось, что его организм просто отказывается воспринимать алкоголь как угрозу – настолько невозмутимо он держался после солидных возлияний.

И вот однажды – уже в московскую пору его жизни – мы с Мишенёвым решили навестить Геру. Приехали, нашли его кабинет… А он, как увидел нас, так прямо расцвёл:

– Пошли ко мне в кабинет!

Заходим. Гера гостеприимно распахивает руки:

– Садитесь, ребята!

И тут же – фокус-покус! – открывает холодильник. А там… водка, закуска, всё как положено. «Ну, – думаю, – классика жанра!»

Только мы расположились, дверь открывается – кто-то зашёл по делу. Гера, не теряя ни секунды, показывает на меня:

– Это мой учитель. Мы с ним вместе начинали работать.

Я вздрогнул. Но что тут стесняться: химичить действительно я его научил! Но Гера, он всегда был таким: если решал кого-то похвалить, то делал это щедро. А потом случился теперь уже хрестоматийный эпизод из наших профессиональных баек. Зашёл разговор про утечки бензола. Тема серьёзная, все нахмурились, начали взвешивать слова. И тут Гера… просто встал.

– Что вы говорите? Бензол?.. – произнёс он с таким видом, будто мы тут про погоду беседуем.

Разворачивается к доске – и одним движением мелом выводит структурную формулу бензола. Чисто, чётко, без запинки.

– Температура кипения его вот такая-то, – продолжает он, называя цифру с точностью до десятых. – Чего вы хотите? Снизьте температуру!

Тишина. Абсолютная. Все смотрят на доску, на формулу, на Геру – и не верят своим глазам. «Ну, – думаю, – это он всех ошарашил». А ведь ничего сверхъестественного тут не было. Просто память у него была феноменальная. Я-то знал это давно, потому и ученический отпуск ему не давал. Зачем? У него всё и так в голове аккуратно разложено, каждая деталь на своём месте.

В те времена техникумы давали настолько основательную базу, что выпускники спокойно мыслили на уровне институтских ребят. Я много с кем общался – и все как на подбор: знают, понимают, могут объяснить. А Гера – он вообще был из редкой породы людей, которые не просто помнят, а видят химию. Кстати, о памяти. Я вот, к примеру, до сих пор помню полную схему всех технологических стадий синтина. И знаете что? В ней – красота. Она напоминает музыку с старых патефонных пластинок: каждая реакция звучит как нота, каждый аппарат становится частью единого ансамбля. Всё взаимосвязано, всё работает в унисон. И когда смотришь на эту схему целиком, осознаёшь: это и есть гармония!

А Гера… он такой же. В нём тоже была эта гармония – между знаниями, опытом и тем особым чувством, которое позволяет не просто знать, а понимать химию на уровне инстинкта. Так что когда он нарисовал на доске формулу бензола, никто из нас не удивился по-настоящему. Мы-то знали: это просто Гера, наш друг.



Квартирный вопрос



Конец апреля 1962 года



Валентину Павлычеву исполнилось 26;лет. В те годы комбинат №;18 в Салавате переживал реорганизацию: его разделили на технологическую и строительную части. Директором строительства стал Березовский, а во главе действующего комбината поставили Леонида Иакинфовича Осипенко. На этом фоне 20;февраля 1962;года мир облетела новость: американец Джон Гленн впервые совершил пилотируемый орбитальный полёт.



Опять стою на вахте. Конец ночной смены. Веки тяжелеют, в теле такая усталость, будто не одну смену отработал, а три подряд. И тут – звонок. «Знали наверняка, что меня ещё можно застать, – пронеслось в голове. – Пока занимаешься передачей смены, незаметно подкрадывается девять часов – и вот уже все на рабочих местах».

– Тебе надо зайти к Каталову, – сообщили мне.

– А по какому вопросу? – спросил я, предчувствуя, что сейчас начнётся какая-то эпопея.

– Придёшь к нему – сам узнаешь.

Ну замечательно. «Сам узнаешь». Словно в ребячьей забаве: «Найди ответ – открой секрет». Я даже не знал, где искать этого Каталова. Но, как говорится, мир не без добрых людей – порасспрашивал знакомых, и мне показали дорогу. Оказалось, он сидел там же, где и отдел кадров, которым в то время руководил Андрей Трофимович Минаев – человек строгий, но справедливый.

Захожу, оглядываюсь. В комнате – несколько человек. Я, стараясь выглядеть уверенно, обращаюсь сразу ко всем:

– Мне сказали зайти к Василию Григорьевичу Каталову.

Кто-то кивнул в сторону мужчины в гимнастёрке:

– Вот он.

Передо мной стоял майор. Кавалерист. Взгляд пронзительный, выправка строгая – сразу видно военного. В общем, человек, с которым шутки плохи.

Не тратя слов, он вручил мне документ:

– Вот тебе бумага, беги в ЖЭУ и получай квартиру.

Меня слегка качнуло.

– Какую квартиру? Кто дал?

– Иван Афанасьевич распорядился, собственноручно красным карандашом написал решение выдать тебе квартиру.

В голове завертелось: «Иван Афанасьевич? Красный карандаш? Квартира?!»

– А где ЖЭУ? – спросил я, понимая, что сейчас начнётся ещё одна канитель.

Мне назвали улицу. А я и улиц-то не знаю. Для меня мир состоял из двух точек: общежитие и работа. Всё остальное было для меня неизведанной территорией. Но каким-то чудом я это ЖЭУ нашёл. Захожу. За столом – молодой человек в чёрном халате, с чёрными кудряшками, как у барашка. Смотрит на меня с лёгким недоумением:

– Как твоя фамилия?

И больше никаких вопросов. Ни паспорта не спросил, ни где работаю. Я назвал фамилию.

– Ну всё, давай. Вот тебе ключи. Дом знаешь где?

Тут я понял, что попал:

– Конечно, не знаю.

– Что значит «конечно, не знаю»?

– Когда весна придёт, не знаю, – съязвил я.

Человек наконец поднял на меня взгляд и кудряшками потряс. Посмотрел как на пришельца с далёкой звезды.

– На улице Гагарина.

– А где эта улица? – Я честно не знал.

– Ну, там, где дворец культуры строят.

– А где дворец культуры строят? – Я уже чувствовал, что диалог заходит в тупик.

– И как же с тобой быть-то тогда? – вздохнул он.

Я сказал:

– Ну, ладно, как-нибудь найду...


*  *  *

В те далёкие шестидесятые годы, когда мир ещё только начинал осознавать величие космических свершений, в Салавате зарождалась новая улица – улица Гагарина. До полёта первого космонавта она называлась Парковой. Мне казалось удивительным, что именно здесь мне предстоит жить.

Я получил ключи и отправился осматривать своё жильё. Дом только сдали. Внутри – голые стены, пол из узких досок, покрытый какой-то сомнительной краской, которая уже трескалась от сухости. Туалет и душ совмещены, но зато есть газ и кухня. Небольшой зал и спальня – по тем временам это считалось двухкомнатной квартирой. «Ну, – думаю, – начало положено». Вернулся в общежитие, сел на койку и загрустил: «Что я буду делать в этой квартире? У меня же ничего нет. И куда я привезу Таню и ребёнка?»

В общежитии был кабинет Григория Харисовича Харисова – заместителя директора по жилищным и бытовым вопросам, проще говоря – зама по быту. Кабинет ему был нужен по должности, не на приступках же принимать посетителей. Пришёл к нему. Григорий Харисович – здоровенный, массивный татарин с лицом, внушающим уважение и доверие.

– Григорий Харисович, можно я поживу пока в общежитии? – попросил я с надеждой в голосе.

Он посмотрел на меня, как на ребёнка, который просит не идти в школу:

– Нет, это невозможно, нельзя так.

– Почему нельзя?

– Ты же видишь, сколько специалистов приезжает. Куда я их поселю? А у тебя есть квартира. Не морочь мне голову, иди заселяйся и освобождай быстрее место.

– В квартире-то у меня ничего нет. Как же я там жить буду? На полу, что ли, спать?

– Не на полу, – отмахнулся он. – Матрас я тебе дам. Одеяло тебе дам, простыню… И даже подушку дам. А вот кровати не дам. Кровати нет.

– Ну а как же?..

– Ничего страшного, на матрасе поспишь первое время. Когда обустроишься, принесёшь всё, что получил, и сдашь.

Я стоял подавленный, а Харисов не унимался:

– Сходи к кастелянше, она даст всё, что нужно.

Кастелянша без лишних вопросов выдала мне матрас, простыню и подушку. Никаких документов или расписок не потребовалось. В те времена люди были настолько мудры и проницательны, что могли безошибочно определить, кому можно доверять, а кому нет.

Я увязал вещи в простыню, закинул на плечо и отправился в новую жизнь. Снова оглядел голые стены. Отделка небрежная. Строили плохо. В общем, устроился на полу.

Написал жене: «Получил квартиру! Теперь нужно подумать, какую посуду купить. Я уже побывал в магазинах нашего города, но пока ничего подходящего не нашёл». В последующих письмах рассказывал, какие вещи удалось купить. Потом отправился в отпуск и привёз Таню в новую квартиру. Для жены это стало настоящим чудом.

– Газ! Как такое возможно?! – радовалась она.

Родители подарили нам холодильник – это было очень кстати. Тёща подарила кровать с периной и подушкой. Год мы жили скромно. Моя зарплата – 75 рублей, Танина – 80. Мы практически не ели досыта, но молодость есть молодость и с ситуацией справились. За полтора года накопили достаточно денег, чтобы купить мебель – стол и два стула. Потом я стал часто ездить в командировки. На командировочные деньги, хоть и небольшие, мог позволить себе поесть, а зарплату откладывал.

Однажды поехал к родителям в Ярославль. Отец спросил:

– А мебель-то у вас хоть какая-то есть?

– Есть стол и два стула, – гордо ответил я.

Отец посмотрел на мать:

– Давай-ка купим им мебель.

Купили нам новый стол, шесть стульев и шкаф для одежды. Теперь у нас была полностью обставленная квартира, в которой мы и жили долгое время. А дальше всё стало проще.





Все с этого начинают



Ноябрь 1962 года



Павлычева назначают начальником цеха и куратором оборонного химзавода. Тем временем 1 мая 1962 года запущено производство полиэтилена. 12–15;августа того же года советские космонавты совершили первый групповой полёт. Андриян Николаев на «Востоке-3» и Павел Попович на «Востоке-4» не просто покорили орбиту – они впервые установили радиосвязь между кораблями. Эпоха писала новые страницы истории.



Опять! Почему все серьёзные изменения в моей жизни случаются именно в ночную смену? Видимо, закон подлости гласит: «А давайте всё важное сообщать Павлычеву в три часа ночи – так веселее!» Может, распоряжение сверху доходит только к ночи? Или утренние лучи солнца как-то мешают бюрократической машине работать? Не знаю. Но факт остаётся фактом: именно в момент сдачи смены на установке раздался звонок из приёмной.

– Вас приглашает к себе главный инженер, – прозвучал бесстрастный голос секретарши.

Я даже не удивился – ночные сюрпризы уже стали частью рабочего процесса.

– По какому вопросу? – спросил я, стараясь придать голосу хоть каплю бодрости.

– Вам объяснят.

– Я не могу прийти, смену сдаю, – попытался я отбиться.

– Тогда подождите минутку, – сказала секретарша и отлучилась куда-то.

Я ждал, прислонившись к стене, и думал: «Ну что там опять стряслось?» Наконец трубка ожила:

– Сказали: как сдаст смену, пусть зайдёт.

Быстренько сдал смену – и вот я уже в приёмной главного инженера. В голове мысли носятся как угорелые: «Что случилось? Натворить вроде ничего не натворил. Зачем к главному инженеру? Может, чайник опять не выключил?» Только зашёл – секретарь тут как тут:

– Вас ждут.

Захожу и вижу длинный стол, за которым расположилось человек десять специалистов. Все что-то обсуждают, жестикулируют, рисуют схемы в блокнотиках. В центре – сам Михаил Абрамович Ниренберг. Шея мощная, как у быка. Взгляд как лезвие бритвы. В общем, человек, рядом с которым даже воздух становится серьёзнее.

Михаил Абрамович обернулся, увидел меня и, показав рукой, произнёс:

– Знакомьтесь, начальник цеха Павлычев Валентин Николаевич.

Я чуть «притормозил». «Какой начальник цеха?!» – пронеслось в голове. Но никто ничего не объяснял.

– Присаживайся, – кивнул Ниренберг, – как раз разговор, который тебе нужно послушать.

Я сел с краю, чувствуя себя героем сюрреалистичного сна. Сижу, слушаю, а смысл, как мыло в бане, всё ускользает и ускользает. Через полчаса все попрощались и разошлись. Я подошёл к Михаилу Абрамовичу:

– Михаил Абрамович, видимо, какая-то ошибка, я, наверное, не туда попал.

Он посмотрел на меня с лёгкой улыбкой:

– Никаких ошибок нет, ты попал куда надо. В составе комбината будет построен оборонный завод.

– Хорошо, а я-то тут при чём? – спросил я, уже предчувствуя недоброе.

– Ты будешь курировать этот завод от строительства до пуска, – спокойно ответил он.

Словно пол из-под ног вынули и гравитация перестала работать именно для меня.

– Как я буду это делать? Я ничего не знаю!

– Все с этого начинают, – невозмутимо ответил Ниренберг. – Начни с архива, изучи документацию. Если что-то понадобится, обращайся. Я помогу.

Так, без лишних предисловий, я стал «куратором оборонного завода». Отправился в архив. Открыл первую папку – и понял: впереди меня ждёт долгое путешествие в мир чертежей, смет и бесконечных «примечаний». Но самое главное – я начал работать бок о бок с Михаилом Абрамовичем Ниренбергом. И вот что я скажу: в нём сочетались редкая эрудиция, подлинная культура и непоколебимая порядочность.

Позже, когда Михаил Абрамович стал директором строительства, мы работали ещё плотнее. Он часто приходил на объекты – всегда неожиданно, но всегда вовремя. Иногда звонил вечером:

– Валентин, я хочу к тебе прийти.

Приходит, садится, спрашивает:

– Подскажи, как стройку начинать, откуда? С точки зрения технологии производства? Мы сдаём один объект, вы начинаете работать, а мы бы продолжали дальше. А то начнём не с того конца, и дело будет стоять.

И вот мы сидим, раскладываем схемы, спорим, ищем решения. Работали дружно, как говорится, с огоньком. Однажды поздно вечером ехали в автобусе – нас человек пять было. У меня тогда две машины имелось: «Волга», которая работала до шести, и микроавтобус – на нём катался во вторую смену.

Сижу, смотрю в окно, и вдруг спрашиваю:

– Михаил Абрамович, вам же уже;65;лет, зачем вы работаете?

Он посмотрел на меня, улыбнулся и ответил:

– Валентин, вот когда тебе будет столько же лет, ты вспомнишь.

Сейчас, вспоминая всё это, я думаю: мы были настолько заражены работой, что без неё просто не могли. Особенно когда вокруг – огромный коллектив,;20;000;человек, море связей, задач, идей. Без людей – никуда. Без команды – никуда. Меня приглашали на многие места – трижды в Москву на должность заместителя начальника главка. Но я отказался. Потому что знал: моя работа здесь, среди этих стен, среди этих людей.

А Михаил Абрамович… Он навсегда остался для меня примером человека с государственным уровнем мышления, порядочности и принципиальности. И, знаете, я до сих пор уверен: если бы не он, моя жизнь сложилась бы совсем иначе. Но, слава ночным сменам, всё сложилось именно так!



Сто рублей



Весна 1963 года



Валентину Павлычеву 27 лет. Тем временем в декабре 1962 года американский «Маринер-2» пролетел мимо Венеры.



Чудачества случаются в жизни не реже, чем снежинки в буран, а порой даже чаще – так и валят на голову, только успевай уворачиваться да смахивать с плеч. Особенно если рядом с тобой Герман Бочкарёв. Этот человек умел превратить любую поездку – хоть за хлебом в соседний магазин, хоть в министерство за подписью – в спектакль одного актёра, причём без репетиций, без суфлёра и вообще без каких-либо признаков предварительной подготовки. Всё выходило у него как-то само собой, будто жизнь сама подсовывала ему поводы для очередного номера, а он лишь снисходительно соглашался их отыгрывать.

Дело было весной. Той самой ранней, коварной, обманчивой весной, когда утром ещё зима, а к обеду уже капель. Поехали мы в Стерлитамак на завод синтетического каучука. Цель обычная, рутинная, ничего примечательного: осмотр производства, обмен опытом, важные разговоры о планах, показателях и перспективах. В общем, всё очень серьёзно, всё очень солидно, с папочками, справочками и заранее заготовленными вопросами. Не то чтобы нам очень хотелось трястись полдня в автобусе, но начальство сказало: «Надо!» А когда начальство говорит «надо», мы, как известно, отвечаем «есть» и начинаем собираться в дорогу.

В автобусе нас было человек десять. Все такие деловые, подтянутые, в костюмах, при галстуках, с блокнотами и портфелями – будто не на соседний завод едем, а как минимум на заседание ООН, где решается судьба мировой химической промышленности. Кто-то листает заранее подготовленные материалы, кто-то тихонько повторяет цифры, кто-то поглядывает в окно с задумчивым видом государственного мужа. И среди всего этого чинного собрания – Герман. В валенках.

– Герман, ты чего в валенках? – спрашиваю я, пытаясь скрыть улыбку и одновременно оглядывая его с ног до головы, чтобы удостовериться, что мне не мерещится.

– А что? – пожимает он плечами, глядя на меня с искренним недоумением, будто это я странно одет, а не он. – В них тепло.

И всё. И крыть нечем. Логика железная, не подкопаешься.

Выехали мы ранним утром: мороз и солнце, день чудесный, хрустящий снег под ногами, воздух звенит, как стеклянный. Настроение – соответственное, бодрое, зимнее. А к вечеру, после всех наших осмотров, совещаний и обменов опытом, – раз! – и весна устроила нам небольшой, но очень выразительный сюрпризец: дороги поплыли, снег осел и потемнел, лужи разлились, как маленькие озёрца, отражая голубое небо, а само небо наполнилось той самой пронзительной, звонкой синевой, от которой сердце поёт помимо твоей воли, и в голове сами собой всплывают строчки:


Журчат ручьи,
Кричат грачи,
И тает снег, и сердце тает.
И даже пень
В апрельский день
Березкой снова стать мечтает.


И вот программа посещения выполнена – по всем пунктам, галочки проставлены, руки пожаты, обещания даны, – едем мы уже домой с чувством исполненного долга, все в том самом благостном, размягчённом настроении, которое бывает после насыщенного, но удачно завершённого дня. Кто-то дремлет, кто-то тихо переговаривается, кто-то мечтательно смотрит в окно на разливающиеся ручьи. И вдруг Герман, до этого молчавший всю дорогу, выдаёт:

– У этого магазина остановитесь! Мне надо мундштук для саксофона купить.

В салоне тут же поднялся гул:

– Бойся своих желаний, Герман, они сбываются!

– Не трать деньги, это дурная привычка!

– А что, в Салавате мундштуков уже не осталось?

Оказалось – и Герман это терпеливо, со знанием дела растолковал, – что мундштуки в то время в салаватских магазинах даже и не заводились. В принципе. Как класс. Для музыкантов, а Герман был человек играющий, это была настоящая проблема, головная боль и вечный повод для поездок в районные центры. Так что упустить такую возможность в Стерлитамаке – это, по его мнению, было бы просто преступлением против искусства.

Герман, невозмутимый как Будда после медитации, кивнул нам:

– Я пулей! Сейчас!

И побрёл в своих валенках прямо по лужам, никуда не сворачивая, никого не боясь, ни одну лужу не обходя стороной. Медленно, вальяжно, переступая ногами с какой-то первобытной основательностью, стараясь не замечать ни грязи, забрызгивавшей его до колен, ни скептических взглядов из автобуса, ни хихиканья за спиной. Шёл, как ледокол сквозь торосы, – уверенно, неотвратимо, с чувством собственного достоинства.

Кто-то не выдержал первым:

– Ну, пуля пошла…

Смех в салоне долго не угасал, накатывал волнами, стихал и снова вспыхивал, стоило кому-нибудь снова взглянуть в окно на удаляющуюся фигуру в валенках. Кто-то даже попытался засечь время по наручным часам: не побьёт ли Герман рекорд черепашьих бегов, не установит ли новый мировой антирекорд по скорости передвижения на короткую дистанцию? Ставки, правда, никто не делал – слишком уж очевиден был исход.

Но Герман, надо отдать ему должное, и правда не заставил себя долго ждать – по своим, конечно, германовским меркам. Возвращается – довольный, сияющий, с заветным мундштуком в руке, поднятым над головой. Забирается в автобус, отряхивая валенки о ступеньку, усаживается на своё место, и первым делом достаёт из кармана купюры, какой-то листочек (видимо, зарплатный квиток) и начинает не спеша, обстоятельно считать.

Лицо его постепенно меняется – прямо на глазах, кадр за кадром, как в замедленной съёмке: от триумфального, победного сияния – к лёгкому озадаченному прищуру, потом к недоумённому нахмуриванию бровей, а затем и к откровенному изумлению, граничащему с обидой на мироздание.

– Вот, е-е-е… двухсот рублей уже нет… – произносит он с интонацией человека, только что осознавшего, что его финансы подверглись неконтролируемому крекингу.

– Куда подевались? – любопытствую я, предчувствуя очередную Германову причуду и заранее внутренне готовясь.

Герман поднимает на меня взгляд – тяжёлый, скорбный, полный вселенской несправедливости, – и с горькой, обречённой прямотой человека, которому уже нечего терять, выдаёт:

– Да налог за бездетность вычли: сто рублей за х.., а сто рублей не за х..!

В автобусе – взрыв хохота. Настоящий, оглушительный, гомерический. Водитель, и тот сбавил ход, чтобы не сбиться с дороги от собственного смеха. А Герман – посреди этого веселья со своим мундштуком в одной руке и купюрами в другой – смотрит на нас ошарашенно, с видом человека, обречённого на голодную смерть в ближайший месяц, и… не смеётся. Ни улыбочки. Ни искорки в глазу. Смертельно серьёзен. Что, разумеется, только подливало масла в огонь, и хохот в салоне вспыхивал снова и снова, стоило кому-нибудь взглянуть на его трагическое лицо.

А мундштук, между прочим, оказался хороший. Герман потом на нём играл ещё много лет, и всякий раз, когда доставал саксофон, кто-нибудь из наших обязательно вспоминал:

– Это тот самый, за двести рублей? За «х..» и «не за х..»?

И Герман величественно кивал: тот самый, братцы, тот самый. Дорогая покупка вышла – да что там, поистине бесценная. Потому что мундштук – он мундштук и есть, а вот история к нему – на всю жизнь, и не за какие деньги такую не купишь.



Окурки



1963 год



Тем временем 14 июня 1963 года – запуск корабля «Восток-5» с Валерием Быковским на борту. 16 июня 1963 года на корабле «Восток-6» в космос полетела первая женщина-космонавт Валентина Терешкова. 16 июня 1963 года «Марс-1» пролетел мимо Марса. 19 июля 1963 года американцы проводят испытательный полёт первого многоразового пилотируемого космического корабля X-15 Flight 90.



Герман Илларионович Бочкарёв – человек-энергия, человек-вулкан... Постоянно действующий вулкан. Дымящийся и готовый взорваться в любую секунду. Ростом он был чуть пониже меня – а во мне, между прочим, почти два метра. Но эта небольшая разница в росте совершенно не мешала ему доминировать в любом пространстве, будь то гулкий заводской цех, строгий кабинет начальства или, к примеру, зал ресторана. Казалось, где бы Герман ни появился, воздух вокруг него мгновенно уплотнялся: сама атмосфера признавала: пришёл хозяин.

Коренастый, широкоплечий, мощный, он был словно стальной реактор под давлением: внешне спокойный, отполированный до блеска, но внутри шла напряжённая работа мыслительных процессов. И знаешь: если выдержит этот корпус, то и вся схема устоит. Такие люди как несущие балки здания: пока стоят они, стоит и всё сооружение. А вот его механики… Ну что тут скажешь? «Метр с кепкой» – это ещё мягко сказано, это все равно что комплимент. Рядом с ним они казались беспомощными птенцами: пушистые, суетные, вечно лепечущие о своих «проблемах», о каких-то неполадках, о том, что «деталь не пришла», «поставщик подвёл», «времени не хватило». Мельтешат, машут крылышками, разевают клювики – а толку мало.

Герман, будучи человеком с отменным чувством юмора и не менее отменным темпераментом, прозвал своих подчинённых «окурками». Не со зла, конечно, а так – с любовью и лёгкой иронией, с той особой мужской нежностью, которую у нас принято прятать под грубоватой шуткой. Ну а как иначе? Когда ты сам – скала, гранитный утёс, о который разбиваются любые волны, а вокруг суетятся эти юркие подчинённые, невольно хочется как-то обозначить разницу в масштабах. Прозвище прижилось моментально, приросло, стало почти официальным титулом – и, что удивительно, сами «окурки» на него не обижались. Наоборот – носили с каким-то даже тайным достоинством, будто это был знак принадлежности к особому братству под предводительством Германа Илларионовича.

И вот однажды я застал его во время оперативной планёрки. Герман стоял посреди цеха, как капитан корабля во время шторма – ноги врозь, руки в боки, взгляд, прошивающий насквозь любую переборку, – а вокруг него столпились его угрюмые механики, пряча глаза и переминаясь с ноги на ногу. Я зашёл тихо, незаметно, стараясь не выдать своего присутствия, и первое, что услышал, был грозный голос Германа:

– Федька, мудак, я тебе сколько раз говорил, чтобы ты сделал к сроку?! Я от Валентина опять люлей получил. Если ты сегодня не сделаешь, я тебя выгоню. Понял?!

Из-за чьей-то спины, откуда-то из глубины сбившейся стайки, доносится робкий, придавленный голос Федьки:

– Герман Илларионыч, да у меня проблема…

Герман мгновенно взрывается, как кипящий котёл, у которого сорвало крышку:

– Не понял! Что ещё за проблема?! Что ты мне сказки рассказываешь, окурок?! Да у тебя был целый месяц! Целый месяц, слышишь?! Тридцать дней, четыре недели! А ты мне про проблему?! Вот если сегодня не закончишь, тогда узнаешь, что такое проблема. Настоящая, большая, с моей фамилией на бирке! Понял или не понял?!

Федька, видимо, осознав, что спорить бесполезно, что любое слово сейчас как спичка у бочки с бензином, обречённо сдаётся:

– Понял, Герман Илларионович, понял…

Я, услышав эту тираду, едва сдержал смех. Стою, делаю вид, что внимательно изучаю какую-то схему на стене, вожу пальцем по линиям, будто высматриваю там нечто чрезвычайно важное, а сам думаю: «Ну Герман, ну артист! Ну народный, ну заслуженный!» Но вслух – ни звука. Воспитательный момент, как говорится, требует тишины и уважения – влезешь не вовремя, и всё, эффект смазан, педагогический заряд ушёл в песок. Когда Герман наконец заметил меня, его лицо мгновенно смягчилось, разгладилось, посветлело, будто выключили один прожектор и включили другой, потеплее:

– О, Валентин! Ты чего тут?

Я только руками развёл, изображая полнейшую невинность:

– Да вот, зашёл посмотреть, как тут механики… то есть твои «окурки» трудятся.

Герман ухмыльнулся, понял, что я всё слышал, всё до последнего словечка, но не обиделся. Он вообще был человеком широкой души – мог и рявкнуть так, что стены дрогнут, и посмеяться так, что и сам засмеёшься за компанию, даже если не хотел. После этого случая я долго не мог забыть Федькину интонацию: «Понял, Герман Илларионович, понял…» – эту покорную, страдальческую распевность, этот тон побитого, но не сломленного солдата. И всякий раз, когда что-то по механике шло не так, я подходил к Герману и с самым серьёзным, каменным лицом говорил:

– Гера, ты же у нас Макаренко. Скажи там своим окуркам, чтоб не подводили.

Герман хохотал во весь голос, запрокидывая голову, хлопал меня по плечу своей тяжёлой ладонью:

– Да уж, Валентин, ты скажешь! Тоже мне, педагога нашёл! Но ты прав – надо держать их в тонусе, иначе расслабятся, разленятся, обрастут мхом.

А потом добавлял, уже серьёзно, понизив голос, будто делился чем-то сокровенным:

– Знаешь, если бы они все были как Федька, мы бы тут до пенсии не закончили. А если бы, наоборот, все были как я – так поубивали бы друг друга к обеду. Тут баланс нужен, понимаешь? Тонкая штука.

С тех пор я часто думал: а ведь в этом и есть секрет хорошего руководителя. В умении рявкнуть – чтобы вздрогнули и очнулись; рассмеяться – чтобы расслабились и поверили; объяснить – чтобы поняли и запомнили; промолчать – чтобы прочувствовали. Четыре простых глагола, четыре ноты – а сколько мелодий можно из них сложить, если владеешь инструментом! Герман Бочкарёв владел этим искусством в совершенстве, играл на нём, как виртуоз на саксофоне – без нот, без партитуры, по наитию, по чутью, по многолетней привычке. «Окурки» его боялись, уважали и… любили. Именно так, в такой последовательности – сначала боялись, потом уважали, а уж потом, разобравшись, – любили. Потому что за всей этой громкой бравадой, за раскатами голоса и матерком через слово скрывался человек, который твёрдо знал: без них, без этих его «окурков», без Федьки с его вечными «проблемами», без всей этой пёстрой, чумазой, ворчливой команды, наши грандиозные планы так и останутся на бумаге – красивыми стрелочками и цифрами, не более того.

Нет-нет, я, конечно, понимаю, что мотивируют людей не только зарплаты, премии и грамоты в рамочках под стеклом. Есть вещи потоньше, повесомее – уважение, чувство нужности, ощущение причастности к большому делу. Но вот так, просто сказать: «Понял или не понял?» – сказать так, чтобы от тебя не отмахнулись с раздражением, не буркнули в спину, не саботировали исподтишка, а действительно поняли, приняли и дело тут же пошло в гору, – сможет далеко не каждый. Ох, далеко не каждый. Тут требуется особое умение, особая порода, особая внутренняя правда, которую подчинённые считывают мгновенно, безо всяких слов. Я бы сказал – мастерство. А если уж совсем начистоту – талант. Тот самый, редкий, штучный, как хороший коньяк или дедовский инструмент: сделаны на совесть, служат десятилетиями и с годами становятся только лучше.



Ну и ну!



Конец 1963 года



Я подобрал себе молодых ребят – в основном моего возраста, энергичных, задорных, с горящими глазами и той особой лёгкостью в движениях, которая бывает только у людей, ещё не научившихся уставать. Среди них особенно выделялся Вадим Шмитов – парень боевой, с хваткой и фантазией, с той самой хитринкой в прищуре, по которой сразу понимаешь: этот не пропадёт ни в башкирской степи, ни в кабинете начальства. До нас он работал водителем, накрутил не одну сотню тысяч километров по нашим ухабам, а к нам устроился слесарем. И сразу стало ясно: с таким сотрудником скучно не будет. Кто-кто, а Вадим найдёт, чем расцветить серые будни.

Однажды сижу в кабинете, разбираю бумаги – отчёты, сметы, заявки, накладные, всё как положено, всё в аккуратных стопочках. Тишина, порядок, рабочая атмосфера – идиллия, одним словом. И вдруг дверь резко распахивается – так, что стёкла в шкафу дзинькают, – и в проёме возникает Вадим. Даже не поздоровавшись, даже шапки не сняв, с порога выдаёт:

– Слушай, Николаич, нам спецовки до сих пор не привезли.

Я, не отрываясь от бумаг, водя пальцем по колонке цифр:

– Машину всё не дают, поэтому и не привезли.

– А на хрена нам нужна чужая машина? – парирует он, будто только этого и ждал. – Давай соберём свою.

Тут я наконец поднимаю глаза. Вадим стоит в дверях, руки в карманах, смотрит уверенно, взгляд ясный, прямой – вроде трезвый, а несёт чепуху. Причём несёт с таким видом, будто предлагает мне, ну, скажем, сходить в столовку за компотом.

– Как ты это себе представляешь? – спрашиваю осторожно, откладывая ручку.

– Ты же с Геной Рябовым в хороших отношениях, – подмигивает он и делает шаг ближе к столу.

– Допустим. И что?

– Он списывает машины. Давай возьмём у него списанный «газик».

Я вздыхаю:

– Есть инструкции: ему положено в металлолом сдавать. Не мне тебе объяснять.

– Найдём ему металлолом, сдадим вместо машины, – невозмутимо отвечает Вадим и даже плечами не поводит. Будто это самое обыкновенное, самое естественное решение на свете, будто он предлагает поменять перегоревшую лампочку.

Молчание. Долгое, вязкое молчание, в котором слышно, как за стеной кто-то невнятно ругается на телефоне. Я постучал пальцами по столу – раз, другой, третий, – прикинул риски, перспективы, возможные последствия, представил себе разговор с проверяющими, потом представил, как мои ребята таскают ящики на горбу через полгорода, – и решился:

– Лады.

Звоню Рябову, набирая номер по памяти:

– Геннадий Трофимыч, ты мне машину можешь сделать?

Он даже не удивился – ни на секунду, ни на полсекунды. Будто каждый день ему такие просьбы поступают, будто это в порядке вещей – звонить и просить у человека списанный автомобиль между делом, как папиросу.

– Конкретно сейчас нет, а через месяц будет. Только без кузова. И аккумулятора не будет. Это всё дефицит, сам понимаешь, время такое.

– Ты её запланируй тогда. К тебе придёт мой парень. Ты ему помоги эту машину к нам перевезти.

Через месяц, как в сказке, ровно день в день, Вадим взял инициативу в свои руки. Уговорил Рябова дать на время аккумулятор (как – до сих пор загадка, тайна за семью печатями; подозреваю, там были задействованы и личное обаяние, и какие-то мутные бартеры, и, возможно, бутылка коньяка, но допрашивать я не стал – победителей, как известно, не судят). Заправил машину, завёл – и случилось чудо: она без кузова, без номеров и ещё без многого всего, чему положено быть у уважающего себя автомобиля, преспокойно въехала к нам в цех. Ребята встретили её аплодисментами, будто космический корабль пришвартовался.

Вадим снова ко мне:

– Николаич, доски мы нашли, кузов собрать не проблема, у нас там Витька плотничал в прежней жизни, руки золотые. Параллельно займёмся двигателем – там ерунда, перебрать надо. Но с аккумулятором надо помочь по-настоящему, не на время. Ты же с Петровым работал, можешь с ним поговорить?

– Нет, я с Сидоровым работал.

– Тогда Сидорову позвони, – настаивает Вадим, и вижу – не отстанет.

И началась эпическая цепочка звонков, как в детской игре «испорченный телефон», только на кону не смешное слово, а вполне себе увесистый аккумулятор: я позвонил Сидорову, Сидоров позвонил Иванову, Иванов позвонил Петрову, Петров позвонил ещё кому-то, чьё имя история не сохранила, – и в результате, спустя примерно полторы недели переговоров, обещаний, встречных услуг и полунамёков, аккумулятор достали. Настоящий, с завода. Вадим нёс его в цех на руках – торжественно и бережно, как младенца из роддома.

И вот – кульминация. Снова приходит Вадим, на этот раз даже постучавшись.

– Николаич, пошли, торжественный момент, пускать будем.

Выхожу во двор. Стоит наш красавец – выкрашенный (краску, к слову, тоже где-то раздобыли, я уж и не спрашивал где), практически новый «газик» – ну, по крайней мере, выглядит так, будто готов к подвигам, к переправам через реки, к штурмам заснеженных перевалов. Крылья блестят, кабина сияет, только номеров всё ещё нет, но это уже мелочи. Садимся в кабину, пахнет свежей краской, бензином и чем-то ещё, неуловимо-новеньким. Вадим берётся за руль, лицо серьёзное, сосредоточенное, как у лётчика-испытателя перед первым вылетом, но в глазах – азарт, чистый, беспримесный азарт мальчишки, которому наконец дали порулить.

– Настроение бодрое, к старту готов, – говорит он торжественно, вытянувшись за баранкой.

– Понял вас, даётся зажигание… – отвечаю в тон, включаясь в игру.

Трык – и двигатель завёлся! С первого раза, чистенько, ровно, без чиха и без кашля! Вадим врубает скорость, широко улыбается:

– Поехали!

Я, слегка нервничая, ёрзая на сиденье:

– Ты только не гони, ради всего святого!

В голове – одна навязчивая мысль, крутится и крутится, как заедающая пластинка: «Во дворе колодцы кругом, наедет ещё, разрушит – заботы сколько будет! Актов, объяснительных, начальства…» Народ, радостно галдя, свистя и улюлюкая, бежит за нами следом, будто мы президентский кортеж какой-нибудь, а не самопальный «газик» без документов. И вдруг – как назло, как в плохом кино – мотор глохнет. Просто взял и заглох посреди двора, на самом виду. Тыр – не заводится, тыр – не заводится, тыр-тыр-тыр – тишина. А толпа уже большая, солидная такая толпа собралась, все дружно сзади упёрлись плечами и толкают, кряхтя и подбадривая друг друга шуточками. И в этот самый момент, словно по сценарию, из-за угла идёт Михаил Ефимович Черныш. Собственной персоной. Глаза на лбу, брови домиком, на лице – редкая, изысканная смесь удивления, недоумения и лёгкого административного ужаса.

– Что это за цирк? – спрашивает он, останавливаясь как вкопанный.

Я вылезаю из кабины, отряхиваюсь, стараюсь выглядеть непринуждённо и объясняю: мол, мы тут насчёт списанной машины договорились с Рябовым, всё по-честному, ребята отремонтировали своими руками, в свободное от работы время, да вот что-то не заладилось на первом же выезде. Что-то случилось…

– Что-то случилось?! – удивляется он, задирая брови ещё выше. – Ну и ну!

Разворачивается и идёт дальше, качая головой, повторяя себе под ноги, будто заклинание:

– Ну и ну! Ну и ну! Ну и ну…

Я стоял и мысленно готовился к худшему – к разносу, к комиссии, к неприятному разговору за плотно закрытой дверью. Но случилось нечто прямо противоположное. Буквально на следующий день Михаил Ефимович на планёрке всем рассказывал, да с таким воодушевлением, будто сам эту машину собирал:

– Вот начальник цеха, чтобы быстрее дело шло, чтобы не ждать у моря погоды, даже списанную машину оборудовал. Своими силами! Берите пример, товарищи, вот как надо работать! Всё получается, если есть инициатива, немного авантюризма и настоящая командная работа. А не то, что у некоторых: сидят, кислые, и ждут, когда им всё на блюдечке принесут.

И при каждом удобном случае, а иногда и без всякого случая, ещё не раз меня хвалил – и на совещаниях, и в кулуарах, и в докладных наверх. А «газик» тот, кстати говоря, потом ещё долго нам служил – верой и правдой, безотказно, будто чувствовал, из какого он теста слеплен и какими руками собран. Ребята его любовно прозвали «Феникс» – потому что восстал, можно сказать, из пепла металлолома. И, глядя на этого работягу, я каждый раз вспоминал ту распахнутую дверь кабинета, Вадима в проёме и его коронное: «А на хрена нам нужна чужая машина?»



Великое переселение народов



1964 год



Начало 1964;года. Я тогда и не подозревал, что обычный вызов к начальнику комбината Осипенко перевернёт не только мой рабочий график, но и судьбы нескольких семей. Захожу в кабинет – Осипенко сидит, смотрит на меня с таким видом, будто уже всё решил, а мне остаётся только кивать.

– Давай слетай в Ангарск на комбинат № 16 и привези оттуда ребят, – говорит он.

Я моментально сориентировался, что это за «ребята» и вспомнил, что в Кемерово есть точно такой же завод, как в Ангарске. А там, ещё в 1950-е, производили несимметричный диметилгидразин, известный как гептил, – то самое горючее для первых отечественных ракет, которое все знают под именем «гептил». На заводе работала опытно-промышленная установка мощностью 30–40;тонн в год. А главное – там были люди, которые знали, как это всё работает, – квалифицированные специалисты.

– Можно ещё и в Кемерово заехать, – осторожно вставляю я.

Осипенко на секунду задумывается, потом кивает:

– Это ещё лучше. И в Кемерово съезди.

Прилетаю в Ангарск. Завод – точная копия нашего, будто кто-то взял и перенёс его сюда целиком. Там с 1961 года впервые в стране стали производить гептил в промышленных масштабах. Знакомимся с Александром Ивановичем Юдаевым – начальником цеха аминов. Разговор в небольшом, но уютном кабинете завязывается легко.

– Откуда будете, Александр Иванович? – спрашиваю.

– Из-под Самары, – отвечает он.

Тут меня осеняет:

– Что вы делаете в этой Сибири? Что вас держит? Поедем в Башкирию – это рядом с вашей родиной!

Юдаев улыбается, но в глазах – скепсис:

– А как с жильём?

Ах, жильё… Вечный вопрос номер один. Перед командировкой директор напутствовал: «Жильё и всё прочее специалистам будет без всяких вопросов». Помня его слова, бодро рапортую:

– Мне полномочия такие даны, что по жилью вопросов нет.

Александр Иванович задумчиво вертит в руках карандаш:

– Надо с женой посоветоваться…

Через пару дней раздаётся звонок:

– Едем!

После Юдаева обхожу другие цеха. И сразу везёт: знакомлюсь с Анатолием Ивановичем Дёминым, начальником установки. Парень толковый, с живым взглядом и быстрой реакцией.

Разговор завязался мгновенно, будто мы старые приятели:

– Откуда будете? – начинаю я.

– Из-под Оренбурга.

– Поедете в Салават?

– Поехали! Но у меня ещё жена есть.

– Полагаю, жену надо брать.

– Сам знаю, что надо. Работа для неё найдётся? Она сейчас в лаборатории работает.

– Несомненно, найдётся! Про жильё спросите?

– Спрошу.

– Будет вам жильё.

– А если я с собой пару старших операторов возьму? Куда я без них?

– Будет и им жильё.

Я с удовлетворением подумал: вот это деловой разговор! Никаких «надо посоветоваться», никаких «подумать». Дёмин – человек дела.

С Дёминым и операторами всё решилось быстро: они уволились и переехали к нам. А вот с Юдаевым вышла заминка. Ангарские начальники не хотели отпускать ценного специалиста. Пришлось нашему секретарю парткома писать письмо в ЦК. Оно прошло все инстанции – от верха до низа – и вот уже из министерства спускается распоряжение: командировать Юдаева в Салават.

А дальше случился казус в отделе кадров. Когда Александр Иванович приехал, там кто-то решил, что теперь у нас есть готовый начальник, опытный. И… назначают его на моё место в 29-й цех! А меня переводят в 30-й – в цех, который выдавал готовую продукцию. «Отлично, – думаю с сарказмом. – Теперь мороки станет ещё больше».

Зато с Александром Ивановичем мы семьями подружились. Сейчас ему 93;года, он живёт в Волгограде, и мы до сих пор созваниваемся. Иногда вспоминаем ту командировку – и смеёмся: как из простого поручения «слетай и привези ребят» случилась целая эпопея с переездами, письмами в ЦК и кадровыми перестановками. И за этим смехом – благодарность тем, кто был рядом, кто не побоялся перемен, кто взял на себя ответственность, кто поддержал в трудный момент. Ведь каждая кадровая перестановка – это не строчка в приказе, а чья-то судьба, чей-то выбор, чья-то отвага.



Хорошая бумага



Июнь 1964 года

Валентину Павлычеву 28 лет.



Однажды под занавес рабочего дня заглянул я к Ивану Афанасьевичу Березовскому подписать одну бумажку. Ну, подписал, дело привычное. А заодно решил доложить по горячему вопросу: мол, завод на Украине оборудование не поставляет, сроки срывает, положение критическое.

Березовский выслушал, кивнул и говорит:

– Подготовь на имя Первого секретаря компартии Украины Петра Ефимовича Шелеста письмо и приходи с ним вечером ко мне домой. Сейчас мне некогда этим заниматься.

Это было неожиданно. Вечером? К нему домой? Но возражать не стал – кивнул и отправился готовить текст.

К назначенному часу явился я к дому Ивана Афанасьевича. На улице уже сумерки, фонари зажглись, в окнах соседей – тёплый свет и запах ужина. А у Березовского дверь открыта, он сам стоит на пороге и что-то интенсивно пережёвывает.

– Я только пришёл, – говорит, прожевав кусок. – Сейчас перекушу и займёмся.

Кидает на стол стопку газет:

– Почитай пока, посмотри, а я сейчас подойду.

Смотрю на стол Березовского… О, это отдельная история! Этот стол, кстати, теперь экспонат музея, можно прийти на него посмотреть, но вряд ли вы разглядите то неповторимое очарование эпохи, которое прочувствовал я в тот вечер. Стол был завален вещами так, что непонятно, где кончается бумага и начинается жизнь. Газеты, черновики, какие-то схемы, чашки, ключи, сломанный карандаш, обрывки записей – в общем, стол отражал повседневный рабочий хаос.

Газеты я не любил читать, для приличия полистал пару страниц и зевнул. Моей страстью всегда была техника: вот там, в этой области, я мог копаться часами, выискивая полезное. Герка Бочкарёв, кстати, был такой же – мы оба обожали вникать в мелочи: как варит сварщик, как работает насос, как держится давление в системе. Натаскивались во всём этом и потом применяли в работе.

Наконец Иван Афанасьевич возвращается, вытирает руки о полотенце и берёт подготовленный текст. Читает. Молчит. Потом берёт ручку и вычёркивает одно, другое, третье… Через пять минут от моих полутора страниц текста остаётся жалкий фрагментик – читать-то почти нечего!

– Перепиши, – говорит невозмутимо. – И прямо утром принеси мне на подпись.

Я смотрю на это «произведение» и не верю глазам:

– Иван Афанасьевич, но так непонятно будет!

– Ничего-ничего, всё нормально, – улыбается он. – Перепиши, всё будет хорошо.

Я недоверчиво гляжу на него, а он пожимает мне руку на прощание и добавляет:

– Молодец, хорошую бумагу составил, спасибо!

На следующее утро я переписал письмо – всего несколько строк, но ёмких и чётких, без лишних слов. Принёс его Березовскому. Он бегло ознакомился с текстом, поставил подпись и дату, затем поднял на меня взгляд:

– Всегда указывай в документах дату. Это крайне важно, если вдруг возникнут разбирательства.

Я запомнил этот совет и с тех пор неизменно ставлю дату, подписывая документы. А Березовский ещё раз взглянул на письмо, удовлетворённо кивнул и протянул его мне:

– Теперь всё в порядке. Отправляйте.

Не знаю, что там Шелест подумал, но оборудование пришло.



Что ты как мальчишка?



Октябрь 1964 года



Тем временем 12 октября 1964 года запущен первый в мире многоместный корабль «Восход-1» с экипажем из трёх человек, в который вошли Владимир Комаров, Константин Феоктистов и Борис Егоров.



На комбинате у нас со временем сложилась своя дружеская компания – из тех, что не сколачиваются специально, а вырастают сами собой, из общей работы, общих забот и общих смешных случаев, которых с годами накапливается изрядный запас. С Александром Ивановичем Юдаевым, который к тому времени стал главным инженером, подружились сразу, буквально с первых же встреч – он располагал к себе открытостью и живым чувством юмора, общался без излишней важности, без того начальственного холодка, который у иных руководителей входит в комплект вместе с креслом и печатью. С ним можно было и поспорить, и посмеяться, и помолчать – что тоже, надо сказать, немаловажный признак настоящих отношений.

А вот с Александром Семёновичем Леонтьевым всё было не просто: отношения складывались туго, со скрипом и треском, как несмазанная дверь на морозе. Леонтьев работал директором: он пришёл на пуск, заменив Саджевского, который вёл строительство от котлована до последнего болтика. Это был человек основательный, неторопливый, с железной выдержкой. Говорил не спеша, взвешивая каждое слово, думал ещё медленнее, погружаясь в размышления так основательно, что казалось – уснул с открытыми глазами; но если уж решал, то окончательно, бесповоротно, без люфта и без права на пересмотр. Такой уж был человек – из старой, крепкой породы производственников, у которых слово было тяжелее печати.

Однажды Леонтьев заглянул в цех. Ходит, смотрит, брови хмурит, руки сложил за спиной. Замечает какой-то непорядок – сейчас уже и не вспомню, что именно, за давностью лет всё стёрлось из памяти. По-моему, сущая мелочь: то ли труба чуть криво висит, то ли инструмент не на месте, то ли ветошь брошена, где не положено, – какая-то ерунда, в общем, из разряда тех, что бросаются в глаза свежему человеку, но незаметны тем, кто здесь каждый день с утра до ночи. Мы-то понимали, где что не так, лучше всякого директора. Но руки вечно заняты, текучка затягивает как трясина, планы гоним, поставщиков пинаем – и не всегда успеваешь всё прилизать до идеала, до той музейной чистоты, которая радует глаз проверяющего. А тут – директор. И, конечно, он считает своим прямым долгом указать. Такова его роль, его должностная обязанность, его хлеб с маслом.

В тот же день мне нужно было зайти к нему за подписью на документах – обычное, рутинное дело, каких за неделю набегает не один десяток. Захожу, здороваюсь, протягиваю бумаги, а он, вместо того чтобы просто расписаться и отпустить меня с миром, откладывает ручку в сторону и начинает – скажем деликатно – воспитательную беседу. Медленно, обстоятельно, с примерами из своей богатой практики, с ссылками на прошлые случаи, с тонкими, аккуратно вплетёнными намёками на мою недостаточную сознательность. Всё вежливо и по делу, но я – молодой, горячий, убеждённый, что знаю всё лучше всех на свете, как и положено в мои-то годы, когда за плечами уже вроде бы кое-какой опыт. И тут меня словно прорвало. До сих пор не знаю точно, что именно сработало в тот момент, – усталость ли, накопившееся раздражение от бесконечных согласований, вспыльчивый ли мой нрав, который я всю жизнь пытался обуздать с переменным успехом, или просто звёзды так неудачно сошлись. Но я внезапно вскипел:

– Что ты меня воспитывать взялся?! Кто ты такой, чтобы учить меня?! – и с размаху, от всей души ударил кулаком по столу. – Я работать с тобой не буду!

На рабочих столах тогда было принято стелить толстое стекло – удобно, практично: под него можно положить графики, планы, расписания, полезные телефоны, важные памятки. Всё на виду, всё под рукой. Стекло, естественно, моего удара не ожидало и разлетелось на сотни осколков – с оглушительным, каким-то музыкальным треском, – которые разлетелись по столу причудливыми, острыми, поблёскивающими на свету звёздочками. На секунду я замер, невольно залюбовавшись этой картиной, – есть, знаете ли, в разрушении своя особая, страшноватая эстетика: «Ну вот, красиво получилось…». Леонтьев тоже замер, но по совсем другой причине – глядел на меня без гнева, без возмущения, скорее с каким-то холодным исследовательским интересом, будто наблюдал за занятной химической реакцией в пробирке. Затем я резко развернулся на каблуках, хлопнул дверью так, что штукатурка на стенах посыпалась мелкой белой крошкой, а секретарша в приёмной подпрыгнула на своём стуле, – и вышел.

В голове крутилось, победно билось: «Так в кино делают. Разгневанные положительные герои именно так и уходят. Красиво, эффектно, с достоинством». Вот только в кино на этом эпизод обычно заканчивается, а у меня не закончился. Потому что работы было невпроворот, дел по горло – и думать о ссоре времени просто не оставалось. Только к концу рабочего дня, когда я уже почти забыл о своём «героическом» поступке, когда пыль улеглась и адреналин выветрился, – раздался звонок Леонтьева. Внутренний, короткий, деловитый.

– Чем занимаешься? – спрашивает спокойно, ровно, будто ничего и не произошло, будто мы только что мирно чаи гоняли с баранками и обсуждали виды на урожай.

Тут я вспомнил. Всё вспомнил разом, в одно мгновение. И стекло, и крик, и хлопанье дверью. И кровь ударила в лицо – уже не от гнева, а от жгучего, запоздалого стыда.

– Пишу заявление об уходе, – бурчу в трубку, стараясь сохранить хоть остатки достоинства.

– Ты вот что, не торопись, и это дело брось. Что ты как мальчишка? – говорит он всё тем же будничным, ровным тоном, словно и не было никакого разбитого стекла, никакого удара кулаком, никакой сорвавшейся с петель двери.

И в этот самый момент я вдруг отчётливо, до боли ясно понял: он мудрее. Намного мудрее. На несколько порядков мудрее меня, дурака. А я, хоть и не хочется в этом признаваться самому себе – стыдно, ох как стыдно, – допустил непростительную, мальчишескую глупость. Конфликт был улажен парой коротких фраз, без единого лишнего слова, без разбора полётов, без унижений и извинений. Мы больше никогда не вспоминали о нём в серьёзном ключе. Леонтьев после этого случая относился ко мне так же, как и ко всем остальным, – ни хуже, ни лучше. Он воспринял мой поступок не как дерзость, не как бунт против начальственной власти, а именно как ребячество, как мальчишескую вспышку – и потому не стал раздувать конфликт, не стал докладывать наверх, не стал добивать меня по мелочам. Просто списал в разряд житейских недоразумений, о которых взрослому человеку помнить не пристало.

Но я-то, дурья башка, не мог сразу успокоиться! Гордость молодая, петушиная, ещё какое-то время бунтовала во мне, требовала продолжения банкета. Ещё несколько недель ерепенился: когда Леонтьев приходил в операторную с обходом, я демонстративно уходил, бросая через плечо с деланным безразличием:

– Что я должен рядом с вами ходить? Вы оцените всё объективно и, если что-то не так, вызовите меня и скажите всё, что думаете. А я потом отвечу.

Он только смотрел на меня молча – своим долгим, спокойным, всё понимающим взглядом, – но, кажется, правильно понимал. Стекло на его столе заменили в тот же вечер на новое – толстое, отполированное, ещё лучше прежнего. Меня в кабинет больше по пустякам не вызывали – только по делу.

А через какое-то время, месяца через три-четыре, случился день рождения Юдаева. Круглая, кажется, была дата, из тех, что положено отмечать основательно. Он пригласил Леонтьева с женой и нас с супругой. Вечер получился на удивление тёплым, душевным, каким-то по-настоящему семейным. Мы смеялись, вспоминали рабочие моменты, шутили, поднимали тосты один другого лучше – за завод, за здоровье, за жён, которые всё это терпят. Жёны наши, тем временем, быстро нашли общий язык – оказалось, что и вкусы в кулинарии совпадают, и в театр любят ходить. И вдруг обнаружилось, что у нас с Леонтьевым много общего даже вне работы, вне субординации.

С тех пор мы вместе отмечали все праздники – и Новый год, и майские, и дни рождения по очереди. На работе – полное взаимопонимание, ни тени прежней напряжённости. Никаких «воспитательных бесед», никаких хлопаний дверьми, никаких битых стёкол. Только работа, взаимное уважение и, конечно, шутки о том самом стекле – куда же без них.

Леонтьев потом иногда припоминал – за столом, при гостях, со своей фирменной невозмутимостью:

– Ну что, опять придёшь стёкла бить? Ты предупреди заранее, чтоб я заранее заказал новое.

А я только улыбался, разводя руками:

– Нет, Александр Семёныч, теперь я умнее. Всего лишь вежливо постучу. Говорят, так слышнее.

И мы оба смеялись. Стекло, как выяснилось, – материал хрупкий, а вот отношения, если их правильно закалить, – куда как прочнее. И теперь я знаю это точно. Проверено кулаком.



Просто я работаю волшебником



Конец 1964 года



Сергей Евгеньевич Гудков – снабженец от бога, как бы двусмысленно это ни звучало. Легенда комбината. Настоящий ас своего дела, таких, наверное, больше не будет никогда. Его знали от Калининграда до Владивостока и от Мурманска до Сочи. Если где-то на необъятных просторах Советского Союза завалялась нужная деталь, будь то труба, станок или даже заварочный чайник для начальника цеха, Гудков мог достать всё. И не просто достать, а доставить точно в срок, минуя препоны, очереди и прочие «объективные обстоятельства». И делал всё с азартом, получая от своей неуёмной деятельности явное удовольствие.

Я тогда был начальником строящегося цеха на химзаводе. Работы – невпроворот, монтаж идёт, а тут вдруг выходит из строя газодувка высокого давления, и процесс встаёт. Прихожу к Гудкову. В кабинете – туман. Сергей Евгеньевич сидит, окутанный клубами дыма, как курящийся вулкан. Чёрный, плотный, с цыганской статью, говорит по телефону, и сквозь сизую пелену его почти не разглядеть.

– Чего пришёл? – бросает он, не отрываясь от трубки.

– Да вот у нас беда, – начинаю я. – Газодувка накрылась. Надо бы помочь достать.

Он наконец кладёт трубку, прищуривается:

– А кто делает это оборудование?

– Во Владивостоке. Вот телефон завода, – протягиваю бумажку.

Гудков резко вскидывает голову, кричит в открытую дверь:

– Марина!

Вплывает секретарша – строгая, деловая, с папкой в руках.

– Соедини меня! – командует Гудков.

Пока Марина колдует над телефоном, он вдруг поворачивается ко мне:

– Ты где родился?

– В Ярославле.

– О! Дык мы же земляки! – его лицо мгновенно теплеет. – А ты где там?

– Да в самом городе.

– А я под Ярославлем, в деревне Кобыльники. Давно в Ярославле был?

– Год назад, – отвечаю.

– А как там Красный Спуск? – спрашивает он с живым интересом.

Красный Спуск – это тоннель такой на Волге, чтобы пароходы к пристани подходили. Для ярославцев вещь знаковая. И понеслись воспоминания о родных местах, разговоры про Волгу, про то, как там нынче рыба ловится, про дороги, про людей… Через пять минут мы смеёмся так, будто знакомы лет двадцать. А через десять – я уже не проситель, а «свой», «землячок».

Марина наконец соединяет с Владивостоком. Гудков берёт трубку, и начинается спектакль.

– У нас тут беда приключилась. Мне нужно, чтобы ты завтра этот аппарат отгрузил, – обращается он к кому-то.

Из динамика доносится сдержанное:

– Был такой, но его уже отгружают другому заказчику.

Гудков не теряется:

– Туда не грузи, грузи мне. Там подождут, а нам невтерпёж. Через два дня он должен быть у меня.

Слышится твёрдый отказ.

– Слушай, – мягко, но с железной, напористой ноткой в голосе продолжает Гудков. – Тебе ничего не надо делать. Ты упакуй и сдай в порт. Всё остальное я сделаю сам.

Кладёт трубку. Не дожидаясь вопросов, набирает номер уфимского аэропорта:

– Сергей, ты позвони в Москву. Прилетит самолёт с Владивостока, привезут аппарат. Ты тут же перегрузи его в Москве на уфимский самолёт.

Я сижу, раскрыв рот. Это что, шутка? Как это – самолёт, перегрузка, Москва, Уфа?.. Но Гудков уже кладёт трубку и поворачивается ко мне:

– Ну что, земляк, через два дня забирай. Только машину подготовь.

Через два дня мы послали машину в аэропорт. И действительно привезли газодувку – целую, в полной сохранности, аккуратно упакованную. А дальше чудеса продолжились. Благодаря Гудкову в моей мастерской в 30-м цехе появились станки, сварочный аппарат и ещё куча полезных штучек, о которых другие начальники цехов даже не мечтали. Ни у кого ничего этого не было, а у меня было всё.

Урок, преподанный мне с такой виртуозностью, я осмысливал долго – недели, а может, и месяцы. Поначалу он воспринимался лишь как яркий эпизод, забавный казус из рабочей рутины. Но постепенно, возвращаясь к нему снова и снова, я начал улавливать глубинный смысл, тот незримый синтез человеческих связей, который стоял за внешней лёгкостью происходящего.

Меня поражала сама возможность изо дня в день поддерживать огромное количество нужных связей, держать в голове сотни имён, должностей, особенностей характеров, нюансов взаимоотношений. Как можно помнить, кто в каком отделе обладает решающим словом, к кому идти с деликатной просьбой, а к кому только с официальным запросом? Как знать всех от скромного заводского секретаря, который порой решает больше, чем кажется на первый взгляд, до диспетчера в аэропорту, от чьего настроения может зависеть срочная доставка груза?

И вот тогда до меня начало доходить главное: оказывается, любое «нельзя», которое мы привыкли воспринимать как табу, как окончательный приговор, на самом деле таит в себе и «можно» как потенциальный способ решения проблемы. Просто это «можно» не лежит на поверхности. Оно прячется за страхом неудачи, за привычкой следовать шаблонам. Нужно лишь научиться его отыскивать. Отыскивать терпеливо, внимательно, сохраняя открытость ума. В тот момент всё это казалось мне обыкновенным чудом.

– Как такое возможно? – спрашивал я Сергея Евгеньевича.

– Просто я работаю волшебником, – с лёгкой улыбкой отвечал он.

Ах, я до сих пор помню его улыбку!



Чёрная машина



Ранняя весна 1965 года



Валентину Павлычеву 29 лет. Тем временем 18 марта 1965 года состоялся старт корабля «Восход-2», космонавты Павел Беляев и Алексей Леонов. Алексей Леонов впервые в мире совершил выход в открытый космос. 23 марта 1965 года состоялся первый пилотируемый полёт американского двухместного космического корабля «Джемени-3». Впервые экипаж использовал двигатели для изменения своей орбиты. Это было испытание маневренности корабля, необходимой для запланированных полетов на Луну.



Я – начальник цеха. Должность солидная, а значит – ответственность огромная, график предельно напряжённый. А ещё – бесконечные подписи, согласования и срочные совещания. В общем, времени на лишние телодвижения катастрофически не хватает.

Наш завод обнесён добротным кирпичным забором – не штурмовая стена, конечно, но и не плетень. Все сотрудники чинно идут через проходную: паспорт, пропуск, «добрый день», «до свидания». А мне так ходить далеко, каждый раз теряешь драгоценные минуты. Поэтому давным-давно нашёлся выход, он же вход: в кирпичной стене выломали аккуратный проём. Я им и пользовался: раз-раз, шагнул – и уже в цехе. Удобно, практично, проверено временем.

И вот однажды прихожу, а проёма-то нет! Заделан наглухо, будто и не было никогда. Смотрю – рядом доска валяется. Ну, думаю, не беда: подставил доску, разбежался и перемахнул через забор…

Только приземлился, слышу грозный окрик:

– Стой! Стрелять буду!

Оборачиваюсь – стоит мужик в форме, винтовку на меня нацелил. Серьёзный, не шутит.

– Ты что, сдурел, что ли? – вырывается у меня. – Я начальник цеха! Вот мой цех, на работу иду.

– Ничего не знаю! Кругом! – чеканит он.

– Что я тебе…

– Не поворачиваться!

В голове сверкающей молнией проносится мысль: «Все охранники тупые. Не выполнишь команду – стрельнёт, у него ума хватит».

– Шагом марш! – гремит громовой приказ стража.

Иду под дулом, чувствую себя персонажем нелепого детектива. В это время народ привычно шагает на работу, а меня ведут под конвоем. Какой позор! Но что делать – подчиняюсь.

Приходим в проходную. Страж толкает меня к начальнику охраны:

– Вот, задержал нарушителя!

Я уже открываю рот, чтобы объяснить, но тут – о чудо! – заходит Михаил Ефимович Черныш, начальник управления «Башнефтехимзаводы», впоследствии московский начальник главка. Важный, собранный, в отутюженном костюме.

– Валентин, ты что здесь? – спрашивает он.

– Михаил Ефимович, вот арестовали, – вздыхаю я.

– Как арестовали? За что?

Приходится оправдываться:

– Я раньше в проём ходил, не знал, что с сегодняшнего дня вводится охрана. Не знал, что перескакивание через забор отныне считается нарушением.

Черныш поворачивается к охране:

– Вы знаете, кто это?

– Нет, не знаем, – честно отвечают охранники.

– Это начальник цеха. Он шёл на работу. Отпустите его.

И проходит дальше, больше ничего не говорит. Охранники переглядываются, явно не зная, как поступить. Наконец, после паузы, один из них машет рукой:

– Ладно, идите…

Через час комбинат бурлил слухами:

– Павлычев чего-то натворил, его под конвоем увезли!

– Повели через проходную и затолкали в чёрную машину!

– Чёрная машина?! Это же КГБ!

Никто, конечно, не догадывался, что в той самой «чёрной машине» приехал всего-навсего начальник управления. Но слухи множились с пугающей скоростью: «Павлычев перешёл границы дозволенного», «пытался сбежать», «уклонялся от проверки».

К вечеру мне уже звонили коллеги с соседних цехов:

– Валя, ты как? Живой?

– Да живой, – смеюсь. – Только больше через забор не лазаю. Слово себе дал волшебное.

А забор, кстати, вскоре обнесли колючей проволокой – на всякий случай. Чтобы уж точно никто через него не прыгал.



Секретный конверт и подштанники Березовского



1965 год



Тем временем 14 августа 1965 года производство № 9 Салаватского нефтехимического комбината переименовано в химический завод. 14 июля 1965 года Маринер-4 совершил первый успешный пролёт к Марсу, впервые были сделаны и переданы на Землю снимки другой планеты. 2 ноября 1965 года состоялся первый старт тяжёлого ракетоносителя «Протон». 15 декабря 1965 года «Джемини-6А» и «Джемини-7» сблизились на расстояние до 30 см.



Кабинет директоров нашего комбината сохранился в первозданном виде. С тех самых пор, как его обставил ещё Иван Афанасьевич Березовский, он ни разу не перестраивался – как был, так и есть. Всё осталось в первозданном виде: скромный, почти тесный, с рабочим столом у окна и длинным столом для совещаний.

За основной комнатой – дверь в помещение, известное как «комната отдыха». Там можно было увидеть древний, но ещё крепкий диван; холодильник, наверняка полный на случай, если вдруг заявятся важные гости; и самый обычный шкаф. Но если шкаф открыть, то в нём обнаруживался сейф.

И вот тут начинается самое интересное. Почему-то принято считать, что в сейфах хранят коньяк. Это не так. Сейф, на первый взгляд, был пуст, но в нём имелась ячейка, которая запиралась на ключ. А в ячейке хранился запечатанный конверт. Секретный, конечно, иначе не потребовалось бы его прятать так далеко. На нём стояла сургучная печать, неприкосновенная, как государственная тайна. Конверт можно было вскрыть только по особому звонку, в экстренной ситуации. Поэтому никто никогда его не открывал. Даже не пытался. Потому что все знали: стоит нарушить печать – тут же появятся люди в строгих костюмах, зададут пару вопросов, на которые лучше не отвечать, все равно ответишь неправильно.

Что внутри? Инструкции какие-то. Хотите знать какие? Много позже Березовского, когда я стал генеральным директором, вскрывать конверт так и не пришлось, поэтому удовлетворить ваше любопытство не удастся. Он до сих пор там лежит, ждёт своего часа – и, похоже, уже забылось, что это будет за час.

Но если сейф и конверт – это неразгаданная тайна, то подштанники Березовского – просто анекдот. У Ивана Афанасьевича были проблемы с желудком, поэтому он принципиально не носил ремень. Только подтяжки или, как он их называл, «помочи». В процессе работы за столом он нередко снимал подтяжки, расстёгивал брюки и продолжал подписывать документы.

При этом в кабинет регулярно заходили сотрудницы: из планового отдела, из отдела труда, экономисты. Директору чего-нибудь непонятно в бумагах, он задаёт вопросы. Женщины заходят за стол с его стороны, чтобы удобнее было объяснить, и вдруг замечают интимные подробности директорского туалета. И это были подштанники самых затейливых расцветок. Застигнутые врасплох эдаким зрелищем, одни краснели, другие отворачивались, третьи делали вид, что ничего не заметили. А Березовский, уткнувшись в бумаги, ворчал:

– Ничего не понятно, почему вы так плохо объясняете?

Он носил подштанники даже летом. Я же, будучи человеком любознательным, однажды не выдержал и спросил:

– Иван Афанасьевич, жарко же. Зачем?

Он воспринял вопрос серьёзно.

– Понимаешь, когда ходишь по стройке, кругом же пыль. А это как-то предохраняет.

– Что предохраняет? – не понял я.

– То, что надо, то и предохраняет, – бросил он с усмешкой.

Тайна подштанников, как и тайна конверта, тоже имела право на существование.



Березовский. Судьба



Так было



Жизнь Ивана Афанасьевича Березовского, человека, чьё имя прочно связано с историей Салавата, завершилась тихо, почти незаметно. А ведь когда-то его энергия оживляла цеха, его решения меняли планы, а его фразы становились заводскими крылатыми выражениями. К концу пути он уже был пенсионером. Но заслуги не забыли: Березовскому присвоили звание почётного гражданина города Салавата. В те годы это означало не только признание, но и ощутимую материальную поддержку.

Однажды он приехал на комбинат – хотел увидеться со мной. Увы, я был в командировке. Позже Михаил Семёнович Захаров – человек, обладавший ясным умом и хорошей памятью на детали (ему, кстати, предлагали стать главным инженером комбината, но он отказался, предпочёл оставаться заместителем по науке), – рассказал, как прошла их встреча.

Березовский, всегда думавший далеко вперёд, спросил:

– А у вас в перспективе-то кто ещё есть?

Слово «ещё» было ключевым. Оно означало «кроме Сисина». С Сисиным всё было ясно: его кандидатура не обсуждалась. Березовский знал его ещё с тех времён, когда тот запускал производство полиэтилена, а потом возглавил цех.

Захаров ответил:

– У нас есть Павлычев.

– Да, это нормальный парень, – кивнул Березовский. – А кто ещё?

Захаров назвал пару фамилий.

– Тоже хорошие ребята, – согласился Иван Афанасьевич. – Но второго уровня.

Когда я узнал об этом разговоре, меня накрыло волной противоречивых чувств. С одной стороны, я гордился, а с другой – испытывал  странное, почти щемящее ощущение: человек, которого я уважал как государственника, как строителя целой эпохи, по сути, сказал: «Ты идёшь правильным путём. Ты живёшь не напрасно». Похвала от Березовского значила очень много, для меня это была высшая оценка моей работы на комбинате.

После комбината Березовский отправился в Голландию для решения вопросов закупок для второй очереди производства карбамида. Это была его последняя крупная командировка. После этого он вышел на пенсию. Но сидеть без дела он не мог. Устроился в жилищно-эксплуатационное управление. Не из за статуса, а ради возможности работать. Там он учил молодых сотрудников, передавал опыт, который, казалось, никогда не иссякнет. А дома ждала беда: жена тяжело болела. Деньги уходили на лекарства, врачей и надежды. И вот парадокс: человек, который когда-то вершил судьбы заводов, в конце жизни экономил каждый рубль, тратя все силы на то, чтобы найти средства для лечения жены. Его смерть прошла незамеченной, и о ней я узнал случайно. Позвонил Прокофий Фёдорович Тюгаев:

– Валентин, ты слышал? Березовский-то умер. И до сих пор не похоронен.

Я замер. «Так не бывает, – подумал я. – Жизнь такого незаурядного человека должна была завершиться не менее впечатляюще».

– Какие вопросы? – вырвалось у меня. – Сейчас только клич дай, шапку пусти по кругу – моментально деньги соберём. Сколько нужно – столько и будет.

– Да я понимаю, – ответил Тюгаев. – Надо посоветоваться.

Он позвонил Цадкину. А Цадкин – человек, который «всё знал, всё умел» – тут же выдал чёткий план действий. Деньги нашли на комбинате, сбор средств не потребовался. Похороны организовали достойно, как и положено для человека, который построил город и комбинат.

Спустя какое-то время я оказался в командировке, и вдруг – звонок от Вадима Попова, управляющего трестом «Салаватстрой», одного из тех, кто буквально своими руками возводил Салават и комбинат.

– Валентин, я написал книжку, хочу тебе подарить, – сказал он.

Вернувшись, я заехал к нему. И сразу понял: Вадим почти ослеп.

– Как же ты ходишь? – удивился я.

– По стенке, – спокойно ответил он. – Я хорошо изучил квартиру и не ошибаюсь.

Мы сели за стол. Его жена, женщина расторопная и заботливая, тут же налила нам по стопке коньяка.

– Я ему коньяк покупаю, бутылку на неделю хватает, – пояснила она с лёгкой улыбкой.

Выпили. И начались бесконечные воспоминания, как всегда случается, когда встречаются люди, прожившие одну эпоху. Кто что сказал, кто как поступил, кто чего добился. Мы смеялись, вздыхали, иногда замолкали, погружаясь в прошлое.

Вадим Попов, как и Адольфо Гонсалес, ещё одна легенда Салавата, в своих книгах предлагал установить памятник Березовскому, назвать комбинат его именем. Но эти предложения так и остались на бумаге. Я тоже когда-то писал о том, как важно увековечить имена выдающихся людей Салавата. Березовский – основатель города и комбината. Разве не логично поставить ему памятник? Почему бы на самом комбинате не назвать улицы в честь Березовского, Ниренберга и Гонсалеса? Это же не сложные вопросы. Ответы очевидны. Но почему-то они долго не находят отклика у тех, кто уполномочен принимать решения.

Сегодня, вспоминая Березовского, я думаю не о его должностях и не о наградах. Я думаю о том, как он умел видеть перспективу там, где другие видели только проблемы, как работал до последнего, даже когда силы были на исходе, как верил в людей, даже когда они сами в себя не верили.



Пересмотри свои позиции



Декабрь 1965 года



Алексей Николаевич Филаретов – ещё одна салаватская легенда – был главным инженером строительства комбината. Однажды он мне звонит. Голос в трубке звучит глухо, тихо и размеренно, как у сказочного джинна из бутылки:

– Валентин!

– Здравствуйте, Алексей Николаевич!

– Как у тебя дела?

– Да всё нормально.

– Ты бы зашёл ко мне вечерком.

– Хорошо.

Иду после работы совершенно уставший. Уже в коридоре чувствуется запах крепкого, терпкого астраханского табака. Это фирменный аромат кабинета Филаретова. Захожу. Кабинет небольшой, но кажется ещё меньше из-за облаков дыма. За столом – фигура в очках, почти невидимая в папиросном тумане. Только мудрый взгляд пробивается сквозь дым и круглые стёкла.

Одно время Алексей Николаевич курил только папиросы «Ракета». Третьесортные, дешёвые, но для него – незаменимые. Почему именно они? Бог весть. А если бога нет, то и вовсе никто не знает. Бывало, «Ракета» исчезала с прилавков. Тогда начиналась целая операция: следовал звонок в Уфу или знакомым в Ишимбае, затем по указанному адресу отправлялся посыльный. Всё ради того, чтобы на столе Филаретова всегда лежала заветная пачка.

А ещё у него была привычка: когда он задумывался, руки машинально начинали творить чудеса. Отделяли примятые гильзы от окурков, нанизывали их на карандаши. И вот уже простой карандаш превращался в крылатую ракету, готовую поразить любую цель, в том числе и случайно зашедшего сотрудника. И вот такой целью мог стать я.

Поздоровались. Поговорили ни о чём – о погоде, о планах, о том, что «в цехе всё в порядке». Я гадаю: зачем позвал? Что-то важное или просто так?

И тут – неожиданный вопрос:

– А что ты в партию не вступаешь?

Смотрит сочувственно. Он-то раньше был секретарём парткома, а теперь главный инженер, вроде бы не его забота. Но нет, волнуется.

– Слушай, угробят тебя, – говорит. – Вступай в партию, я тебе рекомендацию дам.

– Алексей Николаевич, я не хочу, – отвечаю.

– Почему?

– Да потому что в деле никакой помощи нет, а только одни разговоры – «выше, дальше, сплотить, наказать». Не вижу от партийных никакой пользы.

Взгляд Филаретова становится твёрже. Он снимает очки, протирает их, снова надевает, словно готовится к серьёзному разговору.

– Пересмотри свои позиции. Ты во многом не прав и не всё знаешь.

Тогда я не придал его словам большого значения. Но позже понял: Алексей Николаевич глядел вдаль. Не за мою карьеру переживал – за дело, которому служил.

Вскоре случилось то, о чём он предупреждал. Юдаев ушёл, и все были уверены, что директором назначат меня. Опыт есть, знания есть, авторитет есть. Но… назначили Нуруллина. Почему? Потому что он был партийным. Парторгом. Его не переизбрали в очередной раз, и тогда пристроили директором завода. Нуруллин окончил нефтяной институт, работал на скважинах. Но нефтяные скважины и химический комбинат – это, извините, две большие разницы. Он ничего не понимал в нашем производстве. А я – понимал. Но в партии не состоял.

К счастью, мне пришлось поработать и в Башнефти, поэтому знаю, о чём говорю. Я и работал-то только в крупных организациях: комбинат – 22 000 сотрудников, Башнефть – 60 000 работников. И в какой-то момент осознал: чтобы двигаться дальше, нужно вступить в партию. Не потому, что вдруг проникся идеологией, а потому что так требовали правила игры. Вступил. И неожиданно дело пошло.

Сейчас, вспоминая Филаретова, я думаю, что Алексей Николаевич не пытался меня «перевоспитать» – он пытался уберечь от ошибок. Образ Филаретова с папиросами «Ракета» и карандашами до сих пор всплывает в памяти. И когда я вижу, как кто-то нервно вертит в руках ручку, невольно думаю: «Интересно, что бы сказал Филаретов?»



Запустимся сами



1965 год



В тот памятный день меня вызвал начальник комбината Леонид Иокинфович Осипенко. Человек он был основательный, приехал в Салават из Уфы ещё в 1962;году и за тройку лет набрался определённого авторитета.

– Строительство заканчивается, – начал он, глядя на меня сквозь массивные очки. – А как ты пускать завод собираешься?

Я даже не задумался, ответил чётко и ясно:

– Очень просто. Напишите приказ, чтобы набрать людей из действующих производств. А научить мы их научим.

Осипенко на секунду задумался и сказал:

– К вам приедет пусконаладочная бригада. Будешь встречать.

Я помрачнел. Вышел из кабинета и сразу пошёл в цех. Собрал ребят на срочное совещание. В комнате было тесно: собрались молодые, энергичные ребята, с глазами, горящими энтузиазмом.

– Нам хотят пусконаладочную бригаду прислать, – прямо сказал я.

Тишина. Потом раздаётся взрыв негодования:

– На кой нам она нужна?! Сами всё сделаем!

– Тогда что, отказываемся от неё? – уточняю.

– Отказываемся! – кричат ребята. – Иди к начальству, скажи, что сами запустим.

Глядя на них, я чувствовал радость – такие же, как я: упрямые, уверенные, полные решимости. Иду к Александру Семёновичу Леонтьеву, начальнику производства. Он слушает, кивает, в глазах – сочувствие.

– Я этот вопрос не решу, – говорит. – Иди к Осипенко.

Снова топаю к Леониду Иокинфовичу. Вхожу, невольно задерживая дыхание.

– Нам не надо никаких пусконаладочников, – выпаливаю с порога. – Объясню почему…

Начинаю расписывать: наши ребята отлично разбираются в работе, знают каждый вентиль, каждый болт, каждый скрип в цеху. Мы всё сделаем сами, быстрее и лучше. Осипенко слушает. Внимательно. Не перебивает. Потом поднимает руку и говорит мягко, но убедительно:

– Валентин, я понимаю вас. Вам, конечно, хочется сделать дело, и я уверен, что вы его сделаете. Но есть приказ. Договор с подрядчиком подписан, деньги ему перечислены. Я ничего уже сделать не могу.

Внутри меня надвигается буран и вот-вот рванёт наружу  – обида за своих парней, за их рвение, за их веру в себя. Еле сдерживаюсь, чтобы не сказать что-нибудь резкое. В голове уже крутятся слова, которые в приличном обществе не произносят, – просто чтобы душа успокоилась и не рвалась наружу.

– Ну я тогда посажу их в бытовке, и пусть они не вылезают оттуда! – вырывается у меня, мысленно добавляю ещё пару смачных эпитетов.

Приехала бригада. Парни серьёзные, в касках, с папками и схемами. Мы их встретили без враждебности, но настороженно. Объяснили ситуацию: «Мы тут всё знаем, всё умеем, а вы… ну, вы пока посидите». Ребята оказались толковыми. Они не стали спорить. Не полезли в драку за свои права. Один из них, постарше годами, усмехнулся:

– Да мы и сами понимаем… Мы раньше пекарни запускали, мукомольные заводы. А тут… химия. Не наша специфика.

Вот это поворот! Мы переглянулись. Напряжение спало. Вместо противостояния мы нашли общий язык.

– Ладно, – говорю. – Будете в бытовке. Если что – зовите.

Они кивнули.

Не буду расписывать, как мы работали ночами, как спорили, как что-то не шло, а потом вдруг заработало. Это же и так понятно. Запустились успешно, хоть и не сразу. Пусконаладочники уехали, довольные и благодарные за гостеприимство. Оценивая ту историю уже с высоты своего огромного производственного опыта, я думаю, что в тот момент интуитивно мы поступили правильно: упёртость не самое лучшее качество руководителя. Гораздо эффективнее порой не продавливать своё решение, а находить компромиссы, которые устраивают всех.



Байка с мешалками



1966 год



Валентину Павлычеву 29 лет. Тем временем 14 января 1966 года умирает Сергей Павлович Королёв. 3 февраля 1966 года «Луна-9» совершает первую мягкую посадку на Луну, впервые сделаны фотографии с другого небесного тела. 1 марта 1966 года советская станция «Венера-3» достигла поверхности Венеры. 16 марта состоялась стыковка «Джемени-8» и беспилотного аппарата «Агена». 3 апреля 1966 года «Луна-10» становится первым искусственным спутником Луны.



А вот ещё одна байка, связанная с моим верным соратником и неисправимым оптимизатором Геркой Бочкарёвым. Человек он был гениальный: если где-то торчал лишний болт или ненужная деталь, Герка уже смотрел на неё с прищуром, прикидывая, как бы это «улучшить».

У нас стояли реакторы, оснащены мешалками. Где мешалки – там и сальники. А сальники, как известно, имеют одну скверную привычку: они пропускают. Даже при мизерном давлении всё равно пропускают. Это как дырявый чайник: вроде и кипятит, но половину воды теряет в процессе.

И вот приходит ко мне Герка, глаза горят творческим пламенем.

– На кой лад нам нужна эта мешалка? – заявляет он с порога. – Давай выкинем!

Я в тот момент как раз чаёвничал и едва не подавился от изумления.

– Гера, а как же мешать-то?

– Само там перемешается! – уверенно отвечает он.

– Как само перемешается?! – я уже начинаю подозревать, что Герка вчера перебрал с напитками.

Но Герка остаётся невозмутимым. Показывает набросок, сделанный карандашом на обрывке бумаги:

– Давай опустим до дна вход продукта, а выход сверху у нас, пусть струя сама перемешивает, ей же надо подниматься потом, тем более, что всё это перетекает с одного реактора в другой, а из другого в третий. Всё получится. Давай завтра сломаем мешалку.

Смотрю на него с тихим ужасом, но в его очах пылает огонь гениального изобретателя, и этот огонь не погасить.

– Нет, – говорю, – давай так: мешалки не трогаем. Твоё предложение опустить вход принимается. Давай опускай во всех трёх. Пусть мешалки стоят, а мы попробуем.

Герка вздыхает, но соглашается. Опускаем входы. Запускаем. Берём пробы и проводим анализы. Смотрим – и правда: почти в порядке. Не идеально, но уже лучше, чем с постоянно текущими сальниками.

Я радуюсь:

– Здорово!

Герка тоже доволен, хоть не всё по его плану, но прогресс есть. Но тут я вспоминаю: а сколько у нас непрореагированного продукта остаётся? Делаю замеры. Сравниваю с прошлыми данными, когда мешалки работали. И что? А ничего! Количество непрореагировавшего продукта точно такое же.

– Герка, – говорю, – вывод какой? Не хватает времени. Когда концентрации реагируемых веществ падают, дальше время нужно, чтобы до конца реакция прошла. Давай поставим ёмкость в двадцать кубов. По объёму она будет равна трём этим реакторам.

Герка смотрит на меня с уважением:

– Ну ты даёшь… Ладно, давай попробуем.

Ставим новую ёмкость. Снова запускаем. Снова берём пробы. Смотрим – и глаза неторопливо лезут на лоб: расходные коэффициенты упали! То есть мы тратим меньше сырья, а получаем больше продукта.

– А теперь твоё предложение: мешалки выкидываем, ёмкость новую ставим, – резюмирую я.

Герка улыбается:

– Вот это дело!

Это было хорошее предложение, мы на рационализации очень хорошо зарабатывали. Мы же запатентовали предложения по цеолитам во Франции, в Америке, в Японии, в результате шесть или семь тысяч долларов получили – по тем временам сумма немаленькая. Так мы и работали: эксперементировали, пробовали, ошибались, но в итоге достигали успеха. И завод работал. И деньги шли. И жизнь была интересной.



Продукт для Метростроя, или Волшебная добавка



31 января 1967 года



Валентину Павлычеву 30 лет. Тем временем 27 января 1967 года при тренировке на «Аполлоне-1» случается пожар и гибнут три американских астронавта.



Когда мы работали по гептилу, никто и подумать не мог, что побочный продукт нашего процесса окажется настоящей золотой жилой. А всё началось с простой наблюдательности и доли авантюризма.

На первой стадии реакция была такой: Na2СО3 плюс окисел азота NO2. Получается нитрит натрия, который использовался в процессе получения гептила. Нитрит натрия – вещь сама по себе полезная, но я обратил внимание на одно его удивительное свойство: температура замерзания оказалась ниже ;25;°C. И тут в голове щёлкнуло: «А что, если?..» Не дожидаясь благословения свыше, я помчался в лабораторию и стал экспериментировать – добавлять нитрит натрия в цементные растворы. Результат получился превосходным: бетон «терпел» холод.

Воодушевлённый, я отправился прямиком в институт бетона. Вхожу, а там люди серьёзные, смотрят на меня с лёгким недоумением: «Чего тебе надобно, старче?»

– У вас какие добавки? – спрашиваю напрямую.

– Такие-то и такие, – отвечают сдержанно, явно не ожидая подвоха.

– Попробуйте мои, – предлагаю.

Они попробовали. Молча. Потом переглянулись и спрашивают:

– Ты где взял? Есть ещё такое?

– А вам сколько надо? – отвечаю вопросом на вопрос, ощущая нарастающий азарт. – Может, нужно ещё для исследований?

– Не требуется больше исследований, – отрезают. – Нам нужно в промышленном масштабе.

– Могу закрыть любые потребности, – заявляю, сам удивляясь своей наглости.

– Когда можете?

– Да хоть завтра. Первую цистерну могу отгрузить прямо завтра.

В комнате воцарилась тишина, потом кто-то выдохнул:

– Чудеса!

А в это время в Москве Мосметрострой вовсю боролся с зимой: бетон на морозе капризничал. И тут как раз мы с нашими добавками.

Сначала провели тесты. Потом поставили первые партии. А потом пошли восторженные звонки: «Работает! Реально работает!» И пошло-поехало. Наши цистерны с «волшебным раствором» поехали в столицу, а я, довольный результатом, вернулся на комбинат.

Сижу как-то в кабинете, провожу оперативку. Ребята слушают, записывают, а я вдруг бью кулаком по столу:

– Слушайте, в Тольятти строят автозавод. Не может быть, чтобы там не нужно было нашего продукта. Свяжитесь немедленно!

Связались «немедленно» и получили первый ответ:

– Нам нужно заключение института железобетона. Без бумажки – никуда.

Мы отвечаем:

– Есть у нас такое! Пожалуйста.

Строители засомневались. Решили проверить. Связались с институтом. А там отвечают:

– На Метрострое давно уже салаватский продукт используют. Вы отстаёте от жизни.

И всё. Больше вопросов не было. Наши добавки начали расходиться по всей стране. Всё это случилось, когда главным инженером был я, а комбинат возглавлял Юдаев. Человек решительный, с хваткой, понимающий: если есть шанс, надо им воспользоваться. Пока другие сомневались, мы грузили цистерны. Но потом Юдаев ушёл. На его место назначили секретаря парткома НПЗ. В организационном плане он оказался, мягко говоря, несмелым. С ним всё изменилось. Если при Юдаеве мы могли за день решить вопрос с отгрузкой цистерны, то теперь начинались совещания, согласования, звучали фразы: «А давайте подумаем…», «А вдруг не получится…». И вместо того, чтобы расширять производство, мы начали топтаться на месте.



Холодилка нам больше не нужна



1968 год



Валентину Павлычеву 32 года. Тем временем 23 апреля 1967 года полёт нового космического корабля «Союз-1», при посадке погиб космонавт Владимир Комаров. 15–25 сентября 1968 года – первый облёт Луны аппаратом «Зонд-5» с двумя черепахами на борту. 18 октября 1967 года «Венера-4» провела первый анализ атмосферы другой планеты. 30 октября 1967 года беспилотные аппараты «Космос-186» и «Космос-188» совершили первую автоматическую стыковку. 28 октября 1968 года – полёт Георгия Берегового на корабле «Союз-3». 21–27 декабря 1968 года пилотируемый американский корабль «Аполлон-8» сделал 10 витков вокруг Луны, астронавты Фрэнк Борман, Джеймс Ловелл и Уильям Андерс стали первыми людьми, которые увидели обратную сторону Луны и восход Земли.



Я уже работал главным инженером, и день мой, как обычно, состоял из череды совещаний, отчётов и внезапных озарений подчинённых. И вот однажды в мой кабинет врывается Анатолий Дёмин – глаза горят, лицо раскрасневшееся.

– Знаешь что?! – выпаливает он с порога. – Я всю ночь не спал, думал-думал и вот что придумал: холодилка нам не нужна!

Откидываюсь в кресле, смотрю на него оценивающе и с лёгкой иронией отвечаю:

– Оно и видно, что не спал. Иначе как бы ты с ума сошёл.

– Я не сошёл! – горячо возражает Толя. – Просто пораскинул мозгами и вот что понял: холодилка нам точно не нужна.

Я невольно улыбаюсь. Очень люблю Толю, когда он щедро сыплет мыслями. Ценю такие моменты. Это как открыть коробку с сюрпризами – никогда не знаешь, что вытащишь: гениальную идею или весёлый абсурд. Но в любом случае скучно не будет.

– Ну, тогда давай рассказывай, – говорю, приготовившись слушать.

Толя, воодушевлённый, начинает объяснять:

– Вот стоит у нас абсорбер. Я посмотрел: корпус у него рассчитан на давление в 16 атмосфер, а мы работаем с помощью холода на более низких температурах. Давай поднимем давление, и тогда какого хрена нам нужна эта холодилка?

Я вмиг смекнул, что это разумно. А ведь правда! Если увеличить давление, процесс пойдёт и без охлаждения. Мысль здравая, перспективная. Но…

– Ты только подожди, не спеши, – останавливаю я его пыл. – Мне нужно самому обмозговать ситуацию.

Дёмин – человек, которому я полностью доверяю. Но есть у меня привычка, выработанная горьким опытом неудач и разочарований: никогда не принимать решений в горячке. Почему? Да потому что эмоции как шампанское: сначала бьют в голову, а потом наступает похмелье. Потому что даже самая блестящая мысль требует проверки.

Поэтому я жду. Жду, пока эйфория уляжется, а разум возьмёт верх. Толя это знает, поэтому не нервничает. Его пристальный взгляд не отпускает меня. В его зрачках я вижу своё отражение: забавный задумчивый человечек, который пытается взвесить все «за» и «против».

– В общих чертах идея мне нравится, – говорю. – Но сделаем чуть иначе. Конденсаторы, которые установлены на этой колонне, переносить не будем. Лишь перекинем трубы на другую колонну. Она будет работать без давления, вот и врежем штуцер.

Толя кивает. В глазах читается одобрение. Он понимает, что я не отверг его мысль, а доработал её. Это важно.

Через какое-то время, я позвонил в Государственный институт прикладной химии.

– Мы хотим избавиться от холодильной установки, – говорю.

В ответ – тишина. Потом следует осторожный вопрос:

– Вы… серьёзно?

– Абсолютно.

Институту понадобился месяц, чтобы переварить услышанное. Они проверяли, пересчитывали, советовались, снова проверяли. А мы ждали. Честно говоря, мне было немного жаль расставаться с холодильной установкой. Не из-за её эффективности, а из-за атрибутов, которые с ней связаны. Она работала на фреоне, а утечку фреона можно было определять только галоидной лампой. А галоидная лампа могла работать только на спирте. А спирт, как известно, – это валюта. За спирт мы создали реактор, катализатор подобрали, я ходил к стеклодувам, и они мне по моему рисунку реактор стеклянный вылепили. Помнится, двумя бутылками рассчитался.

В то время рационализаторское движение набирало обороты: мы активно работали над снижением себестоимости. А если избавиться от компрессоров, электроэнергия экономится и, разумеется, химреагенты для приготовления раствора. А раствор этот – кальций хлор два, – он у нас все конденсаторы съел: коррозия же идёт. Несмотря на то что все трубки нержавеющие были, хлор съедал их тонкими иголочными отверстиями.

Когда делаешь новое дело, часто приходится до всего доходить методом проб и ошибок. Не самым лучшим методом, честно сказать. Ты снова и снова наступаешь на одни и те же грабли – и вдруг видишь: а вот же решение! Оно лежало на поверхности, но ты его не замечал. И тут Толя предлагает нетривиальный подход к давно назревшей проблеме. Да ещё какое! Избавляемся от целого агрегата, а необходимый результат достигается иначе. Что ни говори, идеальная система та, которой вообще не существует.



Как поссорился Валентин Николаевич с Германом Илларионовичем



1969 год



Валентину Николаевичу Павлычеву 33 года. Тем временем в 1969 году в Салавате на базе оборудования катализаторной фабрики цеха № 31 создано производство цеолитов специального назначения для холодильной промышленности, криогенной и вакуумной техники. 16 января 1969 года корабли «Союз-4» и «Союз-5» совершили первую пилотируемую стыковку, Алексей Елисеев и Евгений Хрунов перешли с одного корабля на другой через открытый космос. 16 июля 1969 года стартовал «Аполлон-11» с экипажем из трёх человек. 21 июля 1969 года Нил Армстронг стал первым человеком, ступившим на поверхность Луны.13–16 октября 1969 года состоялся первый групповой полёт трёх пилотируемых космических кораблей: «Союз-6», «Союз-7» и «Союз-8». 14–24 ноября «Аполлон-12» совершил пилотируемую посадку на Луну.



Герман Илларионович Бочкарёв – человек, о котором я вспоминаю с теплотой и лёгкой улыбкой. Он был вторым номером после меня при строительстве химзавода. Позже я стал начальником цеха, а он – старшим механиком. Это был удивительный тандем: у меня было высшее образование и химический склад ума, у него – блестящее среднее техническое и золотые руки. Мы дополняли друг друга, как кислота и щёлочь в идеально сбалансированной реакции: я помогал ему разбираться в тонкостях химических процессов, а он открывал мне секреты механики, которые не найти ни в одном учебнике. Я настойчиво убеждал его учиться дальше. В конце концов, он согласился.

Однажды Герман приходит ко мне, кладёт на стол заявление:

– На учебный отпуск. Сессию закрывать надо.

– Сколько дней просишь? – спрашиваю.

– По закону положено двадцать, – отвечает с достоинством.

Я смотрю на него, мысленно прикидываю расписание его «учебной» недели и выдаю:

– Пять дней даю.

– Как пять?! – глаза Германа округляются. – Все берут двадцать!

– А ты сегодня можешь в ресторан не ходить, а учить уроки, – парирую я. – Я же тебя знаю: пятнадцать дней будешь бухать с ребятами, и только пять готовиться.

С моей стороны это было жестоко. Герман заметно побледнел. Брошенные мною слова для него были как удар ниже пояса. Дело в том, что он играл в оркестре местного ресторана – это было его страстью, его отдушиной, его вторым призванием. Не пойти на репетицию? Для него это было немыслимо.

– Ну знаешь! – возмутился он. – Я серьёзно собрался учиться!

– Вот и отлично, – киваю. – Значит, за пять дней всё сдашь. А через два дня будет подъём стометровой трубы. Ты такое видел когда-нибудь? Нет? Вот и хорошо. Пойдёшь смотреть. Это тебе полезнее любой лекции будет.

И вот настал тот день. На площадке лежит исполинская труба – сто метров в длину, два с половиной (а может, и три) метра в диаметре. Выглядит как гигантский космический корабль. Вокруг – суета: трактора рычат, краны вытягивают шеи, тросы звенят от напряжения. Монтажники перекрикиваются, активно жестикулируют, словно дирижёры безумного оркестра.

Мы с Германом стоим возле фундамента, на который должна сесть труба.

– Начинается! – шепчет Герман, и в глазах его – чистый восторг.

Процесс на самом деле впечатляет: машут одному монтажнику – начинают тянуть, другому подают сигнал – труба плавно поворачивается, третий следит за натяжением тросов, четвёртый корректирует курс. Всё это – ювелирная работа, где ошибка в сантиметр может обернуться катастрофой.

Я внимательно разглядываю отверстия для крепежа и вдруг говорю:

– Гера, она не сядет сюда.

– Почему не сядет?! – возмущается он. – Всё попадёт, не тревожься!

Я качаю головой:

– Смотри, у неё дырки какие. Люфта почти нет. Она не попадёт в эти отверстия.

Но Герман уже не слушает. Он весь во власти зрелища. И тут труба зависает над фундаментом, мастер ловко руками подгоняет её к месту, машет крановщику: «Тихонько опускай!» И – о чудо! – она садится на фундамент без всяких проблем. Я стою, раскрыв рот. Это было настолько виртуозно, что хотелось аплодировать.

– Ну что, – ухмыляется Герман, – говорил же, что всё получится!

А потом… мы разругались в пух и прах. Не из-за трубы, нет. Из-за того самого учебного отпуска. Герман так и не простил мне «пять дней» вместо двадцати. Для него это было не просто ограничение – это был удар по его чувству справедливости. Он даже на свадьбу свою меня не пригласил. Обиделся всерьёз. Но со временем всё уладилось. Мы помирились. Не сразу, конечно, но постепенно.

Много лет спустя, когда уже оба стали седыми и умудрёнными, Герман сказал мне:

– Ты был старше нас всех тогда. Не по годам, а по житейской зрелости.

Эти слова глубоко тронули меня, в них была не просто похвала, за ними стояла история нашей дружбы, наших споров, наших побед и ошибок. Спасибо тебе, Герман Илларионович, за всё: за незабываемые уроки механики, за горячие споры, за обиду и примирение. За то, что мы были командой.







Часть 3. Когда не страшно умирать



1970–1971




Хитрый Сисин



22 апреля 1970 года



Тем временем выходит Постановление Правительства СССР о создании производства по выпуску компонента ракетного топлива синтина.



К началу 1970-х я четвёртый год работал главным инженером на химическом заводе и, честно говоря, ощущал то же, что в юности, когда впервые переплыл Волгу. Помню, восторг мой быстро утих, я огляделся и спросил себя: «И что теперь? Плыть назад тем же маршрутом на другой берег?»

Завод работал безупречно, и в этом заключалась главная проблема. Труда было вложено много. Мы с ребятами добились слаженной работы капризных агрегатов, процессы были выстроены так, что ошибки оператора практически исключались. Слава богу, нареканий к качеству продукции вообще никогда не было. И вот парадокс: чем безупречнее работал завод, тем тоскливее становилось у меня на душе. Каждый день повторялся, словно заевшая пластинка с песней Леонида Утёсова, которую когда-то «гоняли» с Таней:



Все хорошо, прекрасная маркиза,
Все хорошо, как никогда...



Но за этой весёлой фразой таилась унылая повседневность. Всё было знакомо, всё предсказуемо, никаких сюрпризов. Даже самые сложные технические задачи теперь решались на автомате. Я был молод, полон энергии и идей, а приходилось ежедневно подтверждать то, что и так работало идеально. И это становилось до одури скучным занятием.

Особенно угнетало то, что некуда было применить накопленный опыт. За годы работы в голове скопился целый ворох наблюдений, гипотез, нестандартных решений, которые хотелось как-то систематизировать и осмыслить. Но приходилось заниматься рутиной и, сидя в кресле, ощущать себя радикалом в стабильном соединении.

Почивать на лаврах было не по мне. Я был молод, и рутина меня тяготила. Набравшись смелости, я однажды отправился к генеральному директору Михаилу Фёдоровичу Сисину. Вошёл в кабинет с решительным видом. Сисин, погружённый в бумаги, поднял глаза.

– Михаил Фёдорович, я хотел бы сменить работу, – выпалил я с порога, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

К моему удивлению, лицо генерального просияло.

– О, это хорошо! Давай ко мне заместителем по производству.

Но это было совсем не то, чего я хотел.

– Нет, заместителем не пойду, – ответил я. – Я хотел бы интересную творческую работу с научным уклоном. За годы работы у меня накопился опыт, и он требует осмысления, чтобы продолжать жить и работать.

Сисин откинулся в кресле, скрестил руки. В голосе его послышалась ирония:

– Ну и осмысливай. Кто же тебе мешает это делать на производстве?

Я сделал глубокий вдох, подбирая слова: нужно было объяснить так, чтобы он понял, что это не каприз, а насущная потребность.

– Это не то, – сказал я. – Мне нужно движение, осмысление на более высоком уровне. Даже голуби теряют силу, если им не позволять летать.

Сисин хмыкнул, потёр лоб.

– Ну, в голубях я, скажем, не знаток. Однако, если человек закисает, – значит, пора ему браться за великое дело. Дай мне немного подумать. Поговорим, когда у меня будет идея. Что-то мне подсказывает, что она вот-вот созреет.

– Тогда я подожду… – сказал я, явно напрашиваясь на конфликт.

– Чего подождёшь? – насторожился он.

– Ну, пока она родится…

Сисин фыркнул:

– Нет. Повивальная бабка мне не нужна. Иди на своё рабочее место. Как только понадобишься, тебе позвонят.

Выйдя из кабинета, я почувствовал странное облегчение. Он не отказал, и это уже хорошо. Но и не дал чётких обещаний. В голове крутились мысли: «Может, я слишком многого хочу? Или он правда задумал что-то серьёзное?» Решив не терзать себя догадками, я направился прямиком в столовую заедать своё философское уныние. Сел за столик, уставился на тарелку с котлетой и задумался. «Ладно, пусть решает. Авось что-нибудь да выгорит».

И тут до меня дошло: Сисин наверняка уже всё решил. Просто не хотел раскрывать карты раньше времени. Хитроумный был человек, понимал, что я не успокоюсь, пока не получу задачу по душе. Оставалось только ждать и надеяться, что его предложение окажется действительно стоящим.



Понял что-нибудь?



3 июля 1970 года



Тем временем выходит приказ Миннефтехимпрома СССР о создании на Салаватском нефтехимическом комбинате опытно-промышленной установки синтина. Руководитель предприятия М.Ф. Сисин закрепляет её за химическим заводом.



Прошло несколько долгих месяцев, наполненных томительным, почти невыносимым ожиданием. Я старался не думать о разговоре с Сисиным, но время от времени ловил себя на том, что невольно прислушивался к телефонным звонкам в кабинете: а вдруг? В такие моменты даже злился на себя: «Ну что ты, как студент на экзамене Мусабекова!» – но ничего не мог с собой поделать.

И вот, в начале июля, когда жара уже основательно разморила комбинат, меня вызывают к генеральному. Интуиция сработала моментально: «Ну всё, сейчас что-то будет!» Иду по коридору, мысленно перебираю возможные варианты. Вхожу в кабинет: Сисин сидит за рабочим столом, смотрит на меня с загадочной полуулыбкой.

– Присаживайся, – говорит. – Есть дело.

Я сел.

– Министерство нефтехимической промышленности СССР издало приказ о разработке нового синтетического космического топлива, – сообщил он. – Это дело поручено нашему комбинату. Опытно-промышленную установку разместим на химзаводе. Ты же хотел работу с научным уклоном? Вот тебе материалы, ознакомься.

Он протянул мне тоненькую, подозрительно невесомую папку. Я взял её. Раскрываю. Читаю. И постепенно осознаю, что ничего не понимаю. Точнее, понимаю одно: стране нужно ракетное топливо. А что оно из себя представляет и как производить? В бумагах нет никаких схем, и даже необходимые в таких случаях основные свойства продукта не указаны. Как в сказке: сделай то, не знаю что. Сисин внимательно наблюдал, как я перелистываю документы снова и снова, пытаясь вытащить из них внятную формулировку задачи. Наконец он не выдержал и спросил:

– Понял чего-нибудь?

– Пока ничего не понял, Михаил Фёдорович, – честно признался я.

– Нам нужно построить опытную установку заданной мощности для производства космического топлива. Повторить ещё раз?

– И вы думаете, это возможно? – спросил я с сомнением.

– Ну, я же не настолько умный, чтобы это казалось невозможным.

Я вздохнул:

– Тогда, может быть, есть какие-то проработки или хотя бы проект?

– Какой проект?! Ну какой проект! – вдруг взорвался он, хлопнув ладонью по столу. – Завтра ты должен быть в лаборатории Головановых. Бери билет и лети!

– А где это? – тупо спросил я, всё ещё пытаясь осмыслить происходящее.

– Где-где… – передразнил Сисин. – В Москве!

И тут же, не давая опомниться, принялся объяснять: какая станция метро, как пройти, к кому обратиться, какие документы взять. Говорил быстро и чётко, будто отсчитывал секунды до старта: даётся зажигание, нарастающая тяга, и вот-вот должен произойти отрыв от земли. Я кивал, записывал, пытался запомнить, но в голове крутилось только одно: «Москва… лаборатория… космическое топливо… будто в фантастическом фильме!»

Когда он закончил, я молча встал, сжал в руках злополучную папку и направился к двери. Уже на выходе услышал его бодрый оклик:

– Смотри, не подведи! Дело государственное!

Вышел в коридор. Остановился. Глубоко вдохнул. Выдохнул.

«Ну что ж, – подумал я, – сам же хотел научного уклона. Получите и распишитесь. Теперь отступать некуда».





Таинственный Мещеряков и другие



Так было



Для многих имя Алексея Петровича Мещерякова было окружено ореолом научной романтики. Работал он когда-то в Грозненском нефтяном институте, а потом перебрался в Москву – в Институт органической химии АН СССР. Перебрался при поддержке тяжеловеса научной арены Хабиба Миначевича Миначёва – тогда ещё профессора, а впоследствии академика. Он в то время работал заместителем директора института по науке, и его слово ценилось в учёной среде. Научным руководителем Миначёва был маэстро органической химии Николай Дмитриевич Зелинский, создатель научной школы, один из основоположников гетерогенного катализа в органическом синтезе и нефтехимии. Так что у Хабиба Миначевича хватало компетенции для подбора талантливых сотрудников.

Когда я впервые встретился с Миначёвым, ему было чуть за шестьдесят. Сейчас, когда мне самому далеко за шестьдесят, я смотрю на те годы с улыбкой: тогда я считал его стариком – крепким, волевым, с военной закалкой, но всё же стариком. Теперь понимаю, что он был в самом расцвете мудрости и энергии. Говорил чётко, бодро, с интонацией человека, который привык, чтобы его слушали. Иногда повторял одну и ту же фразу несколько раз – не потому, что забывал, а чтобы собеседник наверняка усвоил важность сказанного. Он вступил в партию ещё на фронте, и это накладывало отпечаток: в его манере общения чувствовалась та самая прямота, которая одновременно и восхищала, и слегка пугала.

Хабиб Миначевич был крупным специалистом по катализаторам. С его аспирантом Женькой Мортиковым мы подружились почти мгновенно. Женька был человеком увлекающимся, азартным: наука ему представлялась чередой захватывающих экспериментов. В 1965 году он защитил кандидатскую, а позже стал доктором наук. Я поддерживал его, а он помогал моим друзьям в защите диссертаций, и наша дружба была построена на взаимном уважении и общей страсти к химии. Но вернёмся к Мещерякову.

В отзыве Миначёва о нём было написано: «То, чем занимается А.;П.;Мещеряков, ещё до конца не осознано научным миром. Это новое направление, которое непременно подлежит развитию». Эти слова воспринимались как пророчество, как обещание чего-то грандиозного, что вот-вот должно было раскрыться перед нами.

А что же сделал Алексей Петрович? В 1940 году он совершил то, что называли «химическим чудом»: впервые в мире синтезировал углеводород с тремя трёхчленными циклами. И вот это самое соединение, это творение химической мысли, привлекло внимание самого Сергея Павловича Королёва. Главный конструктор космических кораблей увидел в нём перспективное ракетное горючее – и это был не просто комплимент, а признание того, что работа Мещерякова могла изменить будущее космонавтики.

Были и другие лестные отзывы о Мещерякове. Но потом… он вдруг исчез из поля зрения. Где он? Чем занимается? О том гадала вся Европа. Его судьба стала загадкой, и даже в научных публикациях его имя то и дело путали: то называли Алексеем Петровичем, то Николаем Петровичем. Как будто сама наука решила поиграть в прятки с его наследием.

А наука, как известно, не терпит пустоты. После Мещерякова тему синтина взял в свои руки ещё один гигант научной мысли – будущий академик Олег Матвеевич Нефёдов. Он стал основателем крупной научной школы, и с ним мне довелось работать вплотную, когда Михаил Фёдорович Сисин, не боясь ответственности, взял на себя смелость организовать опытно-промышленное производство топлива для космических ракет, включая топливо для «Бурана».

И вот представьте меня, молодого инженера, который вдруг оказывается в окружении этих титанов мысли. Глядя на них, я осознавал, что передо мной не просто коллеги, а люди, чьи имена уже вписаны в историю науки. И я должен был соответствовать. Не просто работать, а работать на таком уровне, чтобы не стыдно было стоять рядом с ними. Другого варианта не предвиделось. Но это не пугало – напротив, вдохновляло и будоражило. Потому что именно в такие моменты обретаешь смысл своей жизни, как бы пафосно это ни звучало.



Между стеклом и заводом



4 июля 1970 года



Тем временем 1 июня 1970 года осуществлён запуск корабля «Союз-9». Космонавтам Андрияну Николаеву и Виталию Севастьянову предстояло провести в космосе 17 дней 16 часов 58 минут 55 секунд. Тогда это было  испытанием на выносливость.



Когда я переступил порог лаборатории, у меня сразу возникло ощущение, будто я попал в особое царство. В своё время эта лаборатория подчинялась самому Сергею Павловичу Королёву, и мы между собой так и называли её – «королёвская». И правда, атмосфера здесь была особенная: казалось, каждый предмет хранил память о великих замыслах.

Начальником лаборатории был Николай Васильевич Голованов – мужчина лет пятидесяти, похожий на борца классического стиля: крепкий, плотный, с сединой в волосах и взглядом человека, привыкшего к ответственности. Инженером-химиком работала его жена Маргарита Васильевна Голованова. Она была совсем другого склада: маленькая, черноволосая, слегка располневшая, но с таким напором в голосе, что сразу становилось ясно – комиссарша в семье точно она. Маргарита Васильевна то и дело пыталась командовать мужем, но Николай Васильевич оставался невозмутим: её командирский тон не находил отклика.

Помимо супругов, в лаборатории трудилось ещё человек шесть сотрудниц – эдакий семейный подряд, где каждый знал своё место и роль. По поручению Королёва здесь создали стеклянную установку, состоявшую из пяти стадий. То, что они сделали, называлось «получить в стекле». Несколько граммов нового продукта было получено. Они доложили Королёву: «Ваше задание выполнено, продукт получен, можно производить!»

И вот я стою перед ними и говорю:

– Я приехал по заданию начальства, хотел бы ознакомиться с процессом.

Они уже всё знали обо мне, им сообщили заранее. Встретили с улыбкой, полной уверенности в своих достижениях.

– Да, мы всё покажем, – заверили они. – Мы всё сделали, получили некоторое количество продукта. Продукт отличного качества, вам делать практически нечего, просто повторите процесс.

Я огляделся: лаборатория небольшая, но уютная. Посередине – длинный стол, заставленный приборами, колбами, пробирками, какими-то хитрыми трубками и загадочными устройствами. Я медленно пошёл вдоль стола, осматривая установку, и в голове крутилась одна мысль: «Не может быть, чтобы у вас всё было сделано. Если сейчас начну задавать вопросы, вы же ни на один не ответите».

Я хорошо знал логику учёных по своему научно-исследовательскому центру. Они искренне верят, что если в стекле что-то получилось, то и на заводе всё пойдёт как по маслу. Но выпускать продукт в промышленных масштабах – это совсем другое дело. Тут надо не просто «повторить процесс», требуется учесть тысячи мелочей: как нагреть и охладить, как очистить и не навредить окружающей среде… Мне, технологу, как работать с их куцыми данными?

Я остановился, посмотрел на Головановых и сказал прямо:

– Да у вас же нет ничего!

– Как это нет ничего?! – возмутились они хором, будто я оскорбил их любимое детище.

Тогда я попытался объяснить:

– Возьмём первую стадию. Скажите, пожалуйста, вот здесь у вас ректификация. А этот продукт с чем-нибудь азеотропную смесь образует?

Чтобы было понятно, азеотропы – это нераздельно кипящие жидкости. Например, взять бензол и воду. Вода кипит при температуре сто градусов, бензол примерно при восьмидесяти. А когда они смешаны, будут кипеть при температуре около восьмидесяти пяти градусов.

– А зачем это вам? – спросил Николай Васильевич, слегка нахмурившись.

– Как зачем! – воскликнул я. – Вы же получили новое вещество, вы его должны описать: какая температура кипения, какая температура замерзания, кристаллизуется или нет, и прочее, и прочее.

– Ничего мы не должны! – раздражённо бросил Голованов. – Ваша задача – всего лишь масштабировать то, что мы уже сделали.

Тут я не выдержал и рассмеялся:

– Масштабирование – это не просто увеличение. Это как ловить разную рыбу: для карася и щуки нужны разные снасти. Как рыбак вам говорю. Вы не учитываете разницу между лабораторией и производством. Ведь вы хотите построить опытно-промышленную установку, правильно я понимаю? В стекле – это одно, а когда начинаешь на заводе работать, там надо продукт либо нагреть, либо охладить, либо заморозить, без этого не обойтись. Все необходимые характеристики должны быть у меня на руках. Я технолог, мне это всё нужно.

Я сделал паузу, посмотрел на их озадаченные лица и продолжил:

– Я уже не спрашиваю, знаете ли вы, сколько будет отходов на тонну сырья. Вас, думаю, это не сильно интересовало. А куда мне их девать?

– Отходы будут, – кивнул Николай Васильевич. – А почему вы так спрашиваете?

– Вы знаете, как устроены очистные сооружения? – поинтересовался я. – Сначала идут песколовки, которые отбивают твёрдые частицы, нерастворимые в воде, а дальше происходит очистка микробами. Так вот, микробы очень чувствительны к составу стоков. Если появятся вещества, которые им не пригодны, они сдохнут, и никакой очистки больше не будет. Я же должен знать, каким будет состав отходов.

Я выдержал паузу, глядя на их ошарашенные лица, и добавил:

– Как вы думаете, для чего нужны технологи? А мы нужны, чтобы доводить до ума то, что придумано в лабораториях. Фундаментальной химией, кстати, и нам приходится отчасти заниматься.

Я их сильно огорошил. Головановы переглянулись, явно не ожидая такой наглости от молодого инженера. В их глазах читалось: «Приехал тут молодой, сам ничего не понимает, пытается учить!» Разговор продолжался примерно в том же духе. Я задавал вопросы, они пытались отбиться, я настаивал, они возмущались. В итоге они окончательно разозлились и пожаловались на меня начальству.



Зачем ты нужен?



7 июля 1970 года



Я вернулся в Салават. Реальность оказалась далека от ожиданий: вместо чёткой карты действия у меня имелись лишь обрывочные, неясные записи, которые скорее запутывали, чем проясняли ситуацию. С ними и отправился к Сисину.

Ничего не изменилось ни в кабинете, ни в облике Михаила Фёдоровича, будто я выскочил на секунду за дверь и тут же вернулся обратно. Видимо, и у директора возникло такое же чувство, потому как, даже не поздоровавшись, он спросил:

– Ну, теперь тебе всё ясно?

– Напротив, стало ещё непонятнее, – признался я честно. – Одни вопросы.

Я увидел, что ответ его разозлил, но он сдержался и, вперив в меня жёсткий взгляд, произнёс менторским тоном:

– Знаешь что, если бы всё было понятно, ты был бы не нужен. Мы бы вообще ничего не сделали, если бы ждали, пока всё поймём.

Было понятно, что сейчас лучше не возражать ему, и я молчал.

– Новый путь потому он и новый, что никто до нас его не прокладывал. – Сисин сделал паузу, давая мне осознать глубину своей мысли, а потом резко сменил тон на деловой: – Выбери место для установки, нарисуй технологическую схему и составь спецификацию оборудования. То, что сможем, подберём на комбинате, а то, чего нет, закажем на ремонтно-механическом заводе по вашим эскизам. Только поторопись с заказами. Там уже ждут.

Я стоял, переваривая услышанное. «Выбрать место… нарисовать схему… составить спецификацию…» – мысленно повторял я, пытаясь уложить в голове масштаб задачи. Это было всё равно что сказать: «Вот тебе кусок глины – слепи из него космический корабль». Но спорить было бесполезно. Директор умел повернуть разговор так, что собеседник начинал верить: задача не просто выполнима, а куда проще, чем казалось сначала.

– Ладно, – кивнул я. – Начнём с места для установки. Но мне понадобятся люди…

– Бери кого хочешь, – махнул рукой Сисин. – Главное, чтобы через неделю у меня на столе лежала схема и список оборудования. Так что не затягивай.

Выйдя из кабинета, я присел к столу в приёмной, достал чистый лист бумаги и вывел крупными буквами: «План работы». Ниже записал три пункта: «Собрать команду, выбрать место, составить схему. Потом подумал и добавил четвёртый: «Не сойти с ума».

Взглянул на часы – время тикало неумолимо. «Через неделю у меня на столе должна лежать схема», – прозвучал в голове голос Сисина. Я улыбнулся: «Ну что ж, вызов принят».



Досье Чистякова



7 июля 1970 года



По своему опыту я знал: важную работу надо начинать немедленно, сию секунду, не дожидаясь, пока внутренний голос начнёт нашептывать: «А может, завтра? Ну хотя бы после обеда…» Если дать себе слабину, потом вообще не поймёшь, как к этой громаде подступиться. Будешь сидеть, смотреть на чистый лист бумаги, а мысли, как пермские гривуны, улетят за облака, и жди потом, когда они соизволят вернуться. В общем, мне доверили большое дело, и оставалось лишь начать его.

Я вышел от Михаила Фёдоровича и поехал на завод – это недалеко, минут десять надо. Еду и думаю, что первым делом нужно подобрать людей и сколотить из них сплоченную квалифицированную команду, способную справиться с поставленной задачей. Это не казалось мне какой-то сверхпроблемой: на комбинате работало много грамотных, талантливых людей. Но нужна была ключевая фигура, и в ней ошибиться было нельзя, как нельзя ошибиться в выборе штурмана, если собираешься пересечь океан. Требовался человек, которому я мог бы доверять так же, как Сисин доверял мне. Подъезжаю к проходной, а там рядом – отдел кадров. Захожу, здороваюсь, говорю начальнице:

– Дайте мне список молодых инженеров.

– Только инженеров? – уточняет она.

– Давайте и техников, – решаю я. – Всех, кто хоть как-то связан с химией.

Пока дошёл до своего кабинета, успев по пути переговорить с парой коллег, мне уже принесли список. Раскладываю бумаги, начинаю изучать: кто где учился, какие специальности. В основном – вечерники, выпускники Уфимского нефтяного института. Ничего против них не имею, но мне нужен был именно химик, причём с хорошей теоретической базой.

Просматриваю строки, мысленно отсеивая кандидатов, и вдруг – стоп. Юрий Иванович Чистяков. Окончил тот же Ярославский технологический институт, учился у тех же преподавателей, что и я. Это уже что-то значило. Я ведь, приехав в Салават, имел возможность оценить уровень своей подготовки по сравнению с другими специалистами. И всегда чувствовал, что мои знания крепче. Не из-за врождённой гениальности, конечно, а благодаря тем самым преподавателям, которые вколачивали в нас химию, как гвозди в доску.

«А что, если и Чистяков такой же?» – подумал я и решил пригласить его на беседу. Были ли сомнения? Конечно, были! Но всегда наступает момент, когда человеку нужно довериться. Не всякому человеку, разумеется. Только ответственному. Тому, кто не отступает перед трудностями. Но таких у нас на комбинате было большинство. Другие долго не задерживались.

Прежде чем вызывать Чистякова, я решил навести о нём справки. И вот что выяснил: Юрий Иванович оказался не только хорошо образованным, но и физически крепким парнем. Любил спорт, двухпудовой гирей крестился – это я сразу отметил как плюс. Зимой бегал между корпусами и в столовую в одном пиджаке, нараспашку, никогда не болел. А это важно: я-то знал, что впереди нас ждёт работа по три смены в день, без выходных, без послаблений. Выдержать такое может только человек с крепким здоровьем и железной волей.

Вспомнил, как меня самого когда-то научил бережнее относиться к здоровью Юдаев. Мы тогда оба были начальниками цехов. Однажды он заходит ко мне:

– Пошли на обед, – говорит.

Я отмахиваюсь:

– Да у меня ещё дела…

А он как рявкнет своим изысканным матерком:

– Ты что, ля-ля-ля, делаешь?! Я давно за тобой наблюдаю – ты, ля-ля-ля, не ходишь на обед! Через пару лет загнёшься. Ну-ка бросай все дела и пошли!

С тех пор я приучился обедать вовремя. И до сих пор благодарен ему за эту науку.

Но вернёмся к Чистякову. Выяснилось, что в школе он учился на отлично, за что удостоился чести сидеть за партой полководца, маршала Советского Союза Фёдора Ивановича Толбухина. Это было не только почётно, но и ко многому обязывало. После школы он выучился на медика, работал фельдшером, потом прошёл службу в армии, а после армии решил стать химиком. В 1969 году приехал в Салават, полный энтузиазма, но без производственного опыта. Всё это меня только обрадовало. Получается, передо мной был чистый лист, но это лист, на котором уже есть крепкий фундамент: ум, дисциплина, здоровье, жизненный опыт.

Выхожу в приёмную, обращаюсь к секретарше:

– Где этот человек?

– А он сейчас на вахте, – отвечает она.

– Пусть зайдёт ко мне. Срочно!





Подарок на день рождения. Рассказ Чистякова



7 июля 1970 года



Стою на вахте, исполняю обязанности аппаратчика пятого разряда цеха №;30, и вдруг звонок. Беру трубку, а там голос старшего аппаратчика:

– Тебя главный инженер вызывает.

В цехе у нас поговаривали: если тебя вызывает начальство, либо премию дадут, либо люлей, причём второе вероятнее. Мне почему-то казалось, что ни того, ни другого пока не заслужил. По пути к кабинету мысленно перебирал: что могло случиться? Может, где-то недоглядел? Но вроде обычная смена, всё по регламенту.

Это всё произошло как раз накануне моего дня рождения. Мне ровно тридцать исполнялось. Коллеги, узнав, что меня вызывает главный, дружно заулыбались:

– Ну, наверное, поздравить с днём рождения хочет!

– Или премию даст! – подхватил кто-то.

– А может, сразу орден? – съязвил третий.

Я только отмахнулся. Шутки шутками, а внутри всё равно неприятно щемило, как перед важным испытанием.

Захожу в кабинет. За огромным столом сидит, мягко сказать, человек-скала. Мощный, солидный, с таким лицом, будто он лично решает, когда солнцу вставать. Разговаривает по телефону вежливо, размеренно, солидно. Закончил разговор, посмотрел на меня, кивнул на стул:

– Присаживайтесь.

Голос спокойный, но такой, что сразу понятно: перед тобой начальник. Спрашивает, что окончил, как учился, у кого. А я чувствую, что всё это ему известно, словно проверяет, не совру ли. Но когда я упомянул, что органическую химию нам читал Мусабеков, а технологию – Фарберов, главный инженер вдруг оживился. Даже чуть не подпрыгнул. Я невольно подумал: «Неужели тоже их слушал?»

– Женатый? – неожиданно спросил он.

– Жена, ребёнок, – отвечаю.

– Где живёшь?

– Пока в общежитии.

– Понятно, будем решать этот вопрос, – бросает он так, будто уже мысленно выписывает мне ордер на квартиру.

Я всё ещё не понимаю, к чему он клонит, но во мне растёт робкая надежда. Может, и правда поможет? А он, не дав мне времени на домыслы, достаёт из ящика стола папочку толщиной с палец, пододвигает ко мне и говорит:

– Нам доверили новое государственное дело. Вот по этим научным разработкам сможешь технологическую схему сделать?

В этот момент надо было бы остановиться, задуматься, справлюсь ли. Опыт-то у меня был скромный, да и задачи такого масштаба раньше не решал. Но в институте нас учили не задаваться глупыми вопросами, а брать и делать. Поэтому я ответил привычно, машинально:

– Попробую.

– Даю тебе сроку неделю.

– Не мало? – рискнул спросить я.

– Богу хватило недели, чтобы создать мир, и даже на отдых осталось, – отвечает.

Я не удержался:

– Бога нет, Валентин Николаевич!

Он посмотрел на меня с лёгкой усмешкой:

– Моли бога, чтобы был. В ближайшее время он тебе ох как понадобится! Возможно, и ангелы сойдут с небес, чтобы разрыдаться на твоём плече.

Я невольно улыбнулся. Шутит? Серьёзно? Но по его лицу было ясно: и шутит, и серьёзен одновременно. Вышел из кабинета, грудь распирало от радости: такое доверие оказано! Вернувшись на рабочее место, неожиданно для себя сделал кульбит – тело требовало выплеснуть эмоции. «Вот тебе и подарок на день рождения! – решил я. – Если справлюсь, значит, тридцать лет начались как надо».



Заданная мощность. Рассказ Чистякова



8 июля – 15 июля 1970 года



Мне выделили кабинет на третьем этаже, в первом отделе. Дверь заперта на замок, всё строго секретно. Я сидел за столом, вертел в руках тоненькую папку от Головановых и думал: «Ну надо же, какая удача! Всего несколько листков инструкций, можно быстро во всём разобраться». В тот момент мне и в голову не приходило, что эта «удача» оказалась лишь красивой обёрткой без серьёзного содержимого.

Разворачиваю бумаги, пробегаю глазами строки и постепенно начинаю понимать: тут абсолютно ничего нет. Ни единой зацепки. Ни цифр, ни схем, ни хотя бы намёка на технические параметры. Даже мощность опытной установки – базовая вещь, без которой дальше шагу не ступить, – не указана.

«Ну что ж, – подумал я, вздыхая, – придётся тревожить главного инженера». Иду к нему:

– Валентин Николаевич, тут такое дело… А какая мощность у установки?

Павлычев молча набирает директора:

– Михаил Фёдорович, а какая мощность установки?

Из трубки раздаётся:

– Мощность заданная.

Я даже рассмеялся невольно.

– Но как же мы тогда будем считать оборудование? – спрашивает Павлычев.

Небольшая пауза, а потом резкое:

– Определи сам.

И тут я понял: а ведь он прав. Сырьё ещё только в планах, а потому любые расчёты сейчас – всё равно что пытаться проложить курс по звёздам, не имея карты.

Работать приходилось много. Я приходил на рассвете, уходил затемно. Двенадцать часов за столом стали нормой, а иногда и больше. Чертил схему с такой тщательностью, будто писал ещё одну дипломную работу. Каждый узел, каждая линия требовали осмысления. Как это будет работать на практике? Где возможны сбои? А вдруг есть способ сделать проще?

Технологическая схема преследовала меня даже дома. Вечером, лёжа в кровати, я продолжал мысленно перебирать варианты. Мозг отказывался отключаться: то рисовал в воображении трубопроводы, то высчитывал в уме потоки, то прикидывал, где поставить датчики. Жена беспокойно спрашивала:

– Ты хоть спать собираешься?

– Собираюсь, – отвечал я, – но сначала надо понять, куда воткнуть этот вентиль.

Иногда посреди ночи, когда тело наконец расслаблялось, а сознание плыло на грани сна и яви, вдруг яркая, чёткая идея вспыхивала молнией. Я резко садился на постели, хватал блокнот, который теперь всегда лежал рядом, и торопливо записывал её. Утром бежал скорее в кабинет додумывать ночные идеи. Бывало, конечно, что идея оказывалась не такой уж гениальной. Чертил, стирал, перерисовывал, снова стирал. Но каждый промах приносил новое понимание. Я уже не просто проектировал установку – я чувствовал её. Представлял, как она оживёт: как зашумят насосы, как побежит по трубам жидкость, как начнут двигаться стрелки приборов…

Когда поднимал голову, вдруг обнаруживал, что за окном уже темно. «Опять засиделся», – думал я, потягиваясь. Но не было ни капли сожаления. Ведь это была не просто работа: это было моё дело и мне предстояло его сделать. Чем больше я работал, тем больше становилось вопросов, а сроки поджимали. И вот настало время, когда схема окончательно сложилась, и я понёс её Павлычеву.



Срочно переделать!



16 июля 1970 года



К 15;июля технологическая схема была наконец-то готова. Чистяков трудился над ней, как школьный учитель черчения Чеботаренко, не покладая рук, линейки и карандаша. В этот день он кропотливо исправлял недочёты: уточнял размеры, выверял обозначения, тщательно прорабатывал каждый элемент схемы, пока проект не приобрёл безупречную точность.

Пришёл ко мне довольный, с горящими глазами и улыбкой до ушей: сразу видно, что человек по-настоящему гордится тем, что сделал. Развернул схему с торжественным видом. Я наклонился, вглядываясь, и у меня невольно вырвалось:

– Мама моя!

На бумаге красовалось нечто грандиозное: более ста единиц оборудования, заботливо расставленных, подписанных и соединённых хитросплетением линий. Схема напоминала план средневекового замка с башнями, переходами и тайными ходами, только вместо рыцарей тут должны были трудиться насосы, клапаны и датчики.

Я ошалел. Это он серьёзно? Это всё он собирается впихнуть в наш цех?! Слегка разочарованный, я поднял глаза на сияющего Чистякова и произнёс:

– Ты хоть цех-то видел? У нас же нет столько места, чтобы расставить всю эту автоматику!

В глубине души я, конечно, понимал: парень неопытный, и поэтому мне нужно было более корректно сформулировать задачу. Начал вглядываться в детали и обнаружил новые сюрпризы. Температуру и давление измерить можно: термопар и манометров хватало с избытком. А вот потоки, измеряющиеся в литрах, измерить было нечем.

– А чем ты будешь мерить расходы? – спросил я, стараясь сохранять спокойствие.

Чистяков тут же ткнул пальцем в обозначенные на схеме диафрагмы и с жаром принялся объяснять. Я перебил:

– Как ты сможешь это сделать-то? У тебя трубопроводы малых диаметров. Сюда, может быть, только ротаметр подойдёт.

Ротаметры, надо сказать, только-только вошли в моду, их невозможно было достать. Я немного успокоился, потом вздохнул и сказал:

– Нужно слегка изменить твою схему. Поставь везде мерники и перейдём на самотёчную систему.

Самотёчная система – это, если угодно, аналог капельного полива в сельском хозяйстве. Ничего хитрого: ёмкости располагаются вверху, подача регулируется вентилем, которую нужно тарировать. Если из ёмкости забирали продукт, то на помощь приходила стеклянная трубка, в ней было сообщение и по газовой фазе, и по жидкой. Используемую ёмкость требовалось откалибровать: на стекле наносили метки, показывающие, сколько литров дозируется. Всё вручную, всё по-старинке, зато надёжно.

Я посмотрел на Чистякова и мягко добавил:

– Ну что ж, Юрий Иванович, нужно схему срочно переделать!

Юра кивнул, и было видно, что он намерен довести дело до конца. А я невольно вспомнил Головановых и подумал: «Теория и практика – две разные вещи. Грандиозные планы рождаются в абстрактных схемах, «в стекле», но реальная жизнь неизменно диктует свои условия. В этом суть инженерного дела. Именно такая творческая работа и была моей мечтой».



Серьёзный парень



21 июля 1970 года



Настал решающий день, схему обсудили на техническом совете завода. Совет собрался в полном составе, и мы с Чистяковым представили схему. Сисин слушал внимательно, изредка кивал, делал пометки. Когда обсуждение подошло к концу, по-деловому сказал:

– Утверждаю.

Лаконичное одобрение директора, конечно, радовало, но это был только первый шаг. Грандиозная работа только начиналась, и нам предстояло пройти долгий путь до настоящей радости.

После заседания Сисин задержал меня и спросил про Чистякова:

– Как по-твоему, серьёзный парень?

– Не то слово, – ответил я без колебаний. – Не только серьёзный, но и способный.

И вот, получив «добро», я собрал свой «генералитет» – эдакий мини-штаб из ключевых лиц, в который входили начальник цеха, его заместитель, механик, начальник установки, на которой должны были вести монтаж, главный энергетик и приборист. Все сидели, смотрели на меня с ожиданием. Я вдохнул поглубже и стал вводить всех в курс дела.

– Нам поручили построить опытную установку. Она будет располагаться в цехе №;30. Будут заняты монтажные проёмы. Работы пойдут как минимум в две смены. Завтра у вас будет перечень оборудования – начнём подбирать его из того, что есть на комбинате.

На следующий день главный механик Вадим Николаевич Смирнов, Гера Бочкарёв и Чистяков отправились рыскать по комбинату. Они бродили по цехам и складам, заглядывали в каждый угол, прикидывали, что можно использовать, а что придётся доводить до ума. Если чего-то не хватало, Юрий Иванович тут же набрасывал эскизы. По этим наброскам на ремонтно-механическом заводе дорабатывали имеющееся оборудование или изготавливали новые аппараты.

В процессе работы наша технологическая схема менялась так часто, что уже никто не удивлялся, когда утром обнаруживалось: то, что вчера казалось незыблемой истиной, сегодня требовало срочной переделки. Оборудование кочевало с этажа на этаж с завидной регулярностью. А Чистяков творил свои шедевры прямо у монтажников и чертил для них схемы обвязки тут же на свежеустановленных ёмкостях. Это объяснялось не только спешкой, но и тем, что производство синтина было засекреченным, и раздавать какие-либо схемы на бумаге строго запрещалось.

Чистяков придумывал новые решения на ходу, сам же утверждал их, сам же принимал из монтажа. Он держал в голове какую-то особую, невидимую для остальных идею, где все эти перестановки и перерисовки складывались в единую картину будущего производства.

Темп работы был такой, что даже часы, казалось, начинали спешить. Утро начиналось с бешеной гонки, день превращался в калейдоскоп решений, а под вечер завязывалась перепалка с монтажниками, которые всё же умудрялись воплощать очередные гениальные замыслы. Никто не жаловался хотя бы потому, что жаловаться было некогда. Все понимали, что бешеные ритмы не прихоть начальства. Понимали, что их работа важна не только для комбината, но и для укрепления мощи нашей страны.

Ввиду крайней спешки правила техники безопасности попросту не соблюдались. Для монтажа выбирали трубы малого диаметра. В условиях агрессивной среды отдавали предпочтение полиэтилену или фторопласту. Иногда полиэтиленовая труба пускалась наискосок: места не хватало, так как новую установку ставили прямо на действующую. Мы думали не о правилах, а о том, чтобы получить продукт. «Потом разберёмся с техникой безопасности, – мысленно оправдывались мы. – Сейчас главное – запустить». Знаете, теперь, оглядываясь назад, я понимаю: когда берёшься за что-то новое, неизбежно упираешься в некие границы – не только технологические, но и в собственном мышлении. И главная задача состояла в том, чтобы их преодолеть Мы ломали шаблоны, придумывали дерзкие, остроумные идеи, а новые правила возникали уже в процессе как побочные продукты наших решений.

Но потом пришёл инспектор ГТИ. Он ходил по цеху с видом человека, который знает всё на свете, заглядывал в каждый уголок и приговаривал:

– Вот здесь не так… Здесь не так… Тут обязательно глаз выколют, а тут поранятся…

Чистяков слушал, кивал и спокойно отвечал:

– Никакой травмы никогда ни у кого не было. И пока я жив, не будет.

И это было правдой. Юрий Иванович относился к безопасности рабочих с почти религиозным рвением. Каждый вечер, уходя домой, он обязательно заходил в операторную. Старший аппаратчик читал при нём инструкции. Если что-то было неясно, Юра объяснял, потом они вместе шли к рабочему месту, чтобы те же знания аппаратчик мог передать сменщику. Это внимание к мелочам нас и спасало.

Но новое производство – это не только победы. Это ещё и ошибки. Масса непредусмотренных событий, которые требуют незамедлительного принятия решений. На опытной установке мы учились работать, исправляли промахи, обогащались новыми знаниями. Постепенно у нас появились современные приборы, и всё начало налаживаться. На нашей установке стали получать уже тонны продукта. Когда появились дозировочные насосы, опять всю схему переделали: то оборудование, что было вверху, теперь стало внизу: насосы же качают и можно уходить от самотёка.

Усовершенствований было много. На второй стадии мы изобрели «кофеварку» – когда вместо калиевой соли пришлось использовать натриевые. Потом появился «Луноход» – детище наших механиков. Чтобы возить на установку щёлочь, они собрали тележку на колёсах и установили на неё бочки. Издалека действительно напоминало луноход – так и прижилось название.

Остановок в работе было немало: мы перестраивались, пробовали, ошибались, снова пробовали. Однажды Чистяков чуть не вступил в конфликт с Бочкарёвым. Без предисловий, как всегда, он бросил непререкаемым тоном:

– Ты сделай мне стояки с накидной гайкой, как у пожарников.

Развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Бочкарёв, будучи старше и по возрасту, и по должности, воспринял это в штыки. Рассвирепел, начал было возмущаться: «Кто он такой, чтобы так разговаривать?!» Но потом остыл. Дело-то общее. И сделал всё в лучшем виде – без эксцессов, без лишних слов.

Так и шло: мы спорили, смеялись, уставали, но двигались вперёд. И постепенно из хаоса рождался порядок – наша установка, наш продукт, наша маленькая, но очень важная победа.





Цитатник Мао Дзе Дуна



Так было



В работе я всегда стремился выстроить систему. Думаю, это присуще многим химикам, которые без таблицы Менделеева жизни не представляют. Наверное, такое у нас в крови: тянет всё классифицировать, раскладывать по полочкам и нумеровать. Система, знаете ли, творит чудеса, и тогда вдруг оказывается, что хаос – это просто процесс, который пока не расписан по пунктам; мысли перестают носиться как угорелые и выстраиваются в аккуратную очередь; время перестаёт утекать сквозь пальцы, а ошибки робко жмутся в уголке, боясь сунуться туда, где всё учтено и выверено. Без системы, конечно, можно попробовать поработать, но это все равно что пытаться собрать сложный аппарат без схемы.

Организаторское мастерство я постигал прямо на стройке химзавода – не в аудиториях, а в пыльных касках. Я тогда присутствовал на всех оперативках и видел, как их ведут крупные руководители. Особенно впечатлил Михаил Ефимович Черныш – человек-легенда, сначала начальник управления «Башнефтехимзаводы», а потом и главка в Москве. У него был свой ритуал: прежде чем усесться за стол и объявить «начинаем», он обходил всю стройплощадку, вникал в детали, разговаривал с каждым – от прораба до монтажника. Память у него была феноменальная, но он не полагался на неё всецело. Рядом неизменно сидел секретарь с блокнотом – записывал всё до последнего слова: кто что должен сделать и к какому сроку. А самое главное – Черныш лично контролировал, чтобы и исполнитель записал поручение. Если кто-то расслабленно кивал, не доставая карандаш, Михаил Ефимович тут же указывал на него пальцем и строго: «Запиши!» И сразу становилось ясно, что это не просто разговор по душам, это уже документ, это серьёзно, это придётся выполнять и потом отчитываться.

Позже эстафету перенял Мидхат Закирович Шакиров – тоже мастер оперативок, со своим почерком. Глядя на этих титанов, я, конечно, понимал: мне до их масштаба пока далековато. Но решил, что пойду своим путём. И придумал завести толстую книгу для оперативок, чтобы ничего не упустить, всё зафиксировать и держать под контролем, и подошёл к делу с душой: разбил её на семь дней, аккуратно вписал год и месяцы, превратив в персональный штаб управления хаосом. И с тех пор каждое поручение, каждую беседу, каждый намёк на задачу – всё заносил в этот фолиант.

Вскоре моя книга обрела собственное имя. Разар Мухаметдинов, начальник установки 29-го цеха, с лёгкой иронией окрестил её «цитатником Мао Цзедуна». Шутка прижилась – и вскоре все так и называли этот внушительный том, в котором, казалось, была записана не только работа, но и половина моей жизни. Иногда я даже задумывался: а не слишком ли много бумаги уходит на то, чтобы упорядочить мир? Но потом открывал свою книгу, видел аккуратные столбцы записей и успокаивался – ведь это и есть система, а система, как известно, не терпит полумер.





Дело труба



1 сентября 1970 года



В сентябре закипела монтажная кутерьма. Предстояло установить целую сотню единиц оборудования прямо в действующем цеху – затея, мягко говоря, не для слабонервных. Я выбрал его, конечно, не из-за тяги к экстриму, просто там было максимально безопасно, все детали продумали заранее. А на деле вышло вот что: монтаж идёт, а проектных схем ни у кого нет, они секретные. Нельзя, чтобы эти ценные чертежи валялись где попало, словно старые газеты. Записывать что-либо тоже строжайше воспрещалось – видимо, чтобы не искушать судьбу и не оставлять следов для шпионов.

Сначала наш неутомимый Юра Чистяков попытался действовать по старинке: терпеливо объяснял всё бригадиру. Тот слушал внимательно, кивал, но уже через пять минут всё забывал и всё путал. «Так, значит, эту трубу сюда, а ту – нет, наоборот…» – и глаза круглые, будто ему и не втолковывали ничего перед заданием. А раз монтаж идёт неправильно, потом приходилось переделывать, и мы теряли драгоценное время.

Тогда Чистяков решил подойти к делу творчески, и стал персональным наставником для каждого слесаря и сварщика. «Смотрите сюда! Вот эта штука – ёмкость. Вот эта – насос. Ваша задача – соединить их трубой вот так, вот так и ещё вот так. Понятно? Нет? Ну что ж вы как маленькие!» – и, не дожидаясь ответа, принимался рисовать мелом на полу схемы, будто художник-иллюстратор в порыве вдохновения. Отходил он от рабочих только тогда, когда убеждался, что они всё поняли.

Работали в две смены, из-за чего день и ночь слились в непрерывную работу. Каждую неделю проходили оперативки у начальника комбината – шумные, бурные, с горячими спорами и обилием мнений. Рядом неизменно сидели Головановы – кураторы процесса, которые наговаривались от души, щедро раздавая замечания. А Юре Чистякову, начальнику установки, приходилось ещё и строчить распоряжения о том, что и как сделать. Когда он брался за эту каторжную работу, то вряд ли представлял, сколько бумажного вороха на него обрушится. Но деваться некуда: к утру строителям и монтажникам нужно было подготовить чёткий фронт работ, так что сон пришлось отложить до лучших времён.

С вопросами и схемами Чистяков сначала шёл к Анатолию Ивановичу Дёмину, заместителю начальника цеха. Потом уже заглядывал ко мне. Нас было всего трое, кто знал технологическую схему и химию процесса от и до. Чистяков, понятное дело, разбирался лучше всех в схеме установки и обвязке аппаратов – он же весь монтаж вёл, так что каждая труба была для него была известна до мельчайших деталей.

Особую головную боль вызывала конструкция реактора. В химии это самое непредсказуемое, как шкатулка с сюрпризами. Здесь, знаете ли, нет универсальных решений, поскольку у каждого процесса свои капризы и нюансы. А Дёмин… О, это был опытнейший и очень дотошный человек! Окончил Орский нефтяной техникум и получил такие знания, что современные институты уже не дают. В ректификации он был лучшим на всём комбинате, другого такого специалиста я просто не знал.

В октябре началась комплектация кадрами и обучение персонала, и это было время, когда даже кофе приходилось пить на бегу, а сны видеть в перерывах между совещаниями. Задачи сыпались щедро, как из рога изобилия – и мне, и Юре, и Дёмину приходилось вертеться, чтобы успеть всё в срок.

На первый взгляд, задача проста – какую трубу куда проложить? Но не тут-то было! Каждый раз нужно было крепко подумать, чтобы она и не мешала, и технологиям не вредила. Варианты? Да сколько угодно! Можно пустить трубу по верху, можно по низу. Положишь по низу – вдруг гидратная пробка образуется. По верху проложишь – этой беды не будет, но появятся другие сюрпризы. А можно и наискосок провести – тоже вариант, но тогда надо предусмотреть проход, чтобы людям это не мешало.

Все эти премудрости приходили к нам с опытом – горьким, но бесценным. Сейчас я ни на одну трубу, ни на один фланец не посмотрю без предварительного анализа: всё ли учтено, всё ли разумно смонтировано?

А в Чистякове меня больше всего поразило упорство. Он обожал ставить перед собой задачи, которые другие назвали бы неразрешимыми, и шёл к цели с упорством танка. И знаете, я вдруг поймал себя на мысли, что мы с ним – два сапога пара. Оба из Ярославля, оба инженеры, оба боремся за будущее страны. Общего – вагон и маленькая тележка, а разницы… да почти никакой!

Что особенно приятно, в общении с Чистяковым никогда не возникало напряжения. Не было этого противного ощущения отчуждённости, когда каждый разговор похож нахождение по минному полю. Наоборот, чувствовалась непринуждённость, будто говоришь с хорошим давним другом, который точно не подведёт и не бросит в трудную минуту.



Пуск первой стадии



31 декабря 1970 г. – 1 января 1971 г.



Тем временем 24 сентября 1970 года «Луна-16» совершила первый автоматический забор грунта Луны и доставила его на Землю. 23 ноября 1970 года на Луне заработал первый дистанционно управляемый самоходный аппарат «Луноход-1». 15 декабря 1970 года советская станция «Венера-7» совершила мягкую посадку на Венере.



Монтажные работы закончили 16;декабря;1970;года. В конце месяца взялись за опрессовку системы и продувку азотом. Всё шло вроде бы ровно, без сюрпризов, но мы-то знали, что они обычно возникают в самый неподходящий момент.

И вот – ночь с 31;декабря;1970-го на;1;января;1971-го. Пуск первой стадии. В воздухе не пахнет мандаринами и салатами – пахнет лёгким адреналином. В цеху нет ни намёка на праздничное настроение: все в рабочих робах, глаза красные от усталости. Где-то там, за стенами цеха, люди хлопают шампанское и загадывают желания. А у нас тут свои «желания»: лишь бы всё заработало, всё получилось.

30;декабря мы уже были готовы принимать сырьё. Я, конечно, решил проявить благоразумие – подошёл к Сисину и говорю:

– Михаил Фёдорович, давай после Нового года?

Он так посмотрел на меня исподлобья, будто я предложил отменить самый важный день в его жизни:

– Ты что? О чём ты?

– Ну… Новый год, праздник… всякое может случиться…

– Пусть ничего не случается. Пускай!

И тут я понял: отступать некуда. Сисин настроен решительно. А сырьё-то у нас – на вес золота. На опробование своего не было, пришлось закупать в Англии: три двухсотлитровые бочки ацетопропилового спирта. Не шутка, знаете ли. Чтобы дойти до конца, надо было систему по всем стадиям заполнить, а мы каждый миллилитр считали. Я осторожно так замечаю:

– Возможно, сырья много израсходуем, а нам же нужно довести процесс до самого конца.

– Пускать! – упирается Сисин. – Давай пускать!

Ну что ж, раз так – значит, так.

– Хорошо, тогда я тоже останусь на ночь, – отвечаю. – Будем пускать.

Начали заполнять систему. Всем сказал строго:

– Всё делаем не торопясь. Сделал – пройди в операторную, доложи старшему. Я там тоже буду.

Люди кивали. Как условились, всё доложили. Смотрим по приборам – стрелки ожили, зашевелились. Сердце чуть успокоилось: вроде идёт!

– Ну, давайте подавать пар, будем греть.

Подаём пар. Вроде всё нормально… и вдруг пары соляной кислоты вырываются в помещение. Я стою, глазами хлопаю: откуда?! Почему?! Мозг работает на пределе, но ответа нет.

– Снизить температуру! – командую.

Снизили. Вроде прошло. Но вопрос «почему?» висит в воздухе, как облако кислоты. Наконец нашли причину. Оказалось, фланец во вставленной в реактор трубе был слабо затянут. Ну, думаем, полбеды – подтянем, и порядок. Но не тут-то было. Выяснилось, что кусок трубы после этого фланца оказался изъеденным.

Тут Юрий Иванович идею выдаёт:

– Давайте заменим его на фторопласт.

Я смотрю на него с лёгким сомнением:

– Юра, этот кусок заменишь, а дальше-то как?

– А дальше труба не коррозирует, – уверенно отвечает он.

Вот так задачка!

– А почему дальше не коррозирует? – спрашиваю. Никто не может ответить.

И тут меня озаряет:

– У вас водная среда. Вы до этой трубы дошли – вода сконденсировалась, она смывает всё, и дальше коррозия практически не проникает.

Вот так друг друга учили. Заменили метра полтора трубы, стали работать дальше. Фланец подтянули. Только вот вопрос: как же опрессовали тогда? Тоже нашлось объяснение: среда была не жидкая, азотная, зазор уплотнился. А потом, когда воду дали, прокладки пропитались и, видимо, пробило.

Я смотрю в окошко реактора: пошли капли. А продукт получается прямо как ртуть – образуются шарики и на дно падают. Красиво, чёрт возьми! Но мало. Очень мало.

Часа в три ночи звоню Сисину:

– Михаил Фёдорович, останавливаем установку и пуск прекращаем.

– Почему? – раздался встревоженный голос.

– Во-первых, целевого продукта очень мало капает. А сырья у нас мало, мы так до конца не дойдём.

– Ну что, наверное, правильно. Давайте разберёмся, а потом будем двигаться дальше.

После этого я поехал домой встречать Новый год. В голове – схемы, цифры, пары соляной кислоты и мысль: «Ну хоть завтра отдохнём…» А на душе было светло: сегодня мы сделали первый, по-настоящему важный шаг.



Папы приходят ночью



Так было



Это был такой напряжённый, такой изнуряющий труд, что, похоже, даже солнце за окном замедляло ход, с удивлением заглядывая в наши окна и глядя на нашу работу. Дни сливались в недели, недели – в месяцы, а месяцы – в один сплошной, бесконечный рабочий поток, в котором терялось само ощущение календаря. Чистяков в то время жил по железному, безжалостному принципу «работа – сон – работа»: выходных не существовало в природе, они были упразднены как класс. Домой он захаживал исключительно затем, чтобы поспать – принять горизонтальное положение, отключиться на несколько часов и снова, как заведённый, отправиться в цех.

Возвращался зачастую поздно, иногда и после двенадцати ночи, а бывало – под утро. Но дома его ждала не сцена из мелодрамы – с упрёками, слезами и битой посудой. Ничего подобного. Дома его ждали тишина и ужин, накрытый перевёрнутой тарелкой, ещё тёплый под полотенцем, – спасибо Валентине, его жене. Она не устраивала спектаклей, не заламывала трагически руки, не вопрошала с надрывом: «А когда ты будешь жить как нормальный человек?! Когда мы поедем на юг?! Когда ты вспомнишь, что у тебя есть семья?!» Нет. Валентина его понимала. Молча, без лишних слов, без демонстративных вздохов и хлопанья дверьми. Потому что сама работала – и работала, между прочим, не меньше мужа, а порой и больше. И ей не нужно было ничего объяснять, разжёвывать, оправдываться: почему муж приходит, когда все нормальные люди уже посмотрели в тёплом семейном кругу вечерний фильм по телевизору, обсудили новости и мирно отправились спать под тиканье часов.

О работе Юра распространяться не любил, да и не мог, если уж совсем честно. Производство было секретное, режимное, с каждого сотрудника взяли под роспись подписку о неразглашении государственной тайны – бумагу серьёзную, с печатями и грозными формулировками. Молчи как рыба, и даже во сне не вздумай бормотать про технологические схемы, катализаторы и режимы работы. Так что домашние вечера проходили без захватывающих рассказов о производственных подвигах, без баек за чаем, без вдохновенных монологов на тему «а вот у нас сегодня…». Ни жене похвастаться, ни детям объяснить, чем папа занимается на работе целыми сутками. Зато были записки. Много-много записок. Целая переписка, растянувшаяся на годы.

Дело в том, что Юра уходил на работу, когда дети ещё видели свои утренние, самые сладкие сны, а возвращался, когда они уже давно и мирно сопели под одеялами, разбросав игрушки по комнате. Общение с семьёй шло, стало быть, через бумажные послания – как в каком-нибудь старинном эпистолярном романе. Например, старший сын Олег однажды оставил на холодильнике записку размашистым детским почерком: «Папа, мне нужны ласты». Юра, вернувшись за полночь, прочитал, задумчиво почесал в затылке и тут же на обратной стороне того же листочка приписал в ответ: «Валя, дай ему денег, пусть купит ласты». Валентина, обнаружив утром такое послание, улыбалась, качала головой – и выполняла поручение, и круг замыкался, семья функционировала, как хорошо отлаженный механизм, пусть и с необычной системой коммуникаций.

Однажды Юра вернулся домой почти в двенадцать ночи – уставший до серости в лице, вымотанный так, что уже и есть не хотелось, только упасть и отключиться. Тихо, стараясь не шуметь, открыл ключом дверь, аккуратно разулся в темноте прихожей, сделал пару неслышных шагов вглубь квартиры – и замер как вкопанный. На маленьком детском стульчике у самого порога сидел младший сын. В пижамке, босиком, глаза слипаются, никак не хотят держаться открытыми, голова тяжело падает на грудь, потом рывком поднимается, – но он держится, отчаянно борется со сном, ждёт папу. Просто ждёт. Юра почувствовал, как что-то тёплое, колючее подкатило к горлу, как перехватило дыхание, как защипало в глазах – по-мужски, коротко и стыдно.

– Ну пойдём, – тихо, чтобы не разбудить остальных, сказал он, – чаю попьём.

Сын тут же встрепенулся, будто и не сидел только что в полусне, и пулей полетел на кухню, шлёпая босыми пятками по полу. И вот они сидели вдвоём за столом, при свете одной лампочки, пили горячий чай с печеньем, говорили ни о чём и обо всём сразу – о школе, о какой-то собаке во дворе, о новой книжке, о планах на лето, – и это было дороже любых премий, любых грамот, любых благодарностей от высокого начальства. Потом, уже когда чайник остыл и печенье закончилось, отправились наконец спать – оба счастливые до неприличия: один – потому что дождался, потому что папа пришёл и он рядом; другой – потому что его дождались, потому что он кому-то нужен вот так, до полуночи, до слипающихся глаз.

А когда запускали опытную установку – ту самую, из-за которой всё это и заваривалось, – Чистяков и вовсе забыл, что такое отпуск. Забыл начисто, будто и не было такого слова в русском языке. Целых три года – три полных, длинных, календарных года – он не брал ни одного выходного дня. Ни субботы, ни воскресенья, ни праздника, ни отгула. Иногда, конечно, в голове проскакивала предательская, малодушная мысль: «Заболеть бы хоть… хоть на недельку… ангиной какой, чтобы с высокой температурой, чтобы уж точно с постельным режимом…» Но он тут же безжалостно отгонял её, потому что вокруг работали такие же, как он, точно такие же люди, из той же самой стали и той же самой закалки. Люди, которые твёрдо знали простую истину: если ты остановишься, если ты сдашь назад, если ты позволишь себе слабину – это неминуемо скажется на общем деле, на общем результате, на всех сразу. А подводить своих – это было хуже любой болезни.

А воспитание детей? Оно целиком и полностью, без остатка, легло на плечи наших женщин. Наших жён. Тихих, безропотных, героических. Они тянули этот воз молча, не жалуясь, не требуя наград и упоминаний в приказах, – просто потому, что кому-то надо было тянуть. И вот если сейчас, задним числом, спокойно задуматься над этим: управлять производством – это сложно. Очень сложно, и я никому не пожелаю. Тут и техника, и люди, и планы, и начальство, и подчинённые, и поставщики, и потребители – всех надо держать в голове одновременно. Но воспитывать детей – ещё сложнее. На порядок, на два порядка сложнее. Потому что тут нет инструкций, нет регламентов, нет чётких схем и технологических карт. Нет ГОСТов на детские слёзы, на подростковые обиды. Тут нужно каждый день, каждый час, каждую минуту принимать решения, от которых зависит будущее – самое настоящее человеческое будущее. Нужно уметь слушать, когда сил слушать уже нет; терпеть, когда терпение давно закончилось; прощать то, что вроде бы и прощать нельзя; находить нужные слова и – самое трудное – улыбаться, когда хочется плакать в подушку.

Так что да. Мы, мужья, в огромном, неоплатном долгу перед нашими жёнами. Перед их бесконечным терпением, перед их молчаливой мудростью, перед их умением ждать до полуночи и не задавать лишних вопросов. И всё, что нам остаётся сегодня, оглядываясь на прожитые годы, – только тихо, с комом в горле, сказать им «спасибо» и каждый оставшийся нам день стараться быть хоть немного, хоть чуточку, хоть на самую малость достойными их любви и их терпения.



Без чинов, но с песнями



Так было



На работе у нас всё просто было: никаких имён-отчеств. Только по именам, и точка. Такое вот рабочее братство – без чинов. Но вот с Чистяковым не сложилось. Как-то язык не поворачивался называть его Юрой. Все – от слесаря до начальника цеха – звали его исключительно Юрием Ивановичем. И ведь не из-за высокомерия, нет. Просто… ну представьте: идёт высокий, плечистый парень, с глазами острыми, как у сокола, – и чтобы «Юра»? Не вяжется, и всё тут. Хотя я-то его всё равно Юрой звал – по-свойски, по-дружески. А механики – ни в какую: «Юрий Иванович, разрешите доложить!»

Германа, кстати, тоже не Германом звали: Герман Илларионович, а то и просто Илларионыч – и баста. Уважали его. Человек был талантливый, хваткий, организатор от бога. Вокруг него всегда народ кучковался: то анекдот расскажет, то дело какое наладит, то просто постоит, посмеется. С ним легко было. И работа спорилась, и на сердце становилось светло.

А ещё были у нас песни. Ах, эти песни… Я тогда на баяне играл. Не виртуоз, конечно, но так, чтобы душу отвести. Юдаев потом вспоминал: «Собирались мы по праздникам, по дням рождениям – и давай песни тянуть!» И не какие-нибудь, а настоящие, с размахом. «Золотые горы» пели так, что стены дрожали. А Татьяна моя в песнях была просто молодец. Не было ни одной ладной песни, чтобы она не знала. От народных до городских романсов – всё могла спеть.

А я вот цыганские песни обожал. У меня даже коллекция патефонных пластинок была, старых, ещё с тридцатых годов. Вадим Козин, например. Такие хриплые, душевные записи – будто сам в таборе сидишь, у костра. В детстве дома патефон был. И как-то раз мы с братом целую кучу пластинок угробили. Мать уйдёт по делам, нас запрёт – мол, сидите тихо, никуда не лезьте. А нам скучно! Вот мы и заводим патефон, слушаем… А дети, они же гениальные в своей простоте. Берёшь иголку и по всей пластинке чирк! То ли случайно, то ли чтобы звук «интереснее» был. А потом любимое место найдём – и крутим его целый день, пока мать не вернётся. Она, конечно, потом увидит, что мы натворили, ахнет, но расстраиваться уже поздно.

В кино ходили, но нечасто. Раз в месяц, а то и реже. Зато если приезжал кто-нибудь из артистов – всё, народ сбегался. Помню, как на Марка Бернеса ходили. «Журавли» – песня, от которой до сих пор мурашки. Да и вообще военные песни тогда крепко в душу западали. «Землянка» – это же не просто слова, это как дыхание того времени.

В театр нас жёны водили. Сами решат: «Пойдём!» – и потащат своих мужей. Мы, конечно, не сопротивлялись особо, но чаще всё сводилось к тому, что вот уже билеты куплены, пальто выглажено, а тут звонок: «Срочно на завод!» – и всё, театр откладывается на неопределённый срок.

Так и жили: между баяном и станками, между цыганскими романсами и производственными планерками. Но было в этом всём что-то настоящее, тёплое – как тот патефонный хрип, который до сих пор звучит в памяти.



Конфликт с Головановыми, или Битва за катализатор



1971 год



Валентину Николаевичу Павлычеву исполнилось 35 лет. А тем временем мир вступал в одну из самых насыщенных страниц космической эры. 19 апреля 1971 года на околоземную орбиту выведена «Салют-1» — первая в мире пилотируемая орбитальная станция. Человечество получило постоянный дом в космосе. 23 апреля к станции стартовал «Союз-10» с экипажем в составе Владимира Шаталова, Алексея Елисеева и Николая Рукавишникова. Сближение с «Салютом» прошло успешно, однако выполнить стыковку экипажу не удалось. Космонавты вернулись на Землю. 6 июня стартовал «Союз-11». Георгий Добровольский, Владислав Волков и Виктор Пацаев состыковались с «Салютом-1» и провели на его борту первую в истории долговременную экспедицию. 30 июня при возвращении на Землю, в ходе спуска, экипаж погиб в результате разгерметизации спускаемого аппарата. Трагедия потрясла весь мир. С 26 июля по 7 августа состоялся полёт американского «Аполлона-15». Впервые на поверхности Луны был использован пилотируемый лунный вездеход. 14 ноября американский аппарат «Маринер-9» вышел на орбиту Марса, став первым искусственным спутником другой планеты. 27 ноября советская станция «Марс-2» совершила жёсткую посадку на Красной планете, а 2 декабря аппарат «Марс-3» впервые в истории мягко опустился на марсианскую поверхность.



Ну, слушайте, какая канитель, какая свистопляска у нас творилась, когда мы опытную установку строили и пускали! Такое, я вам скажу, редко где увидишь – разве что в кино про непризнанных гениев да упрямых практиков. Головановы – люди, в общем-то, неплохие, учёные толковые, – сама фамилия говорит, что головастые, – вцепились в свою стеклянную лабораторную установку мёртвой хваткой: «Всё должно быть точно так же, как у нас! Один в один!» И упорно не хотели понимать, что на производстве так не бывает, что промышленный масштаб – это совсем другая песня, с другими законами и другой физикой. Вот, к примеру, у них колба на водяной бане стоит – мило, аккуратно, по-лабораторному. И что, нам теперь тоже водяную баню на весь цех городить? Глупо же, курам на смех! Но они – ни в какую, упёрлись рогом: «Только так, и никак иначе! Иначе процесс не пойдёт!» И ведь не со зла, нет, не по вредности характера. Просто они теоретики до мозга костей: им бы формулы да схемы, изящные уравнения на доске, красивые графики в журналах, а как это всё в реальной, грязной, дымящейся жизни работает – уже не их забота, не их печаль.

Я им пытаюсь по-человечески объяснить: «Это всё равно как мой брат Славка, когда учился плавать. Он же сначала на берегу, на песочке, движения рук разучивал – красиво получалось, любо-дорого посмотреть! Прямо картинка из учебника. Но если бы он попытался в воде точно так же махать, как на суше, то вряд ли доплыл бы даже до ближайшего буйка, не то что до другого берега. Вода – она другая, понимаете? У неё свои законы, своё сопротивление, своё коварство». А они только глазами хлопают, недоверчиво поджимают губы: «Нет, должно работать! У нас же работает!»

И ведь контролировали нас постоянно, ходили за спиной, придирались буквально к каждому шагу, к каждому движению, к каждому вентилю. А порой и наверх доносили – не по делу, между прочим, не по существу, а так, из принципа, чтобы показать, что они на страже чистоты научного эксперимента. Ну да бог с ними, чего уж там: время, оно всё расставит по местам, все спорные вопросы рассудит по справедливости. А проблема была ещё и в том – и, пожалуй, самая главная проблема, – что мы толком не знали, что у нас на каждой стадии получается. Никаких описаний, никаких характеристик промежуточных продуктов, никаких спецификаций – работали, считай, вслепую, на ощупь, как в тёмной комнате, где то ли есть чёрная кошка, то ли нет её.

И вот – долгожданный пуск третьей стадии. Головановы настаивают:

– Берём кальциевый катализатор, заполняем реактор кальцием. Так у нас в лаборатории было, так и здесь должно быть.

Я им терпеливо, в который уже раз, говорю:

– Не будет ничего работать, это не катализатор.

А они в ответ, с обидой в голосе:

– Нет, будет! Это у вас на установке не умеют держать температуру, у вас приборы барахлят, у вас операторы неквалифицированные!

Тут Маргарита Васильевна, вся на взводе, вся красная от возмущения, командует, не дожидаясь моего согласия:

– Давай пускай!

Только пустили – а температура пошла гулять, режим никак не может установиться, стрелки приборов мечутся, будто взбесились.

– Всё из-за вашего плохого катализатора, – говорю ей спокойно, стараясь не подливать масла в огонь.

– С чего вы взяли?! – вскидывается она, глаза сверкают.

– Здравый смысл подсказывает. Опыт.

– Это вы свой субъективизм за здравый смысл выдаёте! Ваши предвзятые представления не имеют никакого отношения к науке!

Ну, тут она уже на полную мощность разошлась – если бы на ней термометр был закреплён, он бы точно зашкалил и лопнул бы, как то самое злополучное стекло на столе у Леонтьева.

– Рита, хватит, Рита, успокойся! – тормозит её Николай Васильевич, кладя ей руку на плечо.

Он, кстати, всегда такой – спокойный, как танк на пьедестале, ничем не пробьёшь. И это мне в нём всегда нравилось: ни крика, ни суеты, ни лишних эмоций – только дело.

– Ладно, – соглашаюсь я миролюбиво, – давайте другой катализатор загрузим.

Перезагрузили.

– Я останусь на ночь и буду сама лично контролировать процесс, – заявляет Маргарита Васильевна с видом человека, решившего доказать свою правоту любой ценой.

«Ну-ну, контролируй, флаг тебе в руки», – думаю про себя, но вслух, конечно, ничего не говорю. Она и правда не спит всю ночь напролёт – сидит у приборов, следит, что-то записывает в блокнот, кофе пьёт стакан за стаканом. Утром приходим – температуры всё так же скачут, режим не устанавливается, ничего толком не изменилось.

– Вы никогда этого не установите!

– Это вы не умеете работать! – парирует она, но уже без прежнего напора, устало.

– Хорошо, – киваю я примирительно, – тогда в следующую ночь я буду стоять. Посмотрим, кто чего умеет.

Остался. Отпустил всех операторов, сам взялся за режим, чувствуя установку кожей. Утром приходит Маргарита Васильевна на смену – а у меня все температуры выстроились в одну ровную линию, как солдаты на плацу.

– У вас прибор не работает! – не верит она своим глазам.

Зову прибориста, чтобы разрешить спор при свидетеле. Тот приходит, проверяет всё по науке.

– Всё в порядке, – говорит, – прибор исправен, показания достоверные.

– Вам просто повезло! Случайность! – злится Маргарита Васильевна, теряя последний козырь.

– Везёт только тем, у кого есть практический опыт, – поддеваю её беззлобно. – Знаете, кому-то яблоко на голову падает – и получается закон всемирного тяготения. А кому-то и мешок картошки на голову свалится – и никаких открытий.

Тут появляется в цехе Михаил Фёдорович Сисин. Я к нему сразу, пока ситуация свежая:

– Михаил Фёдорович, посмотрите сами, своими глазами: режим вот он, всё перед вами. Этот катализатор никуда не годится, это тупик. Смотрите: в процессе выделяется вода, кальций О превращается в кальций ОН дважды прямо в реакторе. В стекле, в лабораторной колбе, – ладно, там можно потом отковырять, промыть, продуть, всё почистить. А у нас как? У нас реактор промышленный, к нему с зубной щёткой не подлезешь!

– Да, всё ясно, – соглашается Сисин, вникнув в суть за пару минут. – Тут спорить не о чем.

Ох и намучился я с этими Головановыми, ох и хлебнул! Сижу как-то вечером в кабинете, думаю: «Если так дальше работать, они меня до настоящего нервного срыва доведут. Надо брать инициативу в свои руки, действовать самостоятельно, не оглядываясь на "большую науку" через каждые пять минут». Отправляюсь на следующее утро в заводскую лабораторию, прямиком к Людмиле Тимофеевне Дёминой – человеку в этих делах опытному и, что немаловажно, здравомыслящему.

– Людмила, слушай, давай составим программу работ. Ты в своей лаборатории проведи глубокий анализ по литературным данным: что можно сделать в наших условиях, что нельзя. Нужно детально описать свойства каждого промежуточного продукта, который мы получаем на каждой стадии. Без этого работать невозможно.

– Хорошо, – отвечает она, – у меня есть толковые девочки, поставлю им задачу, они справятся.

– И ещё вот что: я сейчас нарисую тебе реактор – и давай подберём к нему катализатор. Сможешь выделить ещё одну грамотную девочку и лаборанта в помощь?

– Конечно, смогу. Найду.

– Я буду приходить ежедневно и объяснять, что и как им делать. Пошагово.

Нарисовал я схему реактора и пошёл к стеклодувам в мастерскую.

– Ребята, надо сделать вот это, – показываю чертёж.

Стеклодувы разглядывают, переглядываются, качают головами:

– Мы за такое не возьмёмся. Слишком сложно, тонкая работа. Только один парень мог такое сделать – Иваныч, – да он месяц назад на пенсию вышел.

– А где он живёт? – спрашиваю.

Узнал адрес, тут же выпросил у водителя машину и помчался к Иванычу домой, не откладывая ни на минуту:

– Слушай, дорогой, надо сделать. Очень надо. Без тебя – никак.

– Да я уже старый, руки не те, глаза не те…

– Ну и что, что старый? Опыт-то остался! Мастерство никуда не делось! Без тебя, Иваныч, никто не справится, я уже всех обошёл!

Уговорил-таки. Он поворчал, поохал, повздыхал, но согласился, скрывая улыбку под усами. Приятно всё-таки, когда о тебе вспоминают.

– Только быстро не получится, – предупреждает он строго. – Работа тонкая, спешки не терпит.

У меня в этот момент сердце в пятки запрыгнуло: я ведь понятия не имею, о каких сроках он говорит. Неделя? Две? А может, месяц? А то и три? А у меня же план, у меня же люди, у меня же начальство над душой стоит!

– А как быстро не получится? – спрашиваю осторожно, стараясь не выдать волнения ни голосом, ни лицом.

– Неделю, думаю, нужно. Это надо вот так сделать, – показывает он руками, – потом вот так, а потом всё аккуратно соединить. Работа сложная, торопиться нельзя – треснет.

Слушаю его, потихоньку успокаиваюсь, отходит от сердца, хотя внутри всё ещё мелко дрожит от напряжения.

– Ну хорошо, – говорю с деланным спокойствием, – я неделю потерплю.

Через неделю приезжаю, как условились, а он мне с широкой, довольной улыбкой, будто мальчишка, только что сдавший экзамен на «отлично»:

– На! Готово! Принимай работу!

Я ему в ответ обе руки протягиваю, а в каждой по бутылке спирта, приготовленных заранее:

– Вот, Иваныч, бери, честно заработал! – и сам улыбаюсь, счастливый до неприличия.

Сразу – в лабораторию, не заезжая никуда по дороге. Там собрали установочку, аккуратно, бережно, начали испытывать катализаторы. Перепробовали, наверное, штук семьдесят – не меньше. Разных, всяких, от самых очевидных до самых экзотических. И всё без толку, всё мимо. Надо было понять, разобраться до самой сути: почему они не работают, в чём принципиальная загвоздка?

Я стал соображать, крутить в голове со всех сторон: как вообще работает катализатор? Объёмом или поверхностью? Как мне это на деле проверить, экспериментом, а не рассуждениями? Знаю, что в ходе синтеза образуются так называемый димер (это целевая фракция) и тример. Думаю: если катализатор работает объёмом, всей своей массой, то тример, попав в поры, должен просто-напросто блокировать реакцию.

Говорю Неле Исламовой, лаборантке толковой и понимающей:

– Неля, давай сделаем так: отгоним чистый димер, а тримером пропитаем катализатор. Потом попробуем вести синтез. Посмотрим, что получится.

Результат – ноль. Полный, круглый, недвусмысленный ноль. Стало окончательно понятно: тример действительно блокирует процесс. Значит, катализатор должен работать поверхностью, а не объёмом. Вот она, разгадка!

– Неля, теперь сделай иначе: просто смочи катализатор, а потом смой димером.

Сделала.

– Теперь включим его в работу.

Пошло! Я даже глазам своим не поверил в первый момент. Стало предельно понятно: реактор надо переделать – увеличить орошение с флегмой, чтобы лучше смывало излишки продуктов с поверхности катализатора, не давало забиваться. Пара, конечно, будет побольше, нагрузка на конденсаторы возрастёт, но это уже дело техники – переживём, переиграем. Главное, что катализатор заработает.

Запустили обновлённый реактор – и пошло-поехало, как по маслу! Тримера стало заметно меньше. Теперь можно было спокойно наладить производство своего собственного катализатора – у нас же на комбинате свой катализаторный завод есть!

Подзываю к себе инженера-химика Валентину Ивановну:

– Валентина, у тебя дома мясорубка есть ненужная? Старая, которую не жалко?

– Есть, конечно. А зачем?

– Тащи быстрее, потом расскажу! И не спрашивай пока ни о чём!

Принесла. Мясорубка ручная, обычная, с ручкой-крутилкой. Взяли мы кальций ОН дважды (гашёную известь), замесили тесто нужной консистенции, пропустили через мясорубку – и получились симпатичные такие червячки-макаронинки, ровные, аккуратные. Наломали их примерно одинакового размера, загрузили в реактор – и заработало!

Всё шло хорошо, продукт капал в ёмкости, но тример всё равно понемножку образовывался. Я подумал, походил вокруг установки: «Теперь ясно, что делать дальше». Берём алюминий. Для этого у нас уже всё было готово, вся технологическая цепочка отработана: осадили алюминий ОН трижды из раствора, аккуратно выпарили воду, замесили тесто той же консистенции, накрутили тех же червячков через ту же самую заслуженную Валентинину мясорубку. Загрузили в реактор – и получилось! Получилось, чёрт возьми! Катализатор найден! Реактор есть! Технология работает!

Тут, будто по расписанию, будто узнали каким-то нюхом, приезжают на комбинат представители «большой науки» – солидные, важные, в костюмах, при портфелях. Показываю им результат, разворачиваю графики, демонстрирую пробы, объясняю ход рассуждений. Они переглядываются между собой значительно, шепчутся, кивают друг другу.

– Это серьёзная работа, – говорят. – По-настоящему серьёзная. Давай защищайся. Материала здесь на хорошую диссертацию хватит с запасом.



Теперь и умирать не страшно. Рассказ Чистякова



1971 год

Валентину Николаевичу Павлычеву 35 лет.



Утро двадцать первого марта 1971 года выдалось на удивление тихим. Никто из нас не подозревал, что этот день войдёт в историю комбината, но так случилось, что мы наконец-то получили катализат синтина. Был он тёмного цвета, и рабочие тут же окрестили его «бякой». Звучало забавно, даже немного по-детски, но название прижилось мгновенно – так бывает, когда люди хотят приручить нечто новое и непонятное.

Три полиэтиленовые канистры с «бякой» отправились в 35-й цех опытного завода для разгонки, – и вот уже три литра синтина аккуратно упакованы и отправлены в Москву для испытаний. С волнением ждали ответа. Результат оказался потрясающим. Это был несомненный успех, от которого на душе становилось тепло и радостно.

Опытную установку остановили для реконструкции. 8 июня 1971 года в 28-м цехе получили ацетопропиловый спирт. Опытную установку запустили, но радость была недолгой. Каждые три дня выходил из строя трубопровод подачи пара (7 ати) в реактор Р-101. Это напоминало злой рок: только наладишь – и снова поломка. Но решение нашлось – как всегда, там, где его меньше всего ждёшь. Катушка, футерованная фторопластом и установленная на 100 мм выше реактора, наконец положила конец бесконечным поломкам.

Дальше работа пошла как по накатанной, хотя «накатанной» её назвать было сложно – всё делалось впервые, на ощупь, с учётом собственных ошибок. Соорудили «луноход» – хитроумное приспособление для доставки щёлочи. Построили «кофеварку» – так прозвали устройство для приготовления раствора гидроокиси калия. Трубопровод перегретого пара облачили в «рубашку» с аэрогелем – выглядело это так, словно труба надела тёплый свитер. Изготовили пробоотборники, установили стояки с водой, азотом, паром – всё для того, чтобы подготовка оборудования к огневым работам прошла успешно.

Первую тонну синтина получили и отправили потребителю 3 декабря 1971 года. Помню, Сисин в те дни был сам не свой. Он волновался так, что хорошо знавшие его коллеги замечали: что-то не так. Он не находил себе покоя, метался между цехами, заглядывал в лаборатории, задавал вопросы, на которые и сам знал ответы. Для него синтин был не просто вопросом карьеры – на карту была поставлена честь. Именно он, Сисин, проявил инициативу в министерстве, именно он вызвался производить на Салаватском комбинате продукт, о котором ещё вчера никто не слышал. Это был вызов, брошенный самому себе, и отступить было нельзя.

Как-то раз он приехал ко мне без предупреждения, без звонка. Я сидел в кабинете, листал новую книжку по нефтепереработке Петра Гуревича. Купил её накануне и в свободное время штудировал. Сисин вошёл, окинул взглядом кабинет, заметил книгу.

– Я знаком с автором, – сказал он.

Потом, чуть помедлив, спросил:

– А где полученный продукт?

Мы сходили на склад. Я показал ему всё: бочки, упаковки, документацию. Он внимательно осмотрел каждую деталь, словно пытался впитать в себя саму суть того, что здесь происходило. Потом мы вернулись в кабинет, поговорили ещё – о планах, о будущем, о том, что будет дальше. А когда стали прощаться, он вдруг произнёс:

– Ну, теперь и умирать не страшно.

Слова прозвучали излишне патетически. Но Сисин был человеком серьёзным, и я понимал: он говорит то, что думает. Ему было полных 45;лет, и в тот момент он словно бронзовел прямо на глазах от ощущения хорошо выполненной работы, от осознания, что сделал нечто по-настоящему важное. Я тогда не понял до конца, что он имел в виду, и никакого бронзового налёта на нём не заметил. А он своим государственным умом уже видел дальше, понимал, что нужно быстро отвечать на вопросы времени. Если медлишь – вопросы устаревают.

Рисковал ли Сисин, когда вызвался решать эту сложнейшую государственную задачу? Несомненно. Но настоящая жизнь тем и отличается от ненастоящей, что это всегда путь по лезвию бритвы. Когда стали писать книгу «Синтин», я понял: он очень дорожил тем, что свершилось. Это было невероятное напряжение, героический труд. На опытную установку работал весь комбинат – от директора до последнего подсобного рабочего. Но это было его детище, его идея, его риск и, наконец, победа.

Вдумайтесь только: технологии не было. Совсем. Нуль. Шесть стадий. Продукты все новые, незнакомые, будто привезённые с другой планеты. Когда Сисин убедился, что продукт получен и что он вот, в бочках стоит, дал команду отметить.

Пригласили управленцев, цеховиков и Головановых. Встреча прошла в доме бывшего директора Березовского – в гостиной, где стены ещё помнили шаги прежнего хозяина. Пили «Посольскую» – модную тогда водку, ели, разговаривали. Время летело, и разошлись уже ночью.

А рано утром мы уже снова были на работе. Дёмин, встретив меня в цеху, сказал:

– У меня сын родился – Алёша.

Я обрадовался:

– А у меня после получения продукта первой стадии тоже родился сын – Миша.

Как это было символично! Словно сама судьба подчеркнула значимость момента: рождение детей совпало с важнейшими вехами нашего производства.

Мы вышли на улицу. Порывистый ветер кружил снежинки, будто пытался замести следы вчерашнего праздника. Но свершённое нами обрело собственную силу, оно само казалось стихией, неподвластной ни ветру, ни времени. Начинался буран.







Часть 4. Буран. Начало



1972–1988





Потрясающие мысли Чистякова



Март 1972 года.



Валентину Николаевичу Павлычеву 36 лет. Тем временем 3 марта 1972 года Pioneer 10 стал первым космическим аппаратом, отправленным по траектории удаления от Солнца. Полёт его будет длиться 30 лет, 10 месяцев и 21 день. За это время он удалится от Земли на 12 миллиардов километров.



Случилось это в те времена, когда наш цех жил по второму закону Ньютона – развитие его ускорялось прямо пропорционально приложенной к нему силе. В очередной раз силу приложил Сисин. Проявив недюжинную настойчивость, он раздобыл дозировочные насосы. Это был настоящий прорыв: мы наконец-то могли уйти от старой самотёчной схемы, которая давно изжила себя, и перейти к чему-то более современному, эффективному.

Чистяков тут же взялся за дело и изменил технологическую схему. После недолгих обсуждений её одобрили на научно-техническом совете, составили ведомости работ, расписали сроки, разработали программы обучения персонала. И снова закрутилось привычное производственное колесо: демонтаж старого оборудования, монтаж нового, бесконечные согласования и корректировки.

Но была у нас одна проблема – ректификационная колонна. Она взбунтовалась и не хотела работать как надо, будто нарочно испытывала нас на прочность. Мы с Дёминым уже начали терять терпение, а Юра Чистяков – тот молча сидел в углу, чертил что-то в блокноте, время от времени хмурился, стирал, начинал заново. И вот однажды он подходит ко мне с горящими глазами:

– Валентин Николаевич, гляньте-ка! – и протягивает лист с эскизом.

Я вгляделся – он разработал другую насадку и уже сделал расчёты. «Парень дело предлагает», – думаю. Подписал и утвердил. С этой бумагой Чистяков пошёл в ремонтный цех. А там же надо найти трубу, насадку, на всё требовалось время. Я поставил жёсткие сроки, но все равно завершение работ пришлось отодвинуть на два дня позже, чем было запланировано. И, разумеется, Сисин приехал с проверкой, когда ремонтные работы мы ещё не закончили. Вид у него был спокойный, почти благодушный, но я сразу понял: чует подвох.

– Ну как, всё готово? – спросил он, оглядывая цех с видом человека, который надеется услышать хорошие новости.

– Михаил Фёдорович, – начал я, подбирая слова, – у нас тут… э-э-э… новая задача. Схему переделали. Так правильнее будет. Поэтому чуть задерживаемся.

В этот момент всё, что могло работать, на миг встало, и повисла тишина как перед надвигающимся бураном. На горизонте появилось белое облако, которое, быстро чернея, заволокло небо. Свет исчез за плотной пеленой снега, ледяной прах с силой ударил в лицо – и сердце замерло.

– Я отстраняю тебя от работы! – рявкнул Сисин. Глаза его были темны.

Директорский гнев почему-то привёл меня в чувство.

– Ну и отстраняй, – бросил я, резко развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Если спросите, матерились ли мы при этом, я вам отвечу: нет, мы люди, интеллигентные. Зачем нам материться, ёпта? У нас редко кто матом разговаривал, как-то не принято было. Ругались по-матерному больше на стройке – прорабы в основном и монтажники. Вот там действительно был мат на мате. А тут, подумаешь, отстранили в сердцах. Неприятно, разумеется, но понимаю, что работа от меня никуда не уйдёт, дело-то все равно надо кому-то делать. Так что, формально отстранённый, я продолжал работать. Переживал, держал всё на контроле, но теперь приходилось быть осторожнее.

А бумажная работа никуда не исчезла. Каждый день – куча документов: огневые разрешения, допуски на работы внутри аппаратов, согласования, отчёты. Ребята, как обычно, шли ко мне:

– Валентин Николаевич, подпишите, пожалуйста…

– Идите к Сисину, – отрезал я. – Он меня отстранил, вот пусть теперь сам и подписывает. А то подпишу, а он придёт: «Что?! Продолжаешь работать?!» На хрен мне это надо!

Они крутились вокруг, уговаривали, вздыхали, но я стоял на своём. Характер, знаете ли.

И, как на грех, на завершающем этапе у Юры возникает ещё одна потрясающая мысль – всегда ведь думаешь, как бы сделать работу получше. Опять родилась новая схема. Снова подходит ко мне. Глаза горят, в руках – новый лист.

– Нужно подписать, – говорит. – Может, позвонишь Сисину?

Я всё понимаю, он не может сам позвонить, ведь молодой совсем, только начал работать. Меня внутренний смех так и пробирает, смотрю на него чуть иронично, с сочувствием.

– Что, ещё одна потрясающая мысль? – улыбаюсь. – Думаю, Сисина она точно потрясёт. Но я отстранён, так что иди к Соколову.

Михаил Иович Соколов – начальник цеха, мужик что надо. Выслушал Юру, кивнул, набрал Сисина и неожиданно выкинул фортель – протянул трубку Чистякову. Тот не растерялся, объяснил всё чётко, по делу, мол, придумались новые решения.

– Приезжай! Посылаю машину, – раздался голос Сисина.

Не успел Юра выйти во двор, как подкатила сисинская «Волга». Я распереживался за него: «Ну как он объяснит? Он же не оратор!» Но у Юры другое достоинство: не умеет красиво говорить, зато делает всё на отлично. Возвращается – с подписью! Говорит, что директор подписал, не раздумывая. Молча. Вроде как осознал: для того чтобы навести порядок, надо сначала устроить небольшой раскардаш, и смирился с новыми сроками сдачи.

Через пару дней Сисин снова в цехе. Никто его не ждал, он не предупреждал. Ходит, осматривает, хмурится. Из операторской звонят мне:

– Тут Михаил Фёдорович ходит по цеху.

Я думаю: «Он меня не звал, зачем я туда пойду?» Но Соколов настаивает:

– Неудобно как-то, он там один…

– Вы всё знаете сами, – отмахиваюсь. – Идите, расскажите что да как.

Злоба и обида уже поутихли, начинаю нервничать, переживать. Конечно, ребята всё знают – обо всём, что находится внутри установки, расскажут лучше меня, но Сисин же ещё может спросить: «А как там с профильным институтом порешали?» – а это только мне известно, я же вёл с ними переговоры. Пересиливаю гордость, иду.

Поздоровались. Он ходит, хмурится, потом – раз! – лицо светлеет.

– Ну что, молодцы! – говорит. – Министр должен приехать, я думал, показывать нечего будет.

Уходя, оборачивается:

– Не обижайся, Валентин. С меня ведь тоже спрашивают.

После этого эпизода моё снятие с должности отменили. Сисин, конечно, понимал, что на стрессе принял сиюминутное, несправедливое решение – пусть оно даже и правильное с чисто формальной стороны. На два дня задержали пуск, что в этом особенного? Но взбесило то, что министр должен приехать. И как ему объяснить, что ничего не готово? Оправдываться, как в детском саду? Этого никто не поймёт, да и не захочет понимать. А ситуация требовала от нас неформальных решений. Нам было нужно, чтобы установка лучше работала. Работа была нашей жизнью. И это была грамотная, увлекательная, юная и весёлая работа просто потому, что такими были мы сами.





Жили мы по простоте



1972 год



Семидесятые годы – время, когда жизнь текла размеренно, а ценности измерялись не вещами, а делами. Тогда человек оценивался не по костюму, а по тому, что он из себя представляет.

Сисин был фигурой заметной, но беспафосной. За руль своей «Волги» он садился лишь в редкие моменты отдыха с женой. В будни же предпочитал место рядом с водителем – так было принято среди руководителей. Его гардероб не кричал о статусе: простой, неброский коричневый костюм, галстук – и никакой вычурности. Он не стремился выделяться среди других работников комбината, и в этом была своя особая стать.

Жил Сисин на самом въезде в Салават – в коттедже, на котором сегодня установлена памятная доска. Семья у него была небольшая, но крепкая: жена, сын Станислав и дочка Наталья. Их быт не знал излишеств – всё по-домашнему, без показной роскоши.

В те времена люди жили скромно, без погони за богатством. Я дважды бывал в гостях у Шакирова – и ни разу не увидел ни намёка на роскошь. Двухкомнатная квартира, скромная гардеробная – вот и всё его «богатство». Это было типично для серьёзных государственников: у них не было лишнего, зато у тех, кто лип к власти ради наживы, карманы всегда были набиты.

Возьмём, к примеру, моего учителя – академика Нефёдова. Это человек, стоявший у истоков разработки синтина. С ним у нас сложились простые, тёплые отношения. Если я оказывался в Москве, всегда звонил ему:

–;Где ты? – спрашивал он без предисловий.

–;Иду устраиваться в гостиницу, – отвечал я.

–;Не делай так, давай ко мне.

Его жена была такой же простой и гостеприимной. В их доме не было ничего вычурного: обычная мебель, скромная одежда, никаких дорогих безделушек. У них было двое детей – дочь Наталья и сын Андрей. Всё по-человечески, без пафоса.

Я глубоко благодарен тем людям. Они научили меня главному: ценность человека – не в его имуществе, а в том, что он делает и как живёт. А ведь я тогда был совсем пацаном. Но уже в 29;лет стал главным инженером – самым молодым за всю историю комбината. И, знаете, ко мне относились с уважением. Встречали просто, без церемоний:

–;О, ты пришёл! Садись. Какие у тебя вопросы?

Вопросы всегда были – и решались они быстро. Не было бесконечных согласований, бюрократических проволочек. Было доверие и понимание: если человек пришёл с проблемой, значит, он уже продумал решение.



*  *  *

Сисин по природе был военным человеком. Он прошёл армию, где окончил 10;классов и успел поучаствовать в войне с японцами. Его семья пережила раскулачивание. Две лошади, две коровы… Этого оказалось достаточно, чтобы их признали кулаками. И хотя семья была работящей – трое мужиков и две девчонки – клеймо «сына кулака» Сисин носил всю жизнь.

В армии он вступил в партию, а после института пришёл на комбинат уже с партийным стажем. Его военный характер проявлялся во всём: в требовательности, в чёткости, в нетерпимости к разгильдяйству. Если он отдавал приказ, тот должен был быть выполнен точно и без возражений.

Иногда между нами вспыхивали споры. Я не боялся возражать, если считал, что прав. Сисин не всегда мог сдержать гнев – даже понимая, что ошибается. Он скрипел зубами, бычился, но… слушал. Потому что химию знал слабо, а я мог разложить всё по полочкам.

–;Почему так считаешь? – спрашивал он, хмуря брови.

Я брал бумагу и ручку, записывал формулы, объяснял. Он какое-то время кхекал, морщился, но потом неохотно соглашался:

–;Ладно, делай как знаешь.

Но если я что-то предпринимал без его ведома – мне сильно доставалось. Он не терпел самодеятельности, считая, что любое решение должно проходить через него. И всё же, несмотря на его строгость, я уважал его. В нём было то, что ценилось тогда больше всего: ответственность, принципиальность, умение держать слово. Он не был идеальным руководителем, но он был настоящим. И это главное.



Чем я думать должен? Рассказ Чистякова



1972 год



Это произошло в тот самый период, когда наша установка пережила серьёзную модернизацию – мы наконец-то получили дозировочные насосы. Это был настоящий прорыв: старая схема отходила в прошлое, а на её место приходила новая, куда более эффективная технология. Мы взялись за дело с энтузиазмом и первым делом построили новые коллекторы на третьей стадии. Затем установили электроподогреватель пара – и начали экспериментировать с температурой. По плану нужно было нагревать пар до 300;градусов. Но возникла проблема: пока пар добирался до реакторов, температура неизбежно падала. Это сбивало все расчёты, нарушало технологический процесс.

Мы собрались на короткое совещание без протоколов и формальностей и обсудили проблему и решили перенести электроподогреватель ближе к самой стенке цеха. Это позволило сократить путь пара и минимизировать потери тепла. Переставили реакторы так, чтобы оставался лишь узкий проход между ними. Это было рискованно с точки зрения удобства обслуживания, но оправдано технологически. В рубашку трубопровода пара забили аэрогель – этот материал отлично держал тепло. И вот, после множества проб и корректировок, как говаривал один незабвенный генеральный секретарь, не к ночи будет помянут, процесс пошёл. Медленно, но верно, словно поезд, набирающий скорость на крутом подъёме, наша установка начала работать в новом режиме.

Я всегда гордился тем, что на нашей установке не было производственных травм. Ни одной. Это не везение – это результат системного подхода. Я придавал технике безопасности первостепенное значение, считая, что лучше потратить лишний час на инструктаж, чем потом разбираться с последствиями. Мой принцип был прост: никого не подпускал к работе, пока не убеждался, что человек досконально понимает процесс; никогда не уходил с работы, не оставив смене чёткого инструктажа – с деталями, нюансами и возможными «подводными камнями»; регулярно проверял состояние оборудования, обращая внимание даже на мелкие неполадки, которые могли стать причиной аварии. Конечно, я понимал: чем только чёрт не шутит, пока бог спит. Но старался сделать всё, чтобы «чёрт» не нашёл повода вмешаться в нашу работу.

Во время монтажа новой схемы Сисин часто наведывался к нам: он любил лично контролировать ход работ, вникать в детали, задавать вопросы. И его присутствие привносило заряд бодрости: все работали собраннее, внимательнее.

И вот однажды случилось непредвиденное. Сисин, осматривая очередной узел, наклонился, и в этот момент ему в глаз попала окалина – мельчайшая, но опасная металлическая частица. Он резко отстранился, поморщился, но не подал виду, что больно. Я, будучи в прошлом фельдшером, сразу понял: надо действовать быстро.

– Дай свой платок, – сказал я спокойно, но твёрдо.

Сисин порылся в карманах брюк, достал мятую тряпицу и протянул мне.

– Плюнь на платок, – велел я.

Он подчинился. Я аккуратно нажал на его глаз, вывернул веко и одним движением удалил соринку. Всё заняло не больше минуты. Сисин только буркнул что-то себе под нос – то ли поблагодарил, то ли выругался. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как он облегчённо выдохнул.

После завершения монтажа Сисин снова пришёл на установку – уже для финальной проверки. Он, как и я, всегда предпочитал лично убедиться, что всё смонтировано правильно. Это не было проявлением недоверия к коллективу, просто жизненный опыт научил нас, что проверки никогда не бывают лишними.

Он внимательно осматривал каждый узел: заглядывал под трубопроводы, проверял крепления, ощупывал стыки. Мы следовали за ним, готовые ответить на любой вопрос. И тут неожиданно Сисин резко наклонился и… бух головой прямо в вентиль! Видимо, не заметил его. Раздался глухой стук, и на лбу тут же появилась кровоточащая царапина. На секунду я оторопел. Потом быстро взял себя в руки: достал из аптечки перекись водорода, вату, бинт. Обработал рану, аккуратно наложил повязку.

Пока я занимался этим, не удержался от комментария:

– Чёртов вентиль! Надо подумать, куда его перенести.

Сисин, глядя на меня с лёгким недоумением, ответил:

– Чем я теперь думать должен? Ты же мне голову разбил!

В его голосе не было злости – скорее ирония и лёгкая досада. Мы оба рассмеялись, несмотря на ситуацию. Потом долго думали-гадали, что делать с этим злополучным вентилем, но так и не пришли к единому решению. В итоге оставили всё как есть – вентиль остался на мест. Удивительно, но больше никто об него не бился. Видимо, история с сисинским лбом стала лучшим предупреждением для всех.

Монтажники поначалу переживали: боялись, что за «сисинский лоб» меня накажут, а то и вовсе с работы попрут. Но Сисин, к их удивлению, даже не вспомнил об этом «ЧП местного масштаба». Его мысли были заняты куда более серьёзными, государственными делами.



«Я никогда не ошибаюсь»



Начало июня 1972 года



В химии Сисин был не силён – точнее, почти не разбирался. Но это и неудивительно: он был прирождённым организатором, человеком, который умел выстраивать процессы, находить ресурсы, вести переговоры. Его стихия – не формулы и реакции, а стратегическое планирование, координация, управление людьми. Он мыслил масштабами комбината, а не молекулярными структурами.

Однажды, после того как мы успешно запустили установку и вывели её на стабильный режим, между нами возник спор – тот самый, что ярко высветил разницу в наших профессиональных мирах. Я пришёл к нему в кабинет, положил на стол пачку бумаг с расчётами и начал докладывать о текущем положении дел. Сисин слушал вполуха, перелистывал документы, явно думая о чём-то своём. Потом резко прервал меня:

– Давай выход продукта!

И тут же взялся считать – по-своему, так, как принято в нефтяной отрасли. Я невольно поморщился: подход был в корне неверный.

– Так не получится, – мягко возразил я. – Считают иначе.

Он вскинул голову, глаза потемнели. Терпеть не мог, когда ему перечили – особенно если речь шла о цифрах и отчётах.

– Как это может быть неправильно?!

Я глубоко вдохнул, понимая: сейчас придётся объяснять вещи, которые для меня были азбукой, а для него – китайской грамотой.

– Чтобы рассчитать выход, нужно написать формулу реакции, – начал я терпеливо. – Теоретически по уравнению реакции должно получиться строго определённое количество продукта. Но на практике его всегда меньше – потому что идеальные реакции существуют только в учебниках. В реальности же всегда есть потери, побочные процессы, неполное превращение реагентов.

Я сделал паузу, подбирая слова попроще:

– Есть два ключевых понятия: конверсия и селективность. Конверсия показывает, какая часть исходного реагента вообще вступает в реакцию. А селективность – это доля именно того продукта, который нам нужен, по сравнению с нежелательными побочными веществами.

Сисин нахмурился, явно пытаясь уложить это в голове. Я продолжил:

– В нефтяной отрасли таких тонкостей нет – там всё проще. Берут нефть, разгоняют её, получают бензин, дизельное топливо, керосин. Если что-то не учли – это просто потери или газ, который пускают в печи либо сжигают на факеле. Поэтому там выход считают легко: «было – стало». А в химии всё сложнее: каждая реакция – как живой организм со своими капризами.

Он слушал, стиснув зубы, а потом резко отшвырнул бумаги. В глазах читалась смесь раздражения и бессилия.

– Ладно… – произнёс он наконец устало. – Допускаю, что я не всегда прав. Только учти: я никогда не ошибаюсь. Почувствуй разницу.

Я молча пожал плечами и вышел, размышляя над этой парадоксальной фразой. «Не всегда прав, но никогда не ошибается» – типично сисинский подход: признавать формальную возможность ошибки, но не допускать мысли, что она может быть его ошибкой.

Кстати, почти все директора плохо разбирались в химии. Очень плохо. Абсолютно все, без исключения. Это было странно, если задуматься: руководить химическим комбинатом и не понимать сути процессов, которые там происходят. Но такова была реальность.

Исключением, отчасти, был Иван Афанасьевич. Он отлично знал азотные производства, потому что когда-то был замнаркома. Его сфера – взрывчатые вещества, карбамид и другие продукты азотной группы. Под его началом находился Государственный институт азотной промышленности, и это многое объясняло. Но даже он терялся, когда речь заходила о процессах вроде пиролиза или производстве полистиролов и полиэтиленов. Эти области оставались для большинства руководителей тёмным лесом.

Более-менее ориентировался в химии Александр Семёнович Леонтьев. Он работал главным инженером комбината, и с ним можно было разговаривать – спорить, обсуждать проблемы, искать решения. Леонтьев был очень хорошо образован, но обладал своеобразным характером: он был медлительным до крайности. Никогда не принимал решения, пока не докопается до самой сути вопроса. Должен был всё тщательно изучить, взвесить, перепроверить.

Сначала он вникал быстро, с живым интересом, но потом начинали одолевать сомнения:

– А может, стоит сделать так? Или вот так? А если попробовать иначе?..

В результате принятие решений затягивалось на недели, а то и месяцы. Но как инженер он был великолепен – его скрупулёзность и глубина знаний окупали медлительность.

Не в обиду будет сказано всем нашим руководителям, включая моего друга Александра Ивановича Юдаева, на химическом заводе основным химиком был я. Не сочтите это за хвастовство: у меня была хорошая подготовка – крепкая вузовская школа, годы практики, привычка докапываться до мелочей. Я знал, как ведут себя вещества при разных температурах и давлениях, какие побочные реакции могут возникнуть и как их предотвратить, как оптимизировать процесс, не жертвуя качеством продукта, где кроются «подводные камни» в самых, казалось бы, отлаженных схемах. Это не делало меня лучше других – просто давало возможность смотреть на проблему под иным углом. И порой именно этот угол зрения помогал найти решение, которое ускользало от более высокопоставленных, но менее погружённых в химию коллег.



Синтин на твоей совести: история одного конфликта



Ноябрь 1972 года



Мы работали без отпусков и выходных – так, что рабочий день никогда не заканчивался вовремя. График был беспощадным: ранние подъёмы, поздние возвращения, бесконечные совещания и срочные вызовы. Комбинат жил в режиме перманентного аврала, и мы, его сотрудники, давно превратились в шестерёнки огромного механизма, который не знал слова «стоп».

И вот однажды в воскресенье я решился на дерзкий поступок: уехал на рыбалку по первому льду. Это было не просто хобби, а настоящая терапия: морозный воздух, тишина, скрип снега под ногами, ожидание поклёвки. Я был по-настоящему счастлив – от рассвета до следующего утра. В те часы мир сузился до удочки, лунки и мерцающей глади замёрзшего водоёма. Ни звонков, ни отчётов, ни срочных задач – только я, природа и окуни.

В понедельник утром раздался звонок. На проводе был Сисин. Без привычного приветствия заржавевшим голосом спросил:

– Говорят, на рыбалке был?

Тон его мне не понравился, насторожил. Моя личная жизнь, включая рыбалку, казалась мне неприкосновенной. Я не обязан отчитываться о своих увлечениях. На заводе я жил «нараспашку»: все знали, чем я занят, какие проблемы решаю, какие сроки горят. Но вне работы… Вне работы я принадлежал себе. Вчера душе было угодно морозного воздуха и окуньков. Кому какое дело до дерзаний моей души?

– Ну и много наловил? – продолжил Сисин.

– Да нет, штук восемь, – ответил я, стараясь сохранить спокойствие.

– А почему ты уехал? Всё нужно делать в своё время.

– А это и было «своё время», – возразил я. – Я уехал в собственный выходной. Какие могут быть претензии?

Нервы натянулись до предела. В голове зазвучал пронзительный звон – будто тонкая струна готова была лопнуть, вонзив осколок звука прямо в барабанные перепонки. Я чувствовал, как внутри нарастает волна раздражения.

– Тебе что, нечего было делать? – спросил Сисин.

Этот вопрос вывел меня из себя. Истерический визг разорвавшейся струны острой болью вонзился в сознание.

– Может, вы меня путаете с Гассаном Абдурахманом ибн Хоттабом? – выпалил я с сарказмом. – Михаил Фёдорович, я не раб лампы. Хотите, чтобы ушёл? Пожалуйста, уйду.

Мне хотелось добавить ещё несколько «волшебных» фраз – таких, после которых отчаявшиеся люди отправляются лёгкой, непринуждённой походкой в беззаботное путешествие. Но героическим усилием воли я сдержал этот благородный порыв.

– Нет, я не хочу, чтобы ты уходил, – резко ответил Сисин. – Я хочу, чтобы ты больше не занимался этим делом.

И положил трубку.

 «Каким таким „этим делом“?» – думал я, чувствуя, как настроение пошкандыбало куда-то под хвост Шарику. Внутри разливалась тоска, смешанная с горечью.

«Хрен с тобой, – решил я. – Раз сказал не заниматься, я и не буду заниматься». И перестал вообще что-либо делать. Не саботировал – просто выключился. Движения стали медленными, слова – редкими, мысли – тягучими. Русская хандра овладела мной и окутала серым туманом апатии. Дни тянулись, а я оставался в этом состоянии – равнодушный, индифферентный, будто выключенный из реальности. Работа шла мимо меня, как чужая жизнь за окном вагона.

Прошло какое-то время. Реконструкция установки была закончена, и вдруг сообщают новость: приехал министр Виктор Степанович Фёдоров. Мне звонят:

– Министр приехал, он сейчас на установке с Михаилом Фёдоровичем. Беги к ним!

«Ага, разбежался, – подумал я. – Не только не побегу, но и трактором меня туда не затащите». Но сердце заёрзало, затрепыхало, грозясь сигануть наружу. Сисин-то не знает многих вещей! У нас с ним всё было разумно распределено: технические вопросы – мои, а его – деньги, рабочая сила, поставка материалов и связи за пределами комбината. «Ах ты совесть моя беспартийная, зудишь, когда мне этого вовсе не надо!» – мысленно выругался я. Зло взяло. Со всей мощи зашвырнул гордость в ближайшую урну и поплёлся на установку. А там министр. Ходит, заглядывает во все углы, улыбается. Видно, что в хорошем настроении.

– Михаил, как ты тут всё успеваешь?! – удивляется он.

Улыбка министра широкая, во всё раздобревшее лицо – он явно доволен увиденным.

– А у меня помощники отличные, – отвечает Сисин. – Вот он, например. – И показывает на меня.

Я делаю шаг вперёд:

– Да, Виктор Степанович, я главный инженер завода. Михаил Фёдорович мне поручил этими делами заниматься.

Министр ещё походил, ещё посмотрел, снова разулыбался:

– Да, а я-то думал, у вас на деревянных подпорках установка. А здесь самое настоящее современное производство. Молодцы! Ох какие молодцы!

Он пообщался немного, затем собрался уезжать. Мы с Сисиным проводили его до машины. Когда чёрная «Волга» скрылась из глаз, я остался с директором один на один, чего старательно избегал после нашей ссоры. Возникло неприятное молчаливое ожидание. Как говорят в народе – родился милиционер. Потом родился ещё один…

«Ну и что теперь между нами?» – спросил я мысленно. Сисин повернулся ко мне и протянул руку:

– Спасибо, Валентин. Но помни: синтин на твоей совести.

Это был мир. Негласный договор. Сисин, конечно, понимал: люди устали, работают на грани нервного срыва. Даже двужильным лошадкам хочется неги и воли. А я понял: несмотря на вспыльчивость, он ценит тех, кто делает дело. Разве можно подводить таких людей?



Шуба для начальника установки, или Заморский гость



1973 год



Валентину Николаевичу Павлычеву 37 лет. Тем временем в январе 1973 года в проектно-конструкторском отделе комбината создана проектная группа во главе с Р.Н. Фазлыахметовой, которой поручалось выполнить проект на основании регламентов на получение аллилацетата, выданных опытно-исследовательским заводом, разработок Новокуйбышевского филиала ВНИИОС, Ереванского отделения «Пластполимер» и регламента на ОПУ цеха № 30. В октябре 1973 года проект, разработанный проектно-конструкторским отделом комбината, согласован с ВНИИОС.

27 сентября 1973 года состоялся запуск модернизированного двухместного корабля «Союз-12», космонавты Василий Лазарев и Олег Макаров. 18 декабря 1973 года – старт корабля «Союз-13», космонавты Валентин Лебедев и Пётр Климук. Корабль стал первой пилотируемой космической обсерваторией.



Однажды с Юрием Ивановичем Чистяковым случилась досадная неприятность. Дело было в начале 1973;года. Зима выдалась снежной, сугробы день ото дня становились всё выше, а морозы держались не слишком крепкие, так что кататься на лыжах было одно удовольствие.

Юрий Иванович, человек деятельный и неутомимый, решил устроить себе небольшой выходной: прокатиться по заснеженному полю, дойти до родника, подышать морозным воздухом, а потом вернуться обратно. Он любил эти вылазки: они давали ему ощущение свободы, позволяли на время отвлечься от бесконечных производственных задач.

Снег лежал плотный, утрамбованный ветрами, лыжи скользили легко. Сначала путь шёл по ровной местности, потом начался пологий спуск, за которым открывалось широкое поле. Юрий Иванович набрал приличную скорость: ветер свистел в ушах, обдувал раскрасневшееся лицо, а вокруг царила удивительная зимняя тишина, нарушаемая лишь скрипом снега под лыжами. «Хорошо!» – мысленно воскликнул он, чувствуя, как внутри разливается радость. Но в тот самый момент, когда он решил притормозить перед небольшим бугорком, случилось непредвиденное: лыжи зацепились за скрытый под снегом комок льда, Юрий Иванович не удержал равновесие – и взмыл в воздух неуклюжей птицей-журавлём. Падение было жёстким: он приземлился в глубокий сугроб, но удар о твёрдую корку наста под снегом отозвался резкой болью во всём теле.

Очнулся он в поле. Первое, что сделал, – попытался подняться. Не вышло: всё тело болело, каждая мышца протестовала против движения. Тогда он, прям как на производстве, начал проверять, что работает, а что нет. Пошевелил правой ногой – двигается, левой – тоже нормально, правой рукой – всё в порядке. А вот левая отозвалась резкой, пронзительной болью.

Осторожно ощупав руку, он понял: что-то не так с плечом или предплечьем. С трудом стянул свитер, осмотрел повреждённую конечность – от локтя до плеча шла багровая полоса, кожа вспухла. Не имея под рукой ничего другого, Юрий Иванович перевязал руку, используя свитер как косынку. Собрав волю в кулак, он решил не сдаваться. Взял обе лыжные палки в правую руку, кое-как встал и двинулся в сторону медсанчасти. Путь был неблизкий, каждое движение отдавалось болью, но он упорно шёл вперёд, стиснув зубы.

В медсанчасти его осмотрели, сделали рентген и констатировали: перелом. Наложили гипс, дали рекомендации и на служебной машине отвезли домой – к жене и детям, которые встретили его с тревогой и заботой.

На следующий день мне докладывают:

– Юрий Иванович на работу не придёт, руку сломал.

Я невольно усмехнулся:

– Как не придёт? Разве рука не в гипсе?

– Да, в гипсе.

– Тогда в чём дело? Ноги-то целы, ходить может. Пусть приезжает.

Собеседник смотрит на меня с недоумением:

– А как он руку в рукав просунет?

И правда, как? Без Чистякова на работе – кранты. Он же начальник установки, человек, который держит в голове тысячи мелочей, знает все нюансы процессов, умеет находить решения там, где другие опускают руки. Незаменимых людей, конечно, не бывает, но сейчас не тот случай. Без него нет той, очень нужной для производства уверенности, что всё идёт как надо.

«Это всего лишь проблемка, – думаю я, – надо её срочно решить». И начинаю лихорадочно соображать. В голове вертятся разные варианты – одна дурнее другой, наконец принимаю решение. Вызываю заведующего складом.

– Ну-ка подыщи широкую шубу для Чистякова и принеси мне!

Он смотрит на меня с изумлением:

– Насколько широкую?

– Да чтоб вы оба в неё могли завернуться два раза! – отвечаю я, не скрывая иронии.

Через полчаса он приносит внушительное меховое изделие – просторную, тёплую, с широким воротом и длинными рукавами. Я осматриваю её, киваю:

– То, что надо.

Беру адрес Чистякова, пишу короткую записку и вручаю всё это водителю:

– Передай это всё Чистякову. И проследи, чтобы он сразу же отправился на комбинат.

В записке было написано несколько слов вежливого содержания: «Дорогой Юрий Иванович, хватит отлынивать от работы. Набрось-ка на себя шубу и приезжай поскорей на комбинат. Заждались».

Так Юрия Ивановича и возили какое-то время, словно купца заморского: на машине и в шубе. Он появлялся на установке, укутанный в меха, с гипсом на руке, но с тем же живым взглядом и острым умом. Ходил по цехам, давал указания, проверял показатели, участвовал в совещаниях. Шуба стала его своеобразной униформой, и все к этому быстро привыкли.

А как только гипс сняли, реквизировали у него и шубу, и машину. Надо беречь казённое имущество, вдруг ещё кто-нибудь руку сломает.



От голубей до окуней, или Хорошо зимой!



1974 год



В Салавате, где я жил в те годы, был замечательный двор – тот самый, где соседство превращалось в дружбу, а будни – в череду маленьких радостей. Люди здесь, несмотря на утреннюю хмурость (а кто не хмурится с рассветом?), к вечеру неизменно становились приветливыми и открытыми. В воздухе витал дух добрососедства: кто-то выносил табуретку, кто-то приносил чай, и вот уже завязался разговор – о жизни, о детях, о погоде, о том, что «в прошлом году снега было больше».

Во дворе стояла голубятня – не моя, чужая. Я часто подходил к голубятникам, заводил беседы, наблюдал за их пернатыми питомцами. Они по опыту, конечно, были слабее меня. Голуби у них были простые, без изысков – не те породистые красавцы, что поражают статью и цветом, а обычные работяги неба, верные своему двору. Меня порой так и подмывало показать класс: мол, вот как надо обращаться с птицами! Представлял, как хлопну в ладоши – и моя стая взмоет над городом, рисуя в небе причудливые узоры. Но мечты оставались мечтами. Причин было несколько. Во-первых, не хватало времени. Работа поглощала целиком и не оставляла места для голубиных забав. Во-вторых, весь город знал меня как директора. А директор, по общему мнению, должен быть солидным, серьёзным, занятым «важными» делами. Голубятня же считалась детским баловством, и мне было неудобно. Опасался насмешек. «Солидный руководитель, а чем занимается?» – наверняка зашепчутся за спиной». А при случае ещё и шпильку вставят: «Это тебе не голубей гонять, тут работать надо!» Демагогов хватало.

А вот на рыбалку я ходил, особенно когда работал на химзаводе. Там, среди труб и реакторов, душа порой тосковала по простору: по ветру в лицо, по тишине, по плеску воды. У меня был друг – Хамза Бахтеич, татарин с широкой душой и острым взглядом. Он был заядлым рыбаком и охотником, а по должности – начальником цеха катализаторной фабрики. Я же руководил 30-м цехом, и наши пути пересекались не только на производстве, но и за его пределами.

Однажды он явился ко мне ранним утром – вид у него был непривычно серьёзный, даже мрачный. Взгляд холоден и пронзительно печален, будто он принёс не весть, а приговор.

– Валентин, ты скоро умрёшь… – произнёс он тихо.

Я аж к стенке отшатнулся:

– С ума, что ли, сошёл? К гадалке ходил?

– Зачем ходить, если и так понятно: всё время за работой да за работой – так недолго протянешь. Поехали на рыбалку!

Дело было зимой. Я замялся:

– У меня нет снастей. Как я пойду?

– Тебе ничего не надо, у нас всё есть, поехали.

И я согласился. Действительно, удочки были, наживка – тоже. Мы отправились на лёд, и уже в тот первый раз я почувствовал, как напряжение отпускает: морозный воздух и тишина, нарушаемая лишь редким поклёвом. На второй раз я поехал уже сам, по зову души. А на третий – это было уже в марте – я наловил четыреста штук окуньков. Улов был настолько впечатляющим, что молва о нём дошла до самого главного инженера объединения «Башнефтехимзаводы», куда мы тогда входили.

Мне звонит Дмитрий Иванович Кондаков:

– Ты, говорят, на рыбалке отличился?

– Да, было дело, – отвечаю скромно.

– Неужели так клевало хорошо?

– Клевало хорошо, но только у меня одного, – посмеиваюсь я и начинаю рассказывать историю.

Когда остальные рыбаки увидели, что я беспрестанно вытаскиваю одного окунька за другим, меня моментально обурили со всех сторон. И все равно – у них не клюёт, а у меня клюёт. Кто-то хмыкнул, кто-то покачал головой, но все без исключения пытались понять секрет моего успеха.

– Как ты это делаешь? – спрашивали они.

– Я же начальник, – отвечал я с улыбкой. – Вот будете начальниками, и у вас начнёт клевать.

– Ага, рассказывай, – сомневались они. – Хамза Бахтеич вон тоже начальник, а у него не клюёт…

– Любое дело надо делать с любовью, – говорил я поучительно. – Подойди к окуню с нежностью, и он сам прыгнет тебе в руки.

Они долго не могли понять, в чём дело. Потом один, самый ушлый, всё же смекнул: я с берега глину беру и потихоньку подкидываю её в лунку. Свет воды меняется, и рыба думает: «Что это там? Дай-ка подплыву, посмотрю». А там – наживка. Она её – ам! – и тут же у меня на крючке.

Когда до народа дошло, в чём секрет, все бросились на берег за глиной. Приём этот я придумал на ходу – инженерная голова на что-то да годится! Как это работало? Объясню подробнее. Надо же как-то привлечь рыбу. А как её привлечёшь, подо льдом же она? Но если бросить в лунку комочек глины, он начинает медленно опускаться, растворяясь в воде. Это создаёт эффект движения, который привлекает внимание окуня. Рыба устремляется к источнику «события», а там уже ждёт крючок с наживкой. Всё остальное – дело техники: правильный выбор глубины и терпение.

Как же отлично мы отдохнули тогда! Стоило выбраться на природу, чтобы почувствовать себя живым, настоящим, свободным от бумаг и графиков. Казалось, сейчас отнесу окуньков маме – и она поджарит их крепко, на закопчённой, видавшей виды сковородке. Запах жареной рыбы, пар, поднимающийся к потолку, и этот неповторимый вкус детства – вот что возвращалось ко мне с каждым уловом.

Эх, хорошо зимой! Хорошо, когда есть друзья, есть дело, есть возможность остановиться, вдохнуть морозный воздух и вспомнить, что жизнь – это не только работа.



Великое сидение



1974 год



Валентину Николаевичу Павлычеву 38 лет.



На химзаводе мы прошли долгий путь – от первых экспериментов до промышленного выпуска синтина. Сначала отработали всю технологию в лабораторных и опытно-промышленных условиях, затем шаг за шагом наращивали объёмы. И вот настал момент, когда продукт пошёл тоннами – не граммами, не килограммами, а именно тоннами.

Это был прорыв. На нашем топливе уже летали, и результаты говорили сами за себя: характеристики превосходили ожидания, надёжность подтверждалась испытаниями. Постепенно все – от рядовых инженеров до высоких чиновников – прозрели: топливо действительно отличное, а значит, пора переходить к крупнотоннажному производству.

Уже в 1973;году Сисин отчётливо понимал: приказ о создании масштабного производства последует неизбежно. Но он не стал ждать распоряжений сверху – это как раз и отличало его как государственного руководителя. Он взял инициативу в свои руки и начал действовать. Начальнику проектно-конструкторского отдела Владимиру Григорьевичу Никитасу – человеку толковому, доброжелательному и с железными нервами – поручил сформировать группу для проектных работ. Мне велит найти куратора проекта, а директору опытно-исследовательского завода Колбасину – разработать регламент проектирования.

В январе 1973;года была создана рабочая группа во главе с Раисой ;Нуриахметовной;Фазлыахметовой. Её главной задачей стала разработка проекта промышленной установки по производству синтина. Параллельно А.;И.;Аникеев готовил регламент, опираясь на опыт Ново-Куйбышевска, Еревана и нашей опытной промышленной установки. Юрий;Иванович Чистяков вошёл в команду в качестве консультанта.

К октябрю 1973;года группа достигла важного рубежа: Чистяков, Фазлыахметова и Аникеев отправились в Москву, чтобы согласовать разработанный проект с ВНИИОСом. Это был ключевой этап – без одобрения института дальнейшее развитие было невозможно.

Сисин был человеком резким, прямолинейным, неуклонным. В любом деле шёл напролом – как бык, упёршийся рогами в препятствие: ни уговоры, ни доводы, ни даже здравый смысл не могли свернуть его с намеченного пути. Его стиль управления вызывал у подчинённых смешанные чувства: с одной стороны – уважение за решительность, с другой – страх перед несдержанностью.

Однажды я невольно стал свидетелем его столкновения с главным механиком Давидом Семёновичем Крепером. Дело происходило в кабинете экономистов. Я зашёл туда, чтобы подписать какой-то документ, и оказался невольным зрителем разгорающегося конфликта. Судя по всему, Сисин дал Креперу чёткое указание, которое тот не выполнил. Директор не стал вдаваться в объяснения или выслушивать оправдания – сразу перешёл к жёсткой критике, «чихвостил в хвост и в гриву». Крепер, человек крепкий и принципиальный, долго сдерживался, но в конце концов не выдержал и послал своего прямого начальника по неправильному адресу.

– Я с тобой работать не буду! – бросил он и, не дожидаясь ответа, направился к выходу.

– Да ты кого посылаешь?! – вспыхнул Сисин, раскрасневшись от гнева, и обрушил на подчинённого поток резких слов.

Мне стало неловко наблюдать за этим спектаклем-позорищем, и я незаметно вышел. Крепер слово сдержал: в тот же день написал заявление и уволился.

Расскажу ещё об одном эпизоде, ярко демонстрирующем характер нашего директора. Сисин находился в Москве, а на вечер была назначена оперативка в 28-м цехе. Там как раз монтировали опытную установку, которая должна была поставлять сырьё для нашего производства. Дело было срочное, потому что пускать начинали на трёх бочках ацетопропилового спирта, закупленного в Англии. Именно из этих бочек мы получили первый катализат. А дальше-то что делать?

Мы собрались в цехе, ожидая приезда директора. Время шло – час, второй… Вдруг раздался звонок от секретаря Веры Михайловны Толочковой:

– Валентин Николаевич, Михаил Фёдорович всё ещё в Москве, но он просил собрать людей и дождаться его приезда, – сообщила она.

Мы остались. В группе были Вадим Смирнов, Герка Бочкарёв, пять-шесть строителей, несколько цеховых ребят. Время тянулось. Все проголодались, но столовая уже закрылась. На часах – 11;вечера, а мы всё сидим. Ближе к полуночи наконец появился Сисин. Он извинился: оказалось, в Москве была нелётная погода, и рейс задержали. Директор выглядел уставшим, но не сломленным – он рассчитывал прилететь быстро и сразу приехать к нам.

Оперативка началась с расстановки людей. Ему докладывали одно, второе, третье… Когда начальник цеха заявил о необходимости срочной работы, Сисин резко обратился к Смирнову:

– Вадим Николаевич, немедленно задействуй сварщиков, работа не ждёт!

Вадим, великолепный механик и человек независимый, знающий себе цену, возразил:

– Михаил Фёдорович, какие сварщики? Сварщики все давно спят.

Было уже за час ночи. Сисин вспылил:

– Да какая разница, спят они или нет! Дело горит!

Потом, видимо, немного остыл, встал и сказал:

– Пошли садиться.

Мы сели в машину, тронулись. По пути Сисин вдруг решил заехать на участок полистирола.

– Давайте заедем на полистирол, – бросил он.

Заехали. Директор быстро прошёл по операторной. Мы последовали за ним. Я тогда был главным инженером химзавода и ещё не имел прямого отношения к полистиролу, хотя позже эта забота легла и на мои плечи. Смотрю на приборы: на некоторых приборах прорисованы реакторы, схемы, в принципе можно разобраться. Думаю: «А где операторы?» Операторов на месте не оказалось. Я посмотрел на Сисина – он был мрачен, как Самсон, готовящийся разорвать пасть льва. Мы постояли немного, и тут вбежал один из операторов. Сисин оживился:

– Где люди?

– Занимаются внизу ремонтом, – ответил тот.

– А здесь кто должен дежурить?

– Я дежурю, ходил проверять, всё ли в порядке с приборами.

Вскоре появился старший аппаратчик – руки тряслись от страха. Понятно: Сисин нагрянул среди ночи, да ещё и с «ордой». Мужчина растерялся, отвечал невпопад.

– Ну ладно, – махнул рукой Сисин. – Поехали домой.

К трём часам утра нас развезли по домам. А уже на рассвете все, как штык, были на работе.

Был и ещё один случай, показавший, насколько Сисин был одержим делом. На одной из оперативкок он вдруг заявил:

– Мне надо отлучиться.

И не объяснил зачем. Перенёс совещание на после обеда и уехал. Позже выяснилось: он отправился в медсанчасть из-за проблем с ногой. После обеда мы собрались, ждём – его нет. Прошёл час. Секретарь, наконец, призналась:

– А он в больнице, просил не говорить, не тревожить. Видать, что-то серьёзное, раз не вернулся.

Но оперативку Сисин всё же провёл – прямо у себя дома. Сидел, неловко держа больную ногу на пуфике. После совещания тут же улетел в Москву. Вот так мы работали – всем болезням назло, всем трудностям вопреки. Это было время, когда каждый день был испытанием, а каждый успех – маленькой победой.



Баллада о шурупах



1974 год



Тем временем 29 марта 1974 года американский «Маринер-10» пролетел на близком расстоянии от Меркурия. 3 июля 1974 года – старт корабля «Союз-14», космонавты Юрий Артюхин и Павел Попович. 26 августа 1974 года – запуск корабля «Союз-15», космонавты Лев Дёмин и Геннадий Сарафанов.



В кабинете директора шло напряжённое совещание. На повестке – пуск первого в стране цеха бутиловых спиртов. Вопрос стоял остро, почти болезненно: от решения зависела судьба целого направления в отечественной химии.

Надо сказать, что до этого момента бутиловые спирты получали исключительно из зерна кукурузы. Для страны с непростым продовольственным балансом это было не просто расточительством – настоящим преступлением против экономики. Зерно, которое могло пойти в пищу, превращалось в химический продукт. И вот наконец учёные и инженеры разработали принципиально новый метод: получение бутилового спирта из химического сырья.

Впервые в стране производство наладили в Салавате – на основе пропилена. Исторический момент наступил в апреле 1966;года: был получен первый товарный продукт, полностью отвечающий требованиям государственного стандарта. Это был триумф инженерной мысли, начало новой эпохи в отечественной химической промышленности.

Теперь, после масштабной реконструкции, цех был готов к полноценной работе. Но возникла заминка – казалось бы, мелочь, но критичная: требовалась специальная насадка. На вид – ничего сложного: обычная металлическая завитушка, которой заполняют рабочее пространство абсорберов, ретификационных колонн и подобных аппаратов. Но именно в этой «простоте» таилась главная трудность. Ни одно предприятие в стране не бралось за её изготовление: технологии не подходили, мощности не позволяли, сроки пугали.

За дело взялся Сергей Евгеньевич Гудков – опытнейший снабженец комбината. Человек-легенда, о котором ходили байки: мол, может достать всё, вплоть до лунного грунта, если такой вдруг понадобится. Он обзванивал заводы, выезжал на переговоры, искал обходные пути – и всё безрезультатно.

Сисин знал о ситуации, но на совещании решил услышать доклад лично:

– Сергей Евгеньевич, ну что там у тебя с насадкой?

– Михаил Фёдорович, обзвонили четырнадцать заводов, – с тяжёлым вздохом ответил Гудков. – Никто не способен изготовить такое.

Директор замер. Сидел, набычившись, уставившись в стол. Его лицо медленно наливалось краской – верный признак внутреннего напряжения. Сисин был человеком решительным, нетерпящим проволочек: если что-то задумал, хотел получить немедленно. И когда планы срывались, его раздражение нарастало лавинообразно.

– И что делать будем? – спросил он у Гудкова. Тон ещё не грозен, но угрюм, а это уже не сулило ничего хорошего.

В комнате повисла тяжёлая пауза. Все присутствующие – инженеры, технологи, руководители подразделений – устремили взгляды на Гудкова. В их глазах читался один и тот же вопрос: «И правда, что делать-то будем?»

Тишину нарушало лишь монотонное жужжание мухи-дрозофилы, запутавшейся в паутине под потолком. Её красные глазки словно отражали цвет лица Сисина. Муха билась в западне, и в воображении присутствующих будто звучали тонкие «дзинь-дзинь-дзинь» рвущихся паутинок.

И тут Гудков, словно очнувшись от наваждения, предложил:

– Михаил Фёдорович, у меня на базе две тонны шурупов есть. Давайте загрузим их. А если не подойдут – ничего не поделаешь, спишем.

Глаза Сисина вспыхнули. В этот момент он словно сам вырвался из невидимой паутины сомнений. Идея была дерзкой, почти абсурдной, но в её простоте таилась гениальность.

– Что ж, положение безвыходное. Давайте попробуем, – согласился он.

Решение было принято. Шурупы загрузили в аппарат – ту самую «чудо насадку», рождённую из отчаяния и смекалки. И что вы думаете? Она работала! Более того – работала исправно, надёжно, до самого закрытия цеха. Это был не просто технический трюк. Это стало символом: когда ресурсы на исходе, а сроки горят, порой самое неожиданное решение оказывается единственно верным.

Как хорошо, когда в запасе есть две тонны шурупов. Но ещё лучше, когда рядом – люди вроде Гудкова, чьи головы «шурупят» быстрее самой продвинутой автоматики. Именно такие находчивые, неутомимые, готовые на риск специалисты и двигают прогресс вперёд – даже если путь к открытию начинается с простой металлической завитушки.



Бульдозер на крыше



1974 год



Производство карбамида балансировало на грани полной остановки. Проблема казалась до смешного простой, но от этого не становилась менее острой: готовую продукцию некуда было складывать. Всё началось с мелких сбоев – вагоны для отгрузки стали подаваться нерегулярно. Сначала это не вызывало тревоги: склад 24-го цеха, высокий, как трёхэтажное здание, казался бездонным. Но день за днём вагоны не приходили, а производство не останавливалось. В какой-то момент стало ясно: склад забит полностью, до последнего сантиметра свободного пространства.

А время шло к весне – периоду, когда должна была начаться массовая отгрузка. По технологии работы можно было брать продукт прямо с линии или со склада. Но как взять со склада, если он переполнен до отказа? Любая попытка забрать хотя бы часть продукции снизу грозила обрушением. Карбамид, уложенный в огромные пирамиды, мог в любой момент посыпаться вниз, и тогда не миновать беды. Обвал угрожал жизням людей.

На утренней оперативке атмосфера была напряжённой. Сисин, обычно собранный и решительный, хмуро оглядывал присутствующих. Его взгляд остановился на заместителе по снабжению – Сергее Евгеньевиче Гудкове.

– Сергей Евгеньевич, как быть-то? – спросил он, и в голосе прозвучала непривычная для него нотка растерянности.

Гудков, человек с многолетним опытом и железной выдержкой, не стал сыпать пустыми обещаниями. Он ответил спокойно, без тени паники:

– Михаил Фёдорович, мне надо посмотреть самому, а там и решим.

Оперативка закончилась, и я, заинтригованный, вышел вслед за Гудковым.

– Сергей Евгеньевич, захвати меня, – попросил я. – Хочется посмотреть, как будете выкручиваться.

До участка производства карбамида было недалеко – химзавод располагался по соседству. Мы подъехали к складу, и Гудков сразу направился внутрь. Я последовал за ним, размышляя: «Дай-ка тоже с ним похожу, посмотрю, как он тут сориентируется».

Гудков заглянул на склад, потом вышел наружу, окинул взглядом здание, обошёл вокруг, снова вернулся к входу.

– Знаешь, что тут надо сделать? – наконец произнёс он, повернувшись ко мне. – Надо крышу разобрать, загнать туда бульдозер, и пусть он потихонечку сдвигает карбамид вниз. Так мы обеспечим работу крайцер-крана и фасовочного оборудования. Я сейчас монтажникам скажу – они это быстро сделают.

Я невольно вспомнил случай, когда монтажники сумели поднять стометровую трубу. Если уж такое осилили, то доставить бульдозер на крышу склада – задача вполне решаемая.

План начали воплощать без промедления. Сначала рабочие оперативно демонтировали часть кровли, создав достаточно широкий проём. Затем, проявив недюжинную сноровку, опустили в него бульдозер. Чтобы защитить содержимое склада от дождя и снега, проём тщательно заделали прочным материалом.

– А как туда лазить-то бульдозеристу? – поинтересовался я.

– Ну, если уж бульдозер подняли, то бульдозерист залезет, не переживай, – с лёгкой усмешкой ответил Гудков. – Будут ещё глупые вопросы?

Вопросов больше не было. Гудков тут же связался со столярным цехом:

– Ты подъедь-ка сюда, здесь лестницу надо придумать.

Вскоре приехал конструктор. Он быстро оценил обстановку и предложил решение: лестницу закрепить на стене склада, чтобы не повреждать насыпь карбамида. Сверху соорудили мостки, позволяющие безопасно перемещаться по поверхности продукта.

Бульдозер приступил к работе и трудился на крыше склада до полной разгрузки. Машина осторожно сдвигала карбамид вниз, обеспечивая бесперебойную подачу продукта к крайцер-крану и фасовочному оборудованию. Метод оказался не просто действенным – он стал настоящей находкой. Погрузка и затаривание осуществлялись таким способом много лет, превратившись из экстренного решения в штатную технологию.

А потом произошёл эпизод, который оставил неприятный осадок. В какой-то момент Сисин, человек суровый и прямолинейный, обидел Гудкова. Не то чтобы намеренно, скорее по привычке. Михаил Фёдорович был из тех руководителей, кто не терпел возражений: если он что-то говорил, то ожидал беспрекословного исполнения, а любое несогласие воспринимал как неповиновение.

Сергей Евгеньевич, уже в возрасте, перенёс обиду молча. Сам момент никто не запомнил: не было громких слов, не было скандала. Сисин, безусловно, был славным руководителем – решительным, дальновидным, умеющим брать ответственность на себя. Но иногда его жёсткость переходила границы, и тогда рядом с ним становилось неуютно. Он мог нечаянно ранить словом, не замечая, как больно бьёт по тем, кто преданно работал рядом с ним.



Горшок, саксофон и немного герани. Рассказ Чистякова



1974 год



В 1974 году, когда наша опытная установка наконец вышла на стабильный режим работы у меня впервые за долгое, очень долгое время появилась возможность уходить с работы вовремя. По-человечески вовремя, как все нормальные люди: собрал бумаги, попрощался с коллегами, надел пальто – и домой. До этого – годы напряжённой, изматывающей гонки: бесконечные ночные смены, срочные доработки чертежей на коленке, совещания, плавно перетекающие одно в другое, и то ноющее чувство недосыпа, которое становится почти второй натурой. И вдруг – чудо, самое настоящее производственное чудо: график стал предсказуемым, показатели устоялись, и вечером можно было спокойно отправиться домой, не ожидая тревожного звонка от диспетчера.

Однажды в конце рабочего дня мы, человек десять коллег, сели в служебный автобус. Настроение было приподнятое, какое-то по-особенному лёгкое: все, конечно, устали за смену, но чувствовали то самое тихое удовлетворение от проделанной работы, которое дороже любой премии. Ехали, переговаривались, травили анекдоты. Когда проезжая мимо городского рынка, кто-то вдруг ни с того ни с сего предложил:

– А давайте в «Урал» зайдём?

«Урал» – известный в городе ресторан, место с репутацией, куда просто так, с улицы, обычно не заглядывали. Там можно было не просто поужинать, а провести вечер с настроением – с музыкой, с танцами. Предложение встретили дружными одобрительными возгласами, будто только его и ждали весь день. Автобус остановился неподалёку от входа, мы высыпали на тротуар, сбились в небольшую шумную группу у дверей, отряхиваясь и приглаживая волосы – как-никак, в ресторан идём, а не в столовую.

Швейцар у дверей, солидный мужчина в форменной куртке с блестящими пуговицами, окинул нас цепким профессиональным взглядом с ног до головы – оценил, взвесил, сделал выводы – и сдержанно, с той особой ресторанной интонацией, в которой звучит и вежливость, и непоколебимость, произнёс:

– Мест нет.

– Как это нет?! – раздалось сразу несколько возмущённых, растерянных голосов.

Настроение, только что бывшее на подъёме, начало было предательски оседать. Но в этот самый момент вперёд, раздвигая нашу компанию плечом, вышел Бочкарёв. Уверенно, не суетясь, как человек, точно знающий, что делает, он направился прямиком в зал, минуя швейцара с той спокойной небрежностью, с которой хозяин заходит в собственный дом. О чём-то коротко, вполголоса переговорил с администратором, рукой указал на нашу компанию, улыбнулся, кивнул – и, обернувшись к нам, махнул рукой широким приглашающим жестом:

– Заходите, ребята!

Тут же откуда-то из глубин ресторана выкатили дополнительный стол, притащили стулья с бархатными сиденьями, расстелили белоснежную скатерть, и для нашей компании нашлось прекрасное место – почти у самой сцены, что, как выяснилось позже, было большой удачей. Швейцар, кстати, глядел на всё это с уважительным недоумением, но, будучи человеком опытным, никаких вопросов не задавал: раз администратор велел – значит, велел. Мы расселись, зашуршали меню и заказали по традиционному «горшочку» – сытному, ароматному, дымящемуся блюду, которое в те времена было фирменным знаком заведения. К горшочкам, конечно, полагалось и кое-что покрепче – куда же без этого, вечер ведь настоящий.

Только мы приступили к ужину, как на сцене появились музыканты – трое, в одинаковых пиджаках, с той профессиональной ленцой, которая бывает у людей, играющих каждый вечер одно и то же. И тут Бочкарёв, не говоря ни слова, не спросив ни у кого разрешения, не допив своей рюмки, встал из-за стола, неспешно подошёл к одному из музыкантов, что-то сказал ему на ухо – и взял саксофон. Прижал к губам, повёл плечом, прикрыл глаза – и как начал играть! Звук полился такой чистый, такой глубокий, такой проникновенный, что все в зале, включая официантов с подносами, замерли. Это была не игра ресторанного лабуха, отрабатывающего смену, – это была настоящая, живая, идущая от сердца музыка, от которой в груди становилось и щемяще, и радостно одновременно.

Я, слушая его игру, невольно стал оглядывать зал – просто чтобы увидеть, как реагируют люди на это неожиданное чудо. И заметил девушку за соседним столиком, которая смотрела на сцену с явным, неподдельным восхищением. Не раздумывая, повинуясь какому-то доброму вечернему порыву, я поднялся и подошёл к её столику:

– Пошли танцевать?

– Пошли, – просто и легко ответила она.

И, словно по сигналу, весь зал ожил, зашевелился, заулыбался: люди стали вставать из-за столиков, отодвигать стулья, потянулись к танцплощадке. Музыка Бочкарёва подхватила нас всех разом, повлекла куда-то вверх и вдаль, и вот уже все танцуют, смеются, переговариваются, знакомятся. А Бочкарёв, видя такой отклик, играл всё вдохновеннее, всё смелее, переходил от одной мелодии к другой без пауз, без передышки, – саксофон в его руках то плакал, то смеялся, то звал куда-то в путь. И вскоре кто-то из наших, разгорячившись, даже пустился плясать вприсядку – так заразительно, так по-русски широко звучал этот саксофон в руках нашего Германа.

Мы провели в ресторане ещё какое-то время, никуда не торопясь, растягивая удовольствие, – заказали по второму горшочку, чтобы продлить вечер, потом ещё чаю с лимоном, потом ещё чего-то по мелочи. А потом, уже совсем под занавес, когда за окнами давно стемнело и город затих, – стали неохотно собираться домой. Уходили сытые, счастливые, слегка охрипшие от смеха и разговоров. Швейцар прощался с нами уже почти как со старыми знакомыми, кивая уважительно каждому в отдельности.

Помнится ещё один случай – уже не про ресторан, а про импровизацию иного, более домашнего рода. Как-то раз Герман встретился со старыми друзьями – то ли по случаю чьего-то приезда, то ли просто так, без повода, что у настоящих друзей вовсе не редкость, – и в разгар посиделок, когда разговоры уже вошли в самую сердечную фазу, а тосты стали особенно вдохновенными, вдруг обнаружилось прискорбное обстоятельство: закуска закончилась. Совсем. Дочиста. Даже последняя корочка хлеба была подобрана. А идти в магазин – поздно, магазины давно закрыты, да и лень отрываться от разговора, от тепла компании. Огляделись – и вдруг взгляд одного из друзей упал на подоконник, где мирно, ни о чём не подозревая, стояла в горшке цветущая герань. И вот уже кто-то, посмеиваясь, шутя предложил:

– Ну что, геранью закусывать будем?

Все дружно рассмеялись. Но почему бы и нет, в самом-то деле? Гера оторвал листик, потом другой, попробовали на зуб. Горьковато, конечно, с непривычным цветочным привкусом, но, если запить как следует, вполне даже терпимо. Разумеется, это была скорее шутка, чем настоящая закуска, но настроение от этого поднялось ещё выше, вечер заиграл новыми красками, а сама история немедленно ушла в народ и стала пересказываться при каждом удобном случае. Хозяйка дома, правда, наутро долго ворчала, глядя на общипанную герань, но, кажется, беззлобно.

Мы потом ещё долго смеялись, вспоминая этот случай:

– Гера с геранью – звучит-то как! Прямо стихотворение!

– Надо бы ему табличку сделать: «Осторожно, съест!»

– Гера, который закусывает геранью, – это хорошо! Это по-нашему!

И правда, хорошо. Именно хорошо, а не как-нибудь ещё. Потому что в такие вот моменты – в ресторане с внезапным саксофоном, на кухне с общипанной геранью, в автобусе, где кто-то вдруг предлагает свернуть с накатанного пути, – вдруг очень отчётливо понимаешь одну простую, но почему-то ускользающую в будничной суете истину: главное – не место, не еда, не музыка даже, не строчки в меню. Главное – люди рядом. Их живой смех, их готовность в любой момент сорваться в авантюру, их способность превратить самый обычный, ничем не примечательный вечер в маленький, настоящий, ни на что не похожий праздник.



Очень легко создавать проблемы



1974 год


Настал тот самый день, когда в руках Михаила Фёдоровича Сисина наконец оказался утверждённый проект многотоннажного производства – документ, ради которого были потрачены месяцы напряжённой работы, бессонных ночей и бесчисленных согласований. С этим долгожданным бумажным трофеем он отправился в министерство, чтобы официально доложить о готовности к масштабному рывку.

Сисин, как всегда, не ограничился простым отчётом. В его голове уже зрели новые инициативы, смелые и амбициозные, способные, по его мнению, ускорить реализацию задуманного. В тот момент в составе опытного исследовательского цеха существовал участок по производству пластификаторов. Над ним работали несколько лет, но ощутимых результатов так и не добились – цех словно застыл в мёртвой точке, не принося ни прибыли, ни технологических прорывов. Михаил Фёдорович, человек прагматичный до крайности, взглянул на ситуацию под своим особым углом. Его решение прозвучало неожиданно, но с характерной для него решительностью:

– Зачем нам строить новый цех? Технология у нас есть, корпус возведём, оборудование подберём – и задёшево сделаем.

Его мысль развивалась стремительно, с той самой феноменальной скоростью, которая всегда поражала окружающих. Никто не спорил с масштабом замысла – напротив, все восхищались смелостью идеи. Но, взлетев высоко над будничными реалиями, эта мысль, подобно восторженным голубкам, потерялась в небесах и не смогла вернуться в родную голубятню. Как выяснилось позже, это решение обернулось для нас серьёзными последствиями. 29;мая 1974;года вышел приказ Миннефтехимпрома СССР №;421-65 о создании на комбинате промышленного многотоннажного производства синтина. Ответственность за реализацию проекта возлагалась на 38-й цех.

На тот момент опытная установка работала стабильно, выдавая продукт тоннами. Производство шло, планы выполнялись, но внезапно Сисин принял ещё одно стратегическое решение – передать всё это хозяйство заводу спиртов. Он искренне верил: раз технология отработана, значит, масштабирование пройдёт гладко. Однако Михаил Фёдорович не учёл одного важнейшего нюанса: переход от малых объёмов к промышленным масштабам неизбежно порождает целый пласт новых проблем.

Одной из таких проблем стали сточные воды. Поначалу этому вопросу не уделяли должного внимания, но вскоре пришлось срочно браться за решение – ситуация вышла из-под контроля, и экологическая нагрузка на производство резко возросла.

Тем временем, 31;июля 1974;года Салаватским нефтехимическим комбинатом был издан приказ №;678 о начале реконструкции цеха №;38, теперь уже относящегося к заводу спиртов. Проект реконструкции разработали специалисты проектно-конструкторского отдела комбината. Так началось создание полноценной промышленной цепочки производства синтина – процесса, который требовал не только технических решений, но и колоссальных организационных усилий.

В работу включился Юрий Иванович Чистяков. Он вошёл в состав конструкторской группы, взяв на себя ответственность за разработку проекта новых мощностей. По мере реализации планов возникали всё новые и новые сложности – технические, логистические, кадровые. Чтобы найти оптимальные решения, Чистякова сначала направили в Сибирь, где он изучал опыт аналогичных производств, а затем – в Ленинград, где проходили ключевые совещания с профильными институтами.

Вернувшись, он подробно отчитался о проделанной работе, представив детальный анализ ситуации и предложения по дальнейшему развитию. Его вклад оценили по достоинству: после напряжённого периода командировок и бессонных ночей Юрию Ивановичу предоставили сразу два отпуска подряд – редкий жест признания в те времена, когда работа считалась важнее любых личных дел.



Дым отечества



1974 год



Юрию Чистякову катастрофически не хватало времени на семью – и это тяготило его безмерно. Он прекрасно понимал: дети растут, а он пропускает самые важные моменты их жизни. Конечно, он старался помогать жене по мере возможностей, находил минутки для разговоров и совместных дел, и дети никогда не жаловались, не упрекали его. Но сам Юрий Иванович остро ощущал эту нехватку – ту самую, которую не восполнить ни подарками, ни обещаниями, ни редкими выходными.

В период работы над опытной установкой его график превратился в бесконечную череду рабочих дней: ни суббот, ни воскресений, ни намёка на отпуск. Завод поглощал всё – силы, мысли, время. Даже ночью, казалось, мозг продолжал прокручивать схемы, расчёты, варианты решений. Но однажды случилось почти невероятное: отпуск всё таки подписали. Для Чистякова это стало настоящим чудом, подарком судьбы, и он тут же решил, что поедет с двумя сыновьями на родину – в Ярославль.

Как-то раз он подошёл ко мне с просьбой:

– Слушай, Валентин Николаевич, ты нас до аэропорта подбросишь?

Я даже удивился такому вопросу.

– Нашёл, что спросить! Какой может быть разговор, ёлы палы? Конечно, подвезу.

Ранним утром я заехал за ними. Нужно было успеть вернуться к началу рабочего дня, поэтому выехали спозаранку. Юра с сыновьями уже ждали на улице. Едва я остановился, мальчишки шумно ворвались в салон «жигулёнка», наполнив машину звонким смехом и возбуждёнными возгласами. Юрий устроился рядом со мной на переднем сиденье, дети – позади. Мы тронулись. Дорога шла мимо комбината, и вдруг мальчишки, переглянувшись, дружно затянули песню: «На дальней станции сойду…» Их голоса, ещё не окрепшие, но полные искреннего чувства, звучали так трогательно, что у меня защемило сердце.

Когда машина проезжала мимо заводских корпусов, один из мальчиков вдруг воскликнул, указывая рукой:

– Здесь наш папа работает!

В его голосе было столько неподдельной гордости, столько восхищения, что я невольно взглянул на знакомые до боли цеха и высящиеся колонны установок совершенно иначе – глазами этого восторженного ребёнка. И вдруг осознал: ради этого самого ребёнка, ради его будущего, ради того прекрасного далёка, которое ему предстоит, мы с его отцом трудились без отдыха днями и ночами долгие годы. Трудились, не всегда замечая, как в весенней степи начинает просыпаться первая травка, как к середине лета она вырастает по пояс, как васильковая тишина полей зовёт к себе, обещая покой и отдых. Мы воровали время у производства – редкие выходные с семьями, нечастые рыбалки, связывающие пространство от юного Салавата до древнего Ярославля единым настоящим временем.

Мы ругались и спорили на совещаниях и оперативках, придумывали и бесконечно переделывали схемы производства. Мы знали: продукт нужен стране не завтра и не послезавтра – именно сейчас, сегодня. Понимали, что ведём жестокую гонку на выживание с сильным, хорошо подготовленным соперником. Это была серия жёстких, яростных матчей, где проигрыш приравнивался к гибели. И если случалось быть побитыми, надо было всё равно вставать, преодолевая боль и усталость, поднимать ослабевших товарищей, чтобы вместе, плечом к плечу, биться за счастье быть достойными представителями Земного шара в далёком бесконечном Космосе. За счастье быть первыми.

«Завидуйте нам, потомки, – мысленно произнёс я. – Мы хорошо сделали наше дело. И после нас будут меняться города и люди, но я верю: вы не подведёте нас. Вырастите здоровыми, крепкими, образованными специалистами и позволите нам, седовласым старцам, гордиться новыми славными достижениями…»

– Где? – спросил я, будто не понимая.

– А вон там, где дым! – радостно откликнулся мальчик, снова указывая на комбинат.

Я проследил за его рукой и увидел наш цеховой факел. Обычно, возвращаясь из поездки, первым делом смотришь: как там завод? Горит факел – значит, всё нормально. Если дым идёт неровно – пора давать нагоняй ответственным. Но в тот день настроение у нас с Юрой было приподнятое, светлое, как разгорающееся утро. И дым отечества был сладок и приятен.



Что делать и кто виноват? Рассказ Чистякова



1974 год



В 1974;году вышел долгожданный приказ о создании на нашем комбинате промышленного многотоннажного производства синтина. Документ, которого ждали с напряжением и надеждой, наконец дал официальный старт масштабному проекту. Однако почти одновременно с этим Михаил Фёдорович Сисин принял ещё одно решение – передать 38-й цех в ведение завода спиртов.

И когда я после отпуска вернулся на завод, то буквально с порога узнал неприятную новость:

– Ты нам не нужен, иди на завод спиртов.

Без лишних слов, не заходя к директору за «отеческим благословением», я отправился прямо в цех. Там уже работал начальником Савин – человек, с которым я познакомился ещё в 1969;году. Встреча вышла по-дружески тёплой: мы обменялись приветствиями, коротко поговорили о делах, а потом перешли к главному.

– Что делать? – спросил он меня в своей обычной, чуть ироничной манере, по-чернышевски.

– Проект готов, давай реконструкцию вести, – ответил я без колебаний.

И мы взялись за дело. Правда, оба смутно догадывались, какие испытания нас ждут впереди. В жизни есть нехитрое, но верное правило: работа движется лишь тогда, когда ею активно занимаешься. Если же откладываешь – она ложится на сердце тяжким грузом, ноет, шепчет в ухо, как всё плохо и безнадёжно. Но стоит взяться всерьёз – и постепенно дело становится понятнее, яснее, обретает чёткие очертания.

1975;год принёс серьёзные кадровые изменения. Михаила Фёдоровича Сисина отозвали в Москву – назначили первым заместителем министра. На его место генеральным директором комбината пришёл Юдаев. Человек опытный, разбирающийся в деле, он сразу обозначил свою позицию:

– Я по сисинской схеме работать не буду, – заявил он твёрдо.

По его распоряжению мы – я, Фазлыахметова и Аникеев – отправились в Москву. Там, совместно со специалистами ВНИИОСа, приступили к разработке нового регламента для проектирования в НИПИнефти. Работа шла напряжённо. Вскоре представители НИПИнефти приехали в Салават, чтобы лично оценить обстановку. Их визит запомнился мне особенно ярко – не только по деловым, но и по чисто внешним причинам.

Погода стояла отвратительная: тяжёлые чёрные тучи громоздились друг на друга, гремел гром, сверкали молнии, а дождь лил как из ведра. Улицы комбината превратились в сплошные лужи и грязевые потоки. Я провёл группу по всему цеху. Они внимательно осматривали оборудование, задавали вопросы, делали заметки, порой переглядывались, что-то тихо обсуждали между собой. Потом уехали – а уже в октябре 1975;года 38-й цех официально передали на химзавод.

Почти сразу после этого из НИПИнефти начали поступать чертежи. Мы включились в работу по новому проекту, используя частично старое оборудование. Но первые успехи оказались обманчивыми. Когда производство запустили, выяснилось, что колонны, выполненные на биметалле, начали пропускать. Это стало тревожным сигналом: требовалось срочное вмешательство. В 1977–1978;годах началась новая реконструкция – теперь уже с заменой оборудования на титановые колонны и реакторы.

Тем не менее пуск состоялся – в августе 1976;года. И с этого момента началась долгая, изматывающая борьба за освоение каждой отдельной стадии производства. Этот процесс растянулся до 1979;года, и каждый шаг давался с огромным трудом.

Стоит вспомнить и ещё одну важную деталь. По воспоминаниям Пешкова, после передачи всего хозяйства в 38-й цех там насчитывалось около 500;единиц оборудования: колонны, теплообменники, насосы – причём насосы были от разных фирм. Это создавало дополнительные хлопоты для механиков: требовались разные запчасти, разные навыки обслуживания, постоянный поиск решений. Конечно, мы опирались на опыт, накопленный в 30-м цехе. Более того, некоторые стадии даже опережали приход основного сырья: одну из них осваивали на материале, полученном с опытной установки.

Это происходило в самом начале. Первая стадия ещё не работала, но чтобы проверить процесс, в августе мы запустили третью стадию – на сырье с опытной установки. Однако эксперимент не удался: сырья требовалось слишком много, и система не выдержала нагрузки. Тогда мы переключились на освоение первой стадии. Но и тут нас ждал казус: реактор осмолился. Производство пришлось остановить. Мы попытались высверлить отложения, но ничего не вышло. Пришлось обновлять реактор. Сначала казалось, что дело пошло на лад: мы уменьшили активность катализатора, но вскоре снова столкнулись с проблемой – реактор спекся. Лишь после долгих проб и ошибок мы подобрали оптимальный катализатор.

В 1976;году, когда мы запускались, директором химзавода был Павлычев. Он хорошо знал технологический процесс, поэтому передача 38-го цеха на химзавод выглядела логичной. Павлычев подключил к работе Дёмина – заместителя главного инженера химзавода. Мы запустили третью стадию, но она не пошла. Началась изнурительная работа: мы бились трижды на первой стадии, потом на второй, затем снова на третьей. Только в 1979;году удалось перейти на четвёртую, пятую и шестую стадии.

Трудно сказать, кто был виноват в том, что работа продвигалась так тяжело. Причины было много: технические сложности оборудования, нехватка опыта работы с новыми материалами, постоянные доработки и корректировки. К тому же вскоре Павлычева забрали на должность главного технолога комбината, что тоже не способствовало стабильности. Каждый день приносил новые вызовы, но мы продолжали работать, потому что понимали: от нас зависит не просто выпуск продукции, а будущее целого направления в отечественной химии.



Непартнёрское хамство



1974 год



Тем временем 2 декабря 1974 года старт корабля «Союз-16» – космонавты Анатолий Филипченко и Николай рукавишников.



Время было безвозвратно упущено, и виной тому стало необдуманное решение передать 38-й цех на завод спиртов. Сейчас, оглядываясь назад, я отчётливо понимаю: это была грубая, непростительная стратегическая ошибка, дорого обошедшаяся всему проекту. Когда цех наконец вернули на химзавод, я сразу подключил к работе не только Дёмина, но и других проверенных специалистов – тех, кто знал производство изнутри и был готов биться за результат.

В один из дней я прямо сказал Михаилу Фёдоровичу:

– На фурфуроле мы серьёзных успехов не сделаем. Фурфурола нет, ацетопропилового спирта мы нигде не найдём. Нужны новые технологии. Без академиков тут не обойдёмся.

Сисин, человек проницательный и практичный, сразу оценил масштаб проблемы. К решению подключились выдающиеся учёные: будущий вице президент Академии наук Олег Матвеевич Нефёдов и его ближайший соратник Игорь Долгий.

Нефёдов – учёный с мировым именем, человек редкой научной интуиции. Он не просто продолжил идеи Мещерякова – он создал целую научную школу, посвящённую синтезу нестойких молекул и малых циклов. Его подход отличался удивительной оперативностью: уже через считанные недели он провёл масштабный анализ доступных ресурсов и предложил революционное решение – отказаться от фурфурола и перейти на пропилен.

А пропилена на нашем комбинате было в избытке – буквально «хоть ложкой ешь». Это сразу открывало огромные перспективы: резкое удешевление сырья, стабильность поставок, упрощение логистики и, как результат, снижение себестоимости конечного продукта.

Однако даже с новым сырьём мы столкнулись с серьёзными трудностями. Топливо, получаемое по обновлённой технологии, всё ещё оставалось дорогим. Руководство комбината категорически не желало, чтобы новый продукт оказался убыточным – хватало уже того, что гептил приносил одни убытки.

В те годы в СССР действовала особая система учёта военных заказов. Важные оборонные проекты включались в состав крупных промышленных комплексов, где их убыточность «растворялась» в общих затратах. Это был своеобразный экономический фокус: плановая убыточность отдельных позиций компенсировалась прибылью по другим направлениям, общая финансовая картина предприятия оставалась приемлемой, потери по оборонным заказам становились незаметными в сводной отчётности. Такая схема позволяла поддерживать стратегически важные производства, но для нас это означало лишь одно: нужно было искать способы снизить издержки, иначе проект могли просто закрыть.

Но самое горькое разочарование ждало нас не в технических или экономических сложностях, а в сфере человеческих отношений. Я никогда не смогу простить непорядочности отдельных сотрудников научно-исследовательских институтов, а точнее, их готовности присваивать чужие достижения.

История началась с ценного наблюдения, сделанного нашим коллегой из 38-го цеха – молодым инженером по фамилии Бакланов. Он заметил удивительный феномен: катализатор, используемый на третьей стадии, способен восстанавливать свои свойства, если временно прекратить подачу кислоты. Достаточно было дать ему «проциркулировать» на пропилене в течение нескольких часов – и активность возвращалась.

Это открытие могло кардинально изменить процесс, сделав его экономичнее и устойчивее. Но вскоре к нам приехала сотрудница из ВНИИОСа. Она долго бродила по цеху, внимательно осматривала оборудование, задавала уточняющие вопросы и всё тщательно записывала в свой блокнот. Что-то в её поведении насторожило меня. За годы работы я уже сталкивался с попытками «позаимствовать» наши разработки, поэтому реакция была мгновенной:

– Что вы здесь делаете? – спросил я резко, почти гневно.

Она начала юлить, искать оправдания, говорить о «научной любознательности» и «обмене опытом». Но я не сдержался:

– Чтоб ноги вашей здесь не было! Ходите, воруете, неужели ни капельки не стыдно?!

Она бросила на меня злобный взгляд, резко развернулась и ушла. Но это не стало концом истории. Спустя некоторое время мы получили из института документ – рекомендации по использованию катализатора, которые до мелочей повторяли наше открытие. Разница была лишь в том, что теперь это подавалось как собственная разработка института. Возможно, они внесли какие-то минимальные изменения, слегка модифицировали процесс, но суть оставалась нашей. Это было не просто обидно – это было сверхнепорядочно.

Я до сих пор не могу понять: почему нельзя было работать открыто, совместно? Почему вместо партнёрства выбрали путь тайного присвоения? Если бы институт предложил сотрудничество, мы бы с радостью поделились наработками. Но утончённое академическое хамство, маскирующееся под «научный прогресс», оказалось сильнее профессиональной этики.

Этот случай оставил глубокий след не только в памяти, но и в отношении к «большим наукам». Он показал, что даже в мире высоких технологий и сложных расчётов главное – это честность и уважение к чужому труду. Без них любые открытия теряют свою ценность.



Байка про алюминий



1975 год



Валентину Николаевичу Павлычеву 39 лет. Тем временем 21 апреля 1975 года генеральным директором Салаватского нефтехимического комбината становится А.И. Юдаев. В мае 1975 года работники комбината И.К. Аникеев, Р.Н. Фазлыахметова и Ю.И. Чистяков совместно с ВНИИОС и ИОХ АН СССР разрабатывают регламент на проектирование производства синтина цеха № 38. 6 июня 1975 года утверждён технологический регламент на проектирование, разработанный совместно с Салаватским нефтехимическим комбинатом, ВНИИОС и Институтом органической химии АН СССР. В октябре 1975 года цех № 38 завода спиртов передан на баланс химического завода. Начата реконструкция цеха по проекту ВНИПИнефть.

11 января – запуск корабля «Союз-17», космонавты Георгий Гречко и Алексей Губарев. 5 апреля 1975 года сбой при запуске «Союза-18а». 24 мая 1975 года – старт корабля «Союз-18», космонавты Пётр Климук и Виталий Севастьянов. 8 июня 1975 года запущен советский аппарат «Венера-9», в октябре он впервые выйдет на орбиту Венеры и передаст чёткие фотографии планеты. 15 июня 1975 года успешно осуществлён проект «Союз-Аполло» – первый совместный международный пилотируемый полёт кораблей «Союз-19», космонавты Алексей Леонов и Валерий Кубасов, и «Аполлон, астронавты Томас Стаффорд, Вэнс Бранд и Дональд Слейтон. Стыковка космических кораблей двух государств.



Сложных вопросов в нашей работе приходилось решать немало. Порой казалось, что каждый день приносит новую головоломку, где от правильного решения зависит не просто ход процесса, а судьба всего проекта. Один из таких случаев связан с алюминием – историей, которая могла бы показаться фантастической, если бы не была чистой правдой.

На одной из стадий производства мы столкнулись с серьёзной проблемой: из;за отсутствия качественного реактора никак не удавалось стабилизировать процесс. Температура не достигала нужных показателей, несмотря на все попытки. Сначала пробовали подавать пар в беструбное пространство – безрезультатно. Затем умельцы предложили заполнить межтрубное пространство песком – и снова провал. Процесс буксовал: требовалась стабильная температура, а её не было.

Я долго ходил по цеху, погружённый в раздумья. Мысли крутились вокруг одной и той же проблемы, пока вдруг, словно вспышка, не пришла идея: «А что, если залить межтрубное пространство алюминием?» Не теряя времени, я позвонил механику Вадиму Смирнову и начал излагать свою задумку. Реакция последовала мгновенно:

– Ты что? С печки, что ли, упал? Как ты сделаешь это? Как его подашь;то туда? Алюминий же – это чушка или проволока, – возмущался Вадим, постепенно переходя на эмоции.

– Расплавим, – спокойно ответил я.

– Да ты что, ёпта, расплавим! – не унимался он.

– Не торопись, подумай. А пока ты думаешь, я тебе всё расскажу. Во;первых, у алюминия прекрасная теплопроводность. Во;вторых, он не поддаётся коррозии. В;третьих, он будет хорошо держать температуру, потому что станет прослойкой между трубками и корпусом, – терпеливо объяснял я.

После небольшой паузы Вадим сдался:

– Ладно, убедил. А где ты будешь плавить?

– Я уже подумал: у тебя есть термообработка. Реактор примерно такого же диаметра. Закатим в камеру и догреем.

– Да он же не одну тонну весит! – возразил Вадим.

– У тебя же есть тележка и рельсы. Вот на тележку погрузим и по рельсам загоним.

– Ну ладно, нагреем. А заливать;то будешь как? Насос, что ли, поставим?

– Какой насос? Ковшом нальём.

– Слушай, ты не торопись, подумай, – взмолился Вадим.

– Я подумал. Выхода у нас другого нет.

Мы отправились на ремонтно-механический завод, чтобы оценить возможности реализации плана. Вадим предложил сначала осмотреть камеру термообработки. Внимательно изучили пространство: рельсы, вагонетка, на которую можно уложить реактор и закатить в камеру. Всё выглядело выполнимым. Теперь предстояло назначить ответственных за операцию.

Пригласили главного технолога Волгина – специалиста грамотного и скрупулёзного. Ему предстояло руководить процессом. Но первая реакция Волгина была предсказуемо скептической:

– Вы что, с рыбалки? Ухи поели, ребята? Чем я туда буду заливать? Ложками?

– Ковшиком, – повторил я.

Волгин покрутил пальцем у виска, потом, видя моё молчание, повторил жест у другого. Я не стал реагировать на его скепсис:

– Хватит рассуждать, решение принято.

Тут Вадим Смирнов задал резонный вопрос:

– А у нас есть алюминий?

Я чуть не растерялся – об этом действительно не успел подумать. Немедленно позвонил снабженцу:

– Слушай, нам нужен алюминий.

– А чё вам, проволока, что ли, нужна? – уточнил собеседник.

– Нет, нам чушки нужны.

– Да вон у меня две тонны есть, – неожиданно ответил снабженец.

У меня внутри всё возликовало. Обратился к Волгину:

– Всё, чушки есть. Бери машину и вози алюминий. Изготовь ковшик из нержавейки. Разогреешь теплообменник до температуры, чтобы алюминий был жидким. И будешь ковшиком его заливать.

Мы с Вадимом ушли, оставив Волгина готовиться к операции. Ночью, примерно в два;три часа, раздался звонок от Волгина. Он уже начал называть меня «шефом»:

– Шеф, слушай;ка, а ковшик;то съело.

– Как это съело? – удивился я.

– Так… – коротко ответил он.

– Ты, наверное, из простой стали ковшик сделал?

– Я знал, что так спросишь. Он был из нержавейки. Я оставил то, что не расплавилось, чтобы ты поверил. И ручку тоже оставил. Что делать?

– Делай новый! И продолжай заливать. Чтобы к утру было всё готово! – приказал я.

– Так съест же трубки теплообменника, – засомневался Волгин.

– Не съест, они толстые. Давай действуй! – настаивал я.

Позвонил Вадиму:

– Всё, Вадим, льём. Или пан, или пропал.

– Ну давай, хрен с ним, не буди меня больше! – вздохнул он.

Утром я встал бодрым и полным энергии. Говорят, кто рано встаёт, тому бог даёт. Но на самом деле успех приходит к тем, кто просыпается в хорошем настроении. В восемь утра мы с Вадимом поспешили в ремонтный цех.

– Ну как? – спросили мы.

– Всё залили, – отчитались рабочие.

– Выкатывайте, – распорядились мы.

Реактор выкатили.

– Прессуйте! – скомандовали мы.

Запрессовали – всё прошло успешно.

– В цех, в монтаж! – последовал следующий приказ.

Реактор смонтировали, загрузили катализатор и запустили процесс. Именно в этот момент приехал министр. Сисин, заметно нервничая, подошёл к прибору, отображающему температуру. Показатели выстроились в ровную линию – стабильность была достигнута. Он не скрывал удивления:

– А что вы сделали такое?

– Залили алюминием, – ответил я.

– Что?!

– Алюминием.

– Алюминием залили межтрубное пространство? А как же вы это смогли сделать? – не мог поверить Сисин.

Я подробно объяснил процесс.

– И кто это придумал?

– Я придумал. На ремонтно-механическом заводе сделали, – честно ответил я.

Министр задумчиво погладил подбородок:

– Ну и ну! Вы хоть министру об этом не говорите.

Реактор проработал долгое время, но, к сожалению, нужной мощности так и не удалось достичь. В 1980;году мы перешли на селитровую схему, а в 1982;году – на хлоридную. Только тогда процесс наконец наладился: задание было выполнено, а в 1984;году мы вышли на проектную мощность. Если бы советская система не претерпела кардинальных изменений, если бы удалось запустить новое, более мощное производство, цена продукта могла бы стать значительно ниже. Но история не терпит сослагательного наклонения – произошло то, что произошло.



Бочкарёв. Судьба



1975 год



Бочкарёв был человеком поистине незаурядным, и всякий раз, когда его имя всплывает в разговоре, во мне пробуждается искренняя теплота и глубокое уважение. В моей профессиональной жизни встречались лишь двое механиков, чьи талант и мастерство вызывали безоговорочное восхищение – сам Герман и Вадим Николаевич Смирнов. Но Бочкарёв выделялся даже на этом фоне: помимо выдающейся инженерной хватки, он обладал подлинным музыкальным даром. Именно он создал в Салавате эстрадный оркестр, вкладывая в это дело всю душу. Его увлечение музыкой не было поверхностным: он скрупулёзно, с почти научной тщательностью, расписывал партитуры для каждого инструмента, добиваясь идеального звучания.

У Германа, впрочем, имелся «недостаток», который разделял и я: мы оба оставались беспартийными. В ту эпоху это нередко становилось невидимым барьером на пути карьерного роста, хотя, казалось бы, профессионализм должен был цениться превыше всего.

Ситуация развернулась следующим образом. Когда Вадим Николаевич перешёл с химзавода на должность главного механика всего комбината, освободившееся место по праву должен был занять Бочкарёв – на тот момент он работал старшим механиком цеха. Однако рядом оказался Коля Кабанов – человек неплохой, но далёкий от тонкостей механического производства. Ранее он трудился инспектором районной горно-технической инспекции, а теперь занимал пост заместителя главного механика завода. Единственное его преимущество заключалось в партийной принадлежности, и этого оказалось достаточно, чтобы решение было принято не в пользу Германа.

Мне всегда было непонятно, зачем допускать к руководящим постам людей без должной квалификации. Ведь наверху, как известно, «ветер сильный» – стоит лишь ослабить хватку, и тебя тут же сдует. Потому такие руководители зачастую тратят силы не на развитие дела, а на то, чтобы любой ценой удержаться на престижной должности.

Герман тяжело переживал эту несправедливость. Мы, его друзья, тоже не могли оставаться равнодушными: было очевидно, что талантливый инженер не должен застревать на второстепенной позиции. Тем временем в Оренбурге уже работали наши бывшие коллеги, которые прекрасно знали Бочкарёва и без колебаний пригласили его к себе – дело происходило в 1975;году. Он принял предложение и уехал в Оренбург, где его назначили главным инженером на только что запущенном заводе. Но реальность оказалась далека от его ожиданий. Герман привык работать там, где процессы отлажены, персонал обучен, а технологии выверены до мелочей. Здесь же царил хаос: дисциплина отсутствовала, а сложившаяся система управления выглядела откровенно нелепой. Попытки внести разумные изменения неизбежно порождали сопротивление – так всегда бывает, когда пытаешься сломать устоявшийся порядок.

Год спустя Герман позвонил мне, и в его голосе звучала неподдельная усталость:

– Слушай, я не могу здесь!

Я сразу ответил:

– Гера, возвращайся.

– А как возвращаться? – с горечью спросил он.

– С жильём я решу, приезжай.

– Хорошо, я подумаю. Может, в четверг приеду.

– В четверг дождь обещают.

– Вот после него и приеду.

– Всё шутишь, Герман? Как только надумаешь, сразу скажи, чтобы я знал и готовился.

Прошло некоторое время, и я решил связаться с ним через секретаря. В трубке раздался приглушённый, невесёлый голос:

– А его нет.

– Куда то отлучился? – спросил я.

– Нет, он в Москве.

– Командировка, что ли?

– Нет, его насовсем забрали.

В Москве талант Бочкарёва наконец нашёл достойное применение. Сначала его направили во Францию для участия в закупке оборудования – миссия, требовавшая не только технических знаний, но и дипломатической гибкости. А по возвращении он возглавил отдел, курировавший целых сорок заводов, обеспечивавших нужды Газпрома.

Это был человек редкого дарования – не только блестящий инженер и музыкант, но и удивительно добрый, порядочный, отзывчивый. Его судьба показала: порой путь к признанию пролегает через долгие испытания, но настоящий талант рано или поздно находит свою нишу, где может раскрыться в полной мере.



Что-то случилось, кому-то досталось



1977 год



Валентину Николаевичу Павлычеву 41 год. Тем временем 17 февраля 1976 года подписано Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР о создании космической системы «Буран». 6 июля 1976 года – старт корабля «Союз-21», космонавты Борис Волынов и Виталий Жолобов. 15 сентября 1976 года – старт корабля «Союз-22», космонавты Валерий Быковский и Владимир Аксёнов. 14 октября 1976 года – старт корабля «Союз-23», космонавты Вячеслав Зудов и Валерий Рождественский.

10 августа 1976 года в 38-й цех пришли работники пусконаладочного цеха комбината. 20 августа 1976 года начат пуск 3-й стадии на сырье с опытно-промышленной установки цеха № 30. 14 сентября 1976 года начали освоение первой стадии производства сверхчистого пластификатора.

В 1977 году генеральным директором комбината назначен П.Ф. Тюгаев. 13 января 1977 года начали освоение второй стадии. 27 декабря 1977 года вышел приказ Миннефтехимпрома СССР № 928-120 о разработке рабочего проекта производства аллилацетата с рециркуляцией пропилена и ацетатопропилацетата параллельно работающим потокам.



Когда я занял должность главного технолога, а затем и главного инженера, объём забот оказался поистине необъятным. Люди, не погружённые в суть дела, зачастую не понимали всей сложности этой работы. А те, кто действительно разбирался в процессе, неизменно удивлялись: «Слушай, как ты успеваешь?» И правда, ни единого дня не проходило без каких;либо происшествий. Абсолютно ни одного.

Возьмём, к примеру, четвёртую гидроочистку с её миллионной годовой мощностью. Как;то вечером там случился прогар в печи. Мне немедленно сообщили – и я бросился в операторную, пытаясь на ходу осмыслить масштаб проблемы. Сотрудники лишь разводили руками: «С печью что;то не то», – но внятно объяснить ситуацию никто не мог.

Не теряя времени, я побежал к печам. Приблизившись, увидел ужасающую картину: по металлоконструкциям стекал расплавленный металл. Я замер, пытаясь сообразить, как действовать дальше. В этот момент ко мне подошёл начальник цеха Фидал Мазитович Масагутов.

– Валентин Николаевич, мы начинаем пускаться, – бодро сообщил он, явно ещё не осознавая масштаба ЧП.

– Ты чего? – резко оборвал я. – Куда пускаться? Ты посмотри, у тебя металл плавится!

– Где металл плавится? – недоумённо переспросил он.

– Вон зайди за печь, посмотри, – указал я.

Через минуту Фидал Мазитович появился из;за печи совершенно белый.

– Давай быстрей отсекай печь и дальше потихоньку, не торопясь, останавливайтесь, – скомандовал я.

Благодаря оперативным действиям трагедии удалось избежать.

В другой раз ЧП произошло на производстве полиэтилена: случился взрыв, полностью разрушивший корпус здания. Чудо, что никто не пострадал. Время – между восемью и десятью вечера. В ту пору директором завода нефтехимпроизводства был Юрий Матвеевич Цаплин, воспитанник нашего химзавода. Я срочно прибыл на место.

Оказалось, проблема крылась в технологическом процессе: расплав полиэтилена поступал в разделитель, где отделялся и направлялся обратно в газгольдер. Оттуда компрессорами забирался, а часть этилена, не соответствующая параметрам, отправлялась либо в топливо, либо на ЭП;300 для доведения до кондиции, после чего возвращалась на производство полиэтилена.

И вот клапан, дозирующий плав на грануляцию, по неизвестной причине отказал. Этилен под давлением в полторы тысячи атмосфер попал в помещение. А когда в замкнутом пространстве оказывается взрывоопасный продукт, спровоцировать взрыв проще простого – порой даже искра не нужна, достаточно самовоспламенения. Итог – здание грануляции было практически полностью разрушено, производство встало.

Прибыв на место аварии, я увидел уже собравшихся механиков. Начал осматривать повреждения, прикидывать масштабы работ и необходимое количество людей. Юрий Матвеевич Цаплин ходил с поникшей головой.

– Ой, это теперь целый год не будем работать, – обречённо произнёс он.

– Чего? – вспыхнул я. – Через месяц работать будешь!

– Не будет, не будет, не будет… – продолжал бормотать он себе под нос.

– Ничего, – твёрдо сказал я. – Я буду проводить оперативку два раза в день – утром и поздно вечером. Посмотрим, как дело будет двигаться.

И действительно, через месяц производство запустили. Правда, расследование ЧП затянулось: на комбинате никогда не оставляли аварии без детального разбора. Составлялся акт, тщательно выяснялись причины, определялись виновные. Каждый получал по заслугам – система работала чётко. При Цаплине это был уже второй серьёзный несчастный случай. Я решил поговорить с ним напрямую:

– Юра, знаешь что? Анастасия Васильевна Пищалова уходит на пенсию. Ты иди;ка быстрей работать в техотдел. Ещё один такой случай – и можешь загреметь под суд.

Он прислушался к совету и перешёл в техотдел.

С тех пор я ещё не раз убеждался: в нашей отрасли нет мелочей. Любая, даже самая незначительная деталь может стать причиной серьёзной аварии. Именно поэтому каждый день требовал максимальной концентрации, постоянного контроля и готовности мгновенно реагировать на любые нештатные ситуации. Но именно эта постоянная напряжённость и держала в тонусе, заставляла быть начеку, искать нестандартные решения. И каждый успешно преодолённый кризис только укреплял уверенность: если действовать грамотно, оперативно и с полной отдачей, можно справиться с любой проблемой, какой бы сложной она ни казалась на первый взгляд.



Скажи мне формулу



1977 год



Тем временем 7 февраля 1977 года – старт корабля «Союз-24», космонавты Виктор Горбатко и Юрий Глазков.



В 1976;году я занимал должность главного технолога комбината. Работа была напряжённой, но привычной, с выстроенными процессами и чётким пониманием задач. И вдруг без предварительных обсуждений, без малейшего согласования со мной выходит приказ: освободить меня от обязанностей главного технолога и направить в 38;й цех, наделив при этом полными полномочиями по решению финансовых, материальных и прочих вопросов. Мои прежние обязанности распределили между заместителями главного технолога. Для меня это стало полной неожиданностью, но спорить было бессмысленно: решение принято наверху.

Ситуация на комбинате к тому моменту сложилась непростая. На должность главного инженера назначили Свинухова, который никогда не участвовал в производстве синтина и, соответственно, не имел ни малейшего представления о тонкостях процесса. В 1977;году директором комбината стал Тюгаев – человек, столь же далёкий от проблем 38;го цеха, что обсуждать его вовлечённость даже не имело смысла. Оба новоиспечённых руководителя были заняты освоением общих дел комбината, и до синтина у них попросту не доходили руки.

Тем временем ситуация в 38;м цехе оставалась тревожной. Когда специалисты из института приезжали с проверками, они с горечью убеждались: дело практически не движется. Их отчаяние было понятно: вложения, сроки, ожидания, а результата нет. Нефёдов, осознавая критичность положения, доложил о проблеме Михаилу Фёдоровичу Сисину:

– Михаил Фёдорович, что же вы делаете? У вас единственный человек, который создавал это производство и всё знает, не привлечён к нему.

– Ясно, что не привлечён. Он же главный технолог, у него там забот невпроворот, – ответил Сисин.

– Освободите его от должности главного технолога и направьте в цех, – настоял Нефёдов.

После этого решение было принято, и меня перевели в 38;й цех. Постепенно положение начало выправляться. Большую помощь оказал специалист из ВНИИОСа – Пинхасик. Парень оказался на редкость толковым: мы быстро нашли общий язык и начали системно продвигать работу. Однако возникла другая проблема: мои прежние обязанности как главного технолога по;прежнему оставались без полноценного исполнения. Меня то и дело дёргали по самым разным вопросам, требуя экспертного мнения и оперативных решений.

С химическими производствами я разбирался легко – это была моя стихия. Но вот нефтянке я был полный нуль: совершенно не владел этой темой, а обратиться за помощью было не к кому. Однажды я попытался прояснить ситуацию у главного инженера:

– Дай мне формулу бензина.

– Начало кипения 38;градусов, – ответил он невпопад, явно стараясь отделаться хоть каким;то ответом.

– Не надо мне «38;градусов»! Скажи мне формулу!

Но формулы он не знал. Это поразило меня до глубины души. Как, в самом деле, можно руководить процессом, не понимая его химической сути? Неужели всё держится на интуиции и опыте, накопленном десятилетиями? Ведь нефтеперерабатывающая отрасль существует уже давно – со времён Нобеля и даже раньше. И тут в моей голове произошёл неожиданный поворот. Я вдруг ясно осознал: бензин – это не одно вещество, а сложная смесь углеводородов. Эта простая мысль стала ключом, открывшим дверь в незнакомую область. Всё сразу встало на свои места, и я почувствовал, как в сознании выстраивается логичная структура.

Не теряя времени, я взялся за литературу. Быстро проштудировал пару;тройку учебников, в том числе работы Гуревича. К счастью, Владимир Иосифович Назаров подарил мне небольшую, но ёмкую книжицу по каталитическому крекингу. Я проглотил её за считанные часы. После этого освоение нефтепереработки пошло стремительно.

Этот опыт ещё раз подтвердил: главное – не объём знаний сам по себе, а способность структурировать информацию, видеть взаимосвязи, выстраивать логические цепочки. Именно это отличает инженера;технолога от простого исполнителя. Когда в голове не просто «серое вещество», а чётко организованная система понимания процессов, любая новая задача перестаёт быть непреодолимой преградой. Она становится очередной головоломкой, которую можно разобрать на части, проанализировать и найти оптимальное решение.



Когда некому, кроме тебя



1977 год



Валентину Николаевичу Павлычеву 41 год. Тем временем 9 октября 1977 года – старт корабля «Союз-25», космонавты Владимир Ковалёнок и Валерий Рюмин. 10 декабря 1977 года – старт корабля «Союз-26», космонавты Георгий Гречко и Юрий Романенко.



Однажды мне позвонил директор Салаватского филиала Уфимского нефтяного института. Голос в трубке звучал спокойно, но с лёгкой настойчивостью:

– Ты можешь прочитать на вечернем отделении курс по переработке нефти и газа?

Я ответил почти не раздумывая, торопливо, с ноткой раздражения в голосе:

– Не могу. Очень напряжённо сейчас с работой. Просто завал, ничего не успеваю, прости.

Он выдержал короткую паузу, словно давая мне осознать сказанное, а затем мягко, но твёрдо продолжил:

– Ты не понял. Это не был вопрос. Это было утверждение: ты можешь прочитать курс по переработке нефти и газа, и, кроме тебя, некому. Если откажешься, то студенты останутся без преподавателя. Ты же не откажешься, правда?

В тот момент я находился в настоящем цейтноте. На работе скопилась лавина нерешённых вопросов по 38;му цеху – проблемы, требующие немедленного вмешательства. При этом меня постоянно отвлекали по вопросам, формально уже не входящим в мои обязанности главного технолога: приходилось каждому подробно разъяснять тонкости процессов, отвечать на десятки уточняющих вопросов, вникать в чужие ошибки и недочёты. Всё это выбивало из колеи, не давало сосредоточиться на главном.

Слова директора буквально выбили меня из равновесия. Внутри закипала досада: ещё одна нагрузка, ещё одно обязательство, когда и так едва справляешься с текущими делами. Я уже собирался резко ответить, высказать всё, что думаю о подобных «утверждениях», но вдруг в голову словно молния ударила – ясная, чёткая мысль. «А ведь это чистая правда», – сказал я себе. Как руководитель, как человек, отвечающий за развитие производства, я не мог не понимать, что без подготовленных кадров будущее предприятия под угрозой. А кто, как не производственник, способен дать студентам реальные знания – не из учебников, а из жизни? Мы сами стояли у истоков новых технологий. Мы их придумывали, испытывали, доводили до ума. Каждый день приносил новые открытия, новые решения – но ни в одном учебнике об этом ещё не было написано. Студенты, изучающие теорию, оставались оторванными от реальности, а мы, практики, могли заполнить этот пробел. И я согласился.

Работа над курсом оказалась нелёгким испытанием. После изнурительного рабочего дня приходилось задерживаться в кабинете допоздна, а порой и вовсе оставаться на ночь. Я писал конспекты, тщательно продумывая каждое слово, каждую формулировку. Рисовал схемы от руки, стараясь сделать их максимально понятными и наглядными.

Всё отчитал, как положено. С полной отдачей, с пониманием важности задачи. Это напомнило мне времена в Ишимбае, когда открыли филиал Губкинского института. Тогда я тоже взялся за преподавание – читал курс органической химии. И сейчас, спустя годы, вижу: усилия не пропали даром.

После выпуска я взял к себе троих лучших студентов. Михаил Короткин впоследствии стал моим заместителем по технике безопасности – человек ответственный, въедливый, знающий производство изнутри. Одна из девушек возглавила лабораторию на заводе спиртов – сейчас она признанный эксперт в своей области.

Меня неоднократно приглашали председателем государственной комиссии по защите дипломных проектов. И там я тоже не упускал возможности присмотреться к выпускникам – выискивал самых толковых, самых увлечённых. Тех, кто не просто зубрит теорию, а горит желанием работать, развиваться, вносить свой вклад в производство. Так, шаг за шагом, удавалось формировать команду профессионалов. И я ни разу пожалел о том решении – согласиться преподавать. Ведь в конечном итоге это было не просто передачей знаний, а вкладом в будущее отрасли, в развитие предприятия, которому я посвятил свою жизнь.



Пьянству – бой! Рассказ Чистякова



1978 год



Тем временем 3 февраля 1978 года запущен реактор Р-301 с алюминиевой баней.

10 января 1978 года – старт корабля «Союз-27», космонавты Владимир Джанибеков и Олег Макаров. 2 марта 1978 года – старт корабля «Союз-28», космонавты Алексей Губарев и Владимир Ремек. 15 июня 1978 года на «Союзе-29» летят Владимир Ковалёнок и Александр Иванченков, 27 июня 1978 года – старт «Союза-30» с международным экипажем: Пётр Климук и Мирослав Гермашевский, 26 августа 1978 года на «Союзе-31» летит международный экипаж: Валерий Быковский и немец Зигмунд Йен.



Когда я заступил на должность начальника цеха, первым делом собрал всех работников и чётко обозначил свою позицию. Я не собирался мириться с пьянством на производстве – ни с запойным, ни с «умеренным», ни с каким;либо ещё. Мой тон был предельно серьёзным, взгляд – твёрдым.

– Пеняйте на себя, – произнёс я, медленно обводя взглядом собравшихся. – Беспробудного пьянства я не потерплю. Кого застукаю – уволю по статье. Всем всё ясно?

В цехе повисла напряжённая тишина. Лица рабочих застыли в сдержанных выражениях, но за этой внешней покорностью угадывалось внутреннее шевеление: мысли перекатывались, словно ролики, тёршиеся о шарики. Я решил, что до всех дошёл смысл сказанного. Но не тут;то было. Вдруг из задних рядов раздался звонкий, почти издевательский голос:

– А пробудного потерпишь?

Тишину разорвал дружный хохот. Рабочие, не сдерживаясь, заливались смехом, будто долго копившееся напряжение наконец нашло выход. Я обернулся. Перед мной стоял молодой аппаратчик Николай Андреев. Его глаза светились бесстыдной ехидцей, будто он уже мысленно просверлил мне черепную коробку своим насмешливым взглядом. Я понимал: воспитательный процесс – это не только слова. Он включает и публичное осуждение нарушений, и поощрение правильных поступков, и даже жёсткие меры. Но в тот момент я искренне верил: одного предупреждения будет достаточно. Неужели я ошибался?

Уже на следующий день моё доверие к этому убеждению пошатнулось. Мне принесли извещение из вытрезвителя: Николай Андреев снова попался. Мы провели разбор ситуации в цехе. Проступок осудили, заклеймили, составили протокол. По правилам требовалось повторить процедуру на заводском уровне.

Транспортной машины, чтобы добраться до химзавода, в тот день не нашлось, поэтому пришлось идти пешком. Андреев брёл за мной, словно верблюд, измученный долгим переходом через пустыню. Он то и дело озирался по сторонам, будто искал оазис с колодцем, но вокруг не было ничего, кроме унылого промышленного пейзажа. С каждым шагом его лицо становилось всё мрачнее.

– Горло бы промочить, начальник, – наконец выдавил он. – Шланги горят.

– Тебе сколько лет? – спросил я, хотя прекрасно знал ответ. Нужно было как;то начать разговор, который, возможно, изменит его жизнь.

– Двадцать семь, – буркнул он.

– Не ври, не поверю.

– Почем это не поверите? – удивился он.

– Ведёшь себя как пятнадцатилетний пацан, потому и не верю. Если ещё раз напьёшься, уволю тебя по статье. Обещай, что повзрослеешь немедленно.

– Вообще;то я достойно влачу своё существование, – огрызнулся он. – Ладно, подумаю.

Но, видимо, думать он не стал. Спустя пару недель история повторилась: Николай снова оказался в вытрезвителе. Снова были разборки, снова протоколы. На этот раз я сдержал слово – его уволили по статье.

Прошло время. Я уже работал в управлении, и однажды мне выпала командировка в Москву. Сижу в уфимском аэропорту, жду рейса, листаю газету и вдруг замечаю, как через весь огромный зал ко мне бежит человек. В первое мгновение я не узнал его, но, приглядевшись, вздрогнул: это был тот самый Андреев, которого я когда;то уволил с волчьим билетом. Мысли вихрем пронеслись в голове: «Так выглядит твоя смерть, Юра. Бежать тебе или уже поздно?» Бежать было поздно – Николай стоял рядом. На мгновение он замер, а потом неожиданно бросился меня обнимать. Его лицо сияло широкой, чуть щербатой улыбкой, а в глазах светилась неподдельная радость.

Я растерялся. Хотел что;то сказать, но слова не шли, только чувства переполняли грудь. Андреев отошёл к киоску, вернулся с книгой и торжественно вручил её мне. Это был роман Анатолия Рыбакова «Приключения Кроша». Постепенно ко мне вернулась способность говорить.

– Почему ты это делаешь, Коля? – спросил я.

– Ты меня спас, Юрий Иванович, – ответил он. – После того случая я помыкался-помыкался, но работы нигде не было: никто не брал с такой статьёй. Потом удалось попасть на Север. Там пришлось доказывать, что я достоин доверия.

– То;то я смотрю, вроде как повзрослел…

– Повзрослел, Юрий Иванович. Сразу повзрослел – на следующий день после увольнения. Как только уволили, началась беспробудная трезвость. И вот наконец избавился от пьянства и стал человеком. К сожалению, я из тех людей, на кого слова не действуют. Учит лишь опыт.

На душе стало тепло. Мы разговаривали как самые добрые друзья. Время летело незаметно, пока не объявили посадку на мой рейс.

В самолёте я попытался читать о приключениях Кроша на автобазе, но текст не шёл в голову. Снова и снова я возвращался к нашей беседе, вспоминал счастливое лицо Николая, его искреннюю благодарность. Улыбка сама появлялась на губах.

Этот случай заставил меня задуматься: порой жёсткость – не жестокость, а необходимая мера. Иногда только через боль, через потерю человек способен осознать свои ошибки и начать новую жизнь. И если мой поступок стал для Николая тем самым толчком, который изменил его судьбу, значит, всё было не зря.



Чистяков в воздержании



1979 год



Тем временем 25 февраля 1979 года – запуск «Союза-32», космонавты Владимир Ляхов и Валерий Рюмин. 10 апреля 1979 года – запуск «Союза-33», космонавты Николай Рукавишников и болгарин Георгий Иванов. 6 июня 1979 года – «Союз-34», полёт к станции «Салют» без экипажа. 1 сентября 197д года американский Pioneer 11 пролетел на близком расстоянии от Сатурна.

1 февраля 1979 года утверждён технологический регламент по 2-й стадии. 18 февраля 1979 года начались пусконаладочные работы по освоению 4, 5, 6-й стадий. 24 марта 1979 года произошло разделение установки № 2 на две установки: установку № 2 (3-я стадия) и № 4 (4, 5, 6-я стадии). 3 апреля 1979 года выдано задание в ВНИПИнефть по переводу 1-й стадии синтеза на работу с рециклом пропилена. 6 июля 1979 года запущен реактор Р-301. В мае 1979 года начались работы на заключительной, шестой стадии получения уникального продукта.



В 1979;году я занимал должность начальника цеха, и именно тогда мы уже стали получать катализат. Работа шла напряжённая, с чётким, почти военным распорядком. Каждое утро начиналось с цеховой оперативки, там разбирались текущие вопросы, выявлялись узкие места, намечались первоочередные задачи. Затем следовала заводская оперативка, а после – совещание на уровне комбината. Таким образом, мой рабочий день выстраивался своеобразной лестницей: утренние часы уходили на оперативное управление производством, контроль за выполнением технологических процессов, решение срочных вопросов на месте. А вот работа с документацией и персональными делами сотрудников – взыскания, поощрения, кадровые перемещения – откладывалась до позднего времени. Практически каждый день я сидел за бумагами с шести до одиннадцати часов вечера.

Система требовала жёсткости и последовательности. Если сотрудник допускал прогул или иное нарушение, реагировать нужно было незамедлительно. Промедление, снисходительность, «откладывание на потом» – всё это только поощряло дальнейшие нарушения. Я твёрдо придерживался принципа: любое отклонение от норм должно получать своевременную и понятную реакцию. Только так удавалось поддерживать дисциплину и порядок на производстве.

Со временем окружающие стали замечать, что я сильно устаю. Нагрузка была колоссальной: постоянный контроль за процессами, бесконечные совещания, работа с людьми, решение конфликтов, разбор инцидентов. Физически и эмоционально это выматывало.

Однажды по пути на работу я оказался в одном транспорте с врачом;терапевтом из заводской медсанчасти. Он внимательно посмотрел на меня и сказал:

– Надо бы тебе обратиться в медсанчасть.

Я лишь отмахнулся – времени на врачей просто не было.

Ситуация обострилась поздним декабрьским вечером. Я возвращался домой не через центральную проходную, а через проходную НПЗ. Там меня остановили сотрудники охраны. Они заподозрили, что я пьян: тщательно осмотрели, обнюхали, проверили реакцию, но никаких признаков опьянения не обнаружили. После долгих расспросов и проверок меня всё же отпустили. Этот инцидент стал последней каплей. Врачи, обеспокоенные моим состоянием, обратились напрямую к директору комбината. Руководство отреагировало оперативно – мне был выдан строжайший приказ: пройти медицинское обследование. В медсанчасти после осмотра мне настоятельно рекомендовали взять отпуск. Я согласился и отправился отдыхать в Кабардинку. Там, на берегу моря, я встретил Людмилу Тимофеевну – человека, который своей заботой и вниманием помог мне немного прийти в себя.

После отдыха в Кабардинке меня направили на дополнительное обследование в Ленинград. Дело было в декабре. Я гулял по Невскому проспекту, и вдруг меня посетило странное ощущение: казалось, что сам Невский проспект прогибается под моими шагами. Я даже подумал с некоторой гордостью: «Какой же я сильный!» Но это ощущение было обманчивым. В Ленинграде я встретился с лечащим врачом. Разговор зашёл о приближающемся Новом годе. Я осторожно поинтересовался:

– Шампанское;то можно?

– Нет, нельзя! – категорично ответил врач.

– А водку? – не унимался я.

– Категорически нельзя!

– Хотя бы пиво… – предпринял я последнюю попытку.

– Ты что! – возмутился доктор. – Даже не думай!

Этот разговор стал поворотным моментом. С тех пор я полностью воздерживаюсь от алкоголя.

Теперь я, конечно, понимаю: то состояние, когда Невский гнулся под ногами, было тревожным звоночком. Организм уже сигнализировал о перенапряжении, а я не хотел замечать этих сигналов. Только благодаря настойчивости врачей и руководства мне удалось вовремя остановиться, пройти обследование и скорректировать образ жизни. Тот период стал для меня серьёзным уроком: даже в самой напряжённой работе нужно находить время для заботы о себе. Иначе последствия могут оказаться куда серьёзнее, чем просто усталость или недосып.



Два идеальных пуска



1980 год



Валентину Николаевичу Павлычеву 44 года. Тем временем Производство синтина введено в эксплуатацию. 8 марта 1980 года на опытно-промышленной установке освоен процесс 6-й стадии на гомогенном катализаторе. 15 мая 1980 года состоялся пуск реактора Р-301 с селитряным теплоносителем. 23 мая 1980 года получена первая тонна готовой продукции. 8 июля 1980 года – пуск реактора Р-601 на гомогенном катализаторе. В октябре 1980 года введена в эксплуатацию установка с рециркуляцией пропилена.



Наша команда показала отличный результат: все строительные и монтажные работы были выполнены в полном объёме, и мы перешли к ключевому этапу – подготовке к пуску установки ЭП-300. Особенно радовало, что два первых пуска прошли идеально – это лучшая оценка качества проведённой подготовительной работы.

Речь идёт именно об ЭП;300. На объекте работали опытные пускачи – специалисты по запуску оборудования. Однако в процессе возникли серьёзные сложности. Тюгаев, вместо того чтобы поддерживать команду, вёл себя вызывающе и даже оскорблял пускачей. Он довёл руководителя группы до состояния крайнего раздражения – причём совершенно безосновательно.

При этом сам Тюгаев не проводил оперативных совещаний, не вникал в текущую ситуацию и не имел представления о том, насколько слаженно работает коллектив. Зато при малейшем замечании – например, если где;то обнаруживалась небольшая куча мусора, – он тут же появлялся и устраивал разнос. Фактически всю организационную работу вёл я.

Когда начался пуск, всё пошло гладко, и уже через месяц мы вышли на отлаженный режим и достигли проектной мощности. Такого безупречного запуска ещё не бывало!

Затем мне предстояло заняться пуском завода аммиака. Здесь работа оказалась куда более трудоёмкой – пришлось вносить существенные изменения в проект. Пуски решено было разделить на два этапа. Я не мог понять, почему команда не отрабатывает первую часть – получение синтез;газа. На мой вопрос ответили:

– У нас ещё компрессоры не готовы.

– А что вам мешает? Компрессоры уже стоят на месте. Почему ничего не делаете? – настаивал я.

Пускачи возражали, ссылаясь на правила и утверждая, что так нельзя. Тогда я принял решение самостоятельно: составил письменное распоряжение о начале пуска, подписал его и чётко обозначил сроки. Однако сопротивление продолжалось:

– Мы не можем.

– Если вы не можете, тогда я приду и сам пущу. А вас выгоню, – твёрдо ответил я.

Эти слова заставили их замолчать. В итоге пуск начался. Спустя два дня режим полностью стабилизировался: газ соответствовал требованиям для дальнейшей передачи на компрессию. Можно было считать, что этап успешно пройден – производство заработало.

Компрессоры запустили, и поначалу всё выглядело многообещающе. Но вскоре обнаружились проблемы с насосами. Я обратился к механику Алёхину. Он, кстати, был известен своими спортивными достижениями. Угадайте, в каком виде спорта. Нет, не угадали, не в шахматах, а в классической борьбе. Говорю ему: 

– Вы же механики! Так дело не пойдёт.

Тогда я решил найти помощь извне. Позвонил Ивану Андреевичу Красюку – директору аммиачного завода в Тольятти:

– Иван Андреевич, помоги. У нас компрессоры не идут. Пришли нам опытного механика.

– Вопросов нет, пришлю, – сразу откликнулся он.

Через некоторое время прибыл специалист – скромный на вид парень.

– Твоя задача – пройти, посмотреть, что у нас не так, – объясняю я.

Он внимательно осмотрел оборудование и вернулся с докладом:

– Всё у вас нормально.

– Если бы всё было нормально, мы бы уже работали. Я тебя пригласил не для того, чтобы услышать это. Мне нужно знать, что именно не так. Чтобы завтра же у меня на столе лежала бумага с перечнем недостатков, – потребовал я.

На следующий день, проводя оперативку, я спросил:

– Где бумага?

Он протянул документ, в котором было перечислено семнадцать пунктов. Я зачитал их вслух. Алёхин отреагировал с явным недовольством:

– Мелочи какие;то!

Это вывело меня из себя:

– Знаешь что, вот эти мелочи ты сначала ликвидируй, а потом будешь говорить. Сейчас записывай и давай устраняй. Через два дня проверю всё сам.

Спустя два дня я пришёл с проверкой – все пункты были выполнены. Мы снова попытались запустить оборудование, но проблема осталась. Я вновь обратился к механику:

– В чём дело?

– Я сейчас не могу сказать, – ответил он.

– Тогда сейчас будем разбирать. Иди смотри, правильно ли проведена сборка.

В итоге выяснилось, что причина была в неправильной центровке. После устранения этой неполадки запуск прошёл успешно – оборудование заработало как надо. Постепенно процесс стабилизировался, и через неделю мы получили первый аммиак. Ещё через месяц завод вышел на проектную мощность.

Этот опыт показал, что даже самые мелкие недочёты могут стать серьёзным препятствием на пути к успеху. Но если подходить к делу системно, не бояться принимать жёсткие решения и добиваться их исполнения, любая задача оказывается выполнимой.



Козни парткома



1980 год



Тем временем полёты в космос становятся обыденным явлением, космонавтам перестали давать золотые звёзды за каждый полёт: 9 апреля 1980 года – запуск «Союза-35», космонавты Леонид Попов и Валерий Рюмин. 26 мая 1980 года – запуск «Союза-36», космонавты Валерий Кубасов и венгр БерталанФаркаш. 5 июня 1980 года – «Союз-Т2», космонавты Владимир Аксёнов и Юрий Малышев, 23 июля 1980 года – «Союз-37», космонавты Виктор Горбатко и вьетнамец Фам Туан, 18 сентября 1980 года – «Союз-38», космонавты Юрий Романенко и кубинец Арнальдо Тамайо, 27 ноября 1980 года – «Союз Т3», космонавты Леонид Кизим, Олег Макаров и Геннадий Стрекалов.



С Прокофием Фёдоровичем Тюгаевым у меня сложились откровенно напряжённые, если не сказать конфликтные, отношения. Причина крылась в разном подходе к делу: я стремился решать проблемы системно, вникая в суть процессов, а он предпочитал поверхностные, зачастую демонстративные меры.

Однажды я вплотную столкнулся с проблемой, которая годами тормозила производство. Десять лет бездействовала нефтяная колонна – после аварии её так и не запустили. Из;за этого мы были вынуждены выпускать только мазут марки М;100, хотя могли производить и М;40, более востребованный на рынке.

М;100 охотно скупали дельцы – отправляли в Италию, где из него ещё можно было отобрать 12;% дизеля. Но потенциал нашего производства оставался нереализованным. Я задумался: почему мы ограничиваемся только одной маркой? Начал разбираться и обнаружил, что колонна просто стоит, никому не нужная, уже целое десятилетие. «Надо пускать», – решил я.

В этот момент на горизонте появился молодой инженер Игорь Мнушкин вместе с руководителем его дипломного проекта – оба из Уфимского нефтяного института. Они предложили сотрудничество:

– Вот договор с вами хотим заключить. У нас есть такая насадка…

– Ну;ка покажи мне! Нарисуй её, расскажи, – заинтересовался я.

Внимательно изучив предложение, я сразу понял: это именно то, что нужно.

– Я согласен, – сказал я. – Но у меня есть несколько условий. Первое: насадку поставите вы. Мы оплатим её, но заниматься ею не будем – вы заказываете, вы принимаете. Деньги наши, но ответственность ваша. Второе: ты, Мнушкин, будешь занят проектированием и контроль;сборкой. Тебе выделят группу в нашем конструкторском отделе – они разработают проект. Ты будешь их консультировать и принимать результат. Третье: следующий ремонт запланирован в сжатые сроки. Нам надо в них уложиться. Согласны?

– Конечно, согласны, – ответили они.

Договор подписали, работа закипела. Насадку привезли, началась сборка. Всё шло по плану, пока ко мне не пришёл Игорь – удручённый, с опущенным взглядом, явно не зная, как начать разговор.

– Что не так? – спросил я. – Что головушку повесил?

– Валентин Николаевич, надо всё разобрать и заново собрать, – тихо произнёс он. – На одной тарелке мы собрали неправильно.

– Ёпта! А ты куда глядел? – не сдержался я.

– Я отлучался. А без меня её собрали. Мне сказали: «Собрали». Я ответил: «Продолжайте». Они продолжили, – признался он.

– Не проконтролировал?

– Не проконтролировал.

– Ты меня в такое неудобное положение поставил, в которое я никогда не сгибался. Я теперь даже не представляю, как мне из этого выпутаться, – с горечью сказал я.

Ситуация моментально стала достоянием партийной организации. Меня вызвали на партком:

– Назови срок, когда вы всё закончите, – потребовали они.

Я возразил:

– Я не могу назвать сроки. Это новое дело, неизвестно, как и что будет получаться.

– По;твоему, партком не должен знать, что происходит на заводе? – последовал резкий ответ.

В итоге мне поставили жёсткий срок:

– Даём вам месяц.

Мы продолжили работу, стараясь успеть назначенному времени. Но месяц прошёл, а мы не уложились. Причина была проста: нагрузка от насадки оказалась выше расчётной, и конструкторы заявили, что нужен другой профиль металла. А такого металла на складе не оказалось. Меня снова вызвали на партком. На этот раз обвинения звучали куда резче:

– Это что такое?! Решение парткома не выполняете? Мы дали срок, а вы его сорвали! Вы что, думаете, и дальше будет так? Товарищи, я считаю, ему нужно записать выговор. А если ничего не изменится – исключим из партии.

Время шло, а с металлом ситуация оставалась критической. Тут я вспомнил про Ивана Алексеевича Картешкова – человека, который умел доставать нужные материалы в самых безнадёжных ситуациях.

– Иван Алексеевич, что делать;то? Давай, раздобудь где хочешь, – попросил я.

– Занимаюсь, – ответил он. – Дай мне хоть дня два;три. Я приду и доложу всё.

Картешков всегда говорил так: «Дай мне часа два», «Дай мне денёк», «Я доложу». И действительно – через пару дней он приходил с готовым решением. Однажды я обратился к нему с новой просьбой:

– Иван Алексеевич, трубы немедленно нужны. И ещё – либо компрессор, либо запчасти для компрессора. Немедленно.

Он слегка заикнулся:

– Я вам ч;ч;через час д;д;оложу.

Через час он пришёл с докладом:

– Два вагона в пути. А по компрессору – я знаю, у вас хорошие отношения с директором компрессорного завода в Казани. Позвоните ему, я туда не вхож.

Я тут же набрал номер. Оказалось, директор завода сам нуждался в помощи: его секретарь из обкома поставил задачу найти бензин для колхоза.

– Меня или снимут, или яйца оторвут, помоги мне, – взмолился он.

– Платить готов? – спросил я.

– Хоть прямо сейчас.

– Тогда плати, я тебе отгружу.

Я поставил ему три цистерны бензина. Теперь пришла пора просить ответной услуги:

– Помоги!

– У меня стоит на очереди компрессор, я должен отправить другой организации, – ответил он.

– Знаешь что, давай поступим так: ты поинтересуйся не у директора, а у монтажников, которые там работают, когда они закончат, к спеху ли им.

– А как я узнаю?

– Я думаю, ты сам сообразишь, как это сделать.

Через некоторое время он перезвонил:

– Мы всё решили. Как ты и предполагал, они подождут, там у них работы – ещё конь не валялся.

Так мы получили компрессор.

В этой непростой ситуации меня поддерживал замечательный человек – Абдужамал Абдурашидович Абдужамалов, лезгин по национальности, острый на язык, но при этом невероятно принципиальный. Он окончил школу с золотой медалью и обладал редким даром видеть суть проблемы.

К тому времени на заводе сложилась непростая ситуация: завод карбамида и завод аммиака постоянно конфликтовали, создавая друг другу проблемы. Например, директор завода карбамида отчитывался, что получил столько;то тонн аммиака, а директор завода аммиака утверждал, что отгрузка была совсем другой. Мне надоело разбираться в этих противоречиях – и я решил объединить заводы. Директором назначили Абдужамала.

Он терпеть не мог несправедливости. На совещаниях не щадил Тюгаева, прямо указывая на его ошибки:

– Ты зазнался, ты людей не видишь!

Я пытался его сдерживать:

– Так нельзя, аккуратнее надо с директором.

– Почему нельзя? Я его не первый день знаю, – возражал Абдужамал. – Его иначе не излечишь. Пока ему в морду не надают, он не поймёт ничего.

Действительно, раньше они работали вместе: Тюгаев был директором завода карбамида, а Абдужамал – его главным инженером. Их давнее знакомство позволяло Абдужамалу говорить откровенно, не боясь последствий.



Время не истекло



1981 год



Валентину Николаевичу Павлычеву 45 лет. Тем временем Установки АПС и ОПУ остановлены.

12 марта 1981 года – запуск «Союза Т4», космонавты Владимир Ковалёнок и Виктор Савиных, 22 марта 1981 года – запуск «Союза-39», космонавты Владимир Джанибеков и монгол Югдердемидиин Гуррагчаа, 12 апреля 1981 года – испытательный полёт американского «Спейс Шаттл». 14 мая 1981 года – «Союз-40», космонавты Леонид Попов и румын Думитру Прунариу.



И всё же решение снять меня с должности было принято, и для этого меня вызвали на заседание парткома, потребовав представить подробный отчёт о проделанной работе. Инициаторами выступили Сафаров и Тюгаев. На заседание прибыл даже первый секретарь Салаватского горкома Фарит Хабибуллович Хамзин – кстати, выходец с нашего комбината, человек, которого предприятие когда;то выдвинуло на высокий пост.

В зале собрались главные инженеры, несколько операторов – в общем, те, кто мог бы, по замыслу организаторов, подтвердить «несостоятельность» моей работы. Меня усадили перед комиссией, и началось заслушивание. Вопрос звучал так: чем занимается главный инженер? Но я подошёл к делу основательно: специально взял один день отгула, тщательно подготовился, выстроил хронологию событий за последний год, собрал факты, цифры, примеры. Я знал: без чёткой аргументации меня просто «затопчут».

– Двадцать минут тебе времени, – объявили мне с места.

– Прошу больше, потому что не уложусь, – возразил я.

И начал докладывать. Говорил обстоятельно, не упуская ни одной важной детали: о плановых показателях, о внедрении новых технологий, о решении аварийных ситуаций, о взаимодействии с подрядчиками и смежными цехами. Прошло уже около часа, когда секретарь горкома не выдержал:

– Твоё время истекло.

– Это у ас оно истекло, – спокойно ответил я. – А моё нет, но уже заканчиваю.

Я твёрдо решил: пока не выскажу всё до конца, не остановлюсь. В финале упомянул и о такой, казалось бы, второстепенной, но на деле весьма значимой деятельности, как участие в международных выставках. В частности, рассказал о подготовке к выставке в Индии: как разрабатывали макеты, согласовывали документацию, отрабатывали презентацию продукции. Хамзин, до того молчавший, вдруг удивился:

– А я даже об этом не знал.

– Вам же не обязательно надо всё знать, – ответил я сдержанно. – Это дело наше. Михаил Семёнович Захаров в нём принимал непосредственное участие, спасибо ему.

После моего выступления встал секретарь парткома и спросил:

– Ну что, товарищи, у кого будут вопросы?

Первым поднялся Галаев – главный инженер завода карбамида. Он подошёл прямо к председателю заседания и резко произнёс:

– Вы зачем нас сюда собрали? Вы что, его снимать хотите? А работать вы, что ли, будете? Где вы найдёте такого главного инженера? Вы хоть думайте, что вы такое делаете!

Меня охватил настоящий ужас. Я совершенно не ожидал такой открытой поддержки. Это было неожиданно, смело и даже опасно для самого Галаева. Но он не остановился, продолжил говорить твёрдо, без колебаний.

Затем поднялся оператор Роберт – простой рабочий, без регалий и громких должностей. Он начал нескладно, будто подбирая слова, но от этого его речь звучала ещё искреннее:

– Я хочу сказать. Я Валентина Николаевича однажды видел в воскресенье, как раз моя вахта была. Он приехал посмотреть, как у нас идёт ремонт. А ремонт никак не шёл. Он походил;походил, немножко поспрашивал и уехал. В понедельник в нашем цеху появилась тьма народу, которому вдруг резко захотелось быстро;быстро всё отремонтировать.

– А к чему вы это рассказываете? – перебил кто;то из членов парткома.

– А к тому, что не пытайтесь вить из Валентина верёвку, он и без того длинный. Я ведь простой рабочий и красиво сказать не умею, но думаю, что хорошее руководство не должно мешать работать хорошим людям.

Эти слова повисли в воздухе. В зале стало тихо. Я видел, как переглядываются члены парткома, они явно не ожидали такого поворота. Наконец секретарь подытожил:

– Что же, как хорошее руководство, примем доклад Павлычева к сведению и ограничимся выговором.

Сафаров явно рассчитывал на другую реакцию. Он привык считать себя человеком, с которым все должны соглашаться, но в этот раз народ безмолвствовал. Никто не поддержал его в желании «наказать» меня.

– На этом партком завершает свою работу, – объявил председатель. – Надеемся, Павлычев сделает правильные выводы.

Я вышел из зала с ощущением странной пустоты и одновременно огромной благодарности к тем, кто не побоялся встать на мою защиту. Это был не просто рабочий конфликт, а момент, когда люди показали, что настоящая ценность руководителя измеряется не лояльностью к начальству, а способностью вести дело и поддерживать тех, кто работает рядом.



Камни на Белой



1982 год



Валентину Николаевичу Павлычеву 46 лет. Тем временем 8 июля 1982 года освоена технология 3-й стадии методом гидрохлорирования с применением соляной кислоты. 2 августа 1982 года введена в эксплуатацию установка по утилизации стоков "Кама-1".

13 мая 1982 года – запуск «Союза Т5», космонавты Анатолий Березовой и Валентин Лебедев, 24 июня 1982 года – запуск «Союза Т6», космонавты Владимир Джанибеков, Александр Иванченков и француз Жан-Лу Кретьен, 19 августа 1982 года – «Союз Т7», космонавты Леонид Попов, Александр Серебряков и Светлана Савицкая.



На производстве сложилась непростая ситуация: колонны работали с перебоями, постоянно осмолялись, создавая угрозу срыва плановых показателей. Проблема накапливалась постепенно, но к моменту моего вмешательства достигла критической отметки. Я понимал, что без оперативных мер последствия могут быть серьёзными – от простоя оборудования до срыва поставок продукции.

В очередной раз, оценивая обстановку, я направился в 38;й цех. Пройдя по цеховым галереям, вошёл в операторную – особое помещение, стены которого сплошь были усеяны приборами, датчиками и контрольными панелями. В воздухе стоял характерный запах разогретого металла и машинного масла – привычный фон для любого производственника.

Едва я переступил порог, ко мне бросился Анатолий Ианович Дёмин. Его лицо выражало смесь беспокойства и надежды: видимо, он ждал моего приезда, рассчитывая на помощь в решении затянувшейся проблемы.

– Анатолий Ианович, а что у тебя тут с температурой? – спросил я, сразу обращая внимание на показания термометров.

– А что тут? Всё нормально, – ответил он, пытаясь сохранить спокойствие. – Посмотри, какое давление.

Я присмотрелся к манометрам. Действительно, давление находилось в допустимых пределах. На мгновение я почувствовал облегчение: возможно, тревога была ложной.

– А;а;а, ну тогда ладно, – произнёс я, уже готовясь перейти к другим вопросам.

Но Дёмин вдруг резко выдохнул:

– Валентин Николаевич, ни хрена не получается!

– Чего не получается;то? – насторожился я.

– Колонна осмоляется в кубе, – признался он, опустив глаза.

Это было серьёзно. Осмоление колонны – процесс, при котором внутри куба накапливаются смолистые отложения, нарушающие нормальный ход реакции. Если не принять меры, колонна может полностью выйти из строя, а ремонт займёт недели.

– Раз осмоляется, надо либо температуру снизить, либо уменьшить объём куба, – предложил я вариант решения.

– И что делать?

– Куб заменить, – твёрдо ответил я.

– Ну ты что! Это же долго: надо его изготовить, всё промыть, всё продуть. Кто нам даст столько времени? – возразил он.

Я задумался. Действительно, замена куба – процедура трудоёмкая. Она потребует остановки колонны минимум на трое суток, а руководство ни за что не одобрит такой длительный простой. Завод работал в напряжённом графике, и каждый час простоя означал потерю продукции и прибыли. «Ёлки;палки, это же на самом деле никто не позволит встать надолго», – пронеслось у меня в голове. И тут меня осенило. Решение пришло неожиданно, но оказалось настолько простым и эффективным, что я сам удивился своей находчивости.

– Знаешь что, подбери;ка ребят, пусть они возьмут с собой мешки – штук пять;шесть. Вот вам моя машина, пусть поедут на Белую и наберут камней;голышей. Скажи, чтобы они их помыли, – распорядился я.

– Зачем? – недоумённо спросил Дёмин, явно не понимая сути предложения.

– Привезут, откроешь люк, побросаешь туда – вот тебе и решение, – пояснил я.

Дёмин на мгновение замер, его глаза расширились от удивления. Затем он хлопнул себя по колену и воскликнул:

– Ну мудрец!

Не дожидаясь дальнейших разъяснений, он бросился выполнять поручение. Через несколько часов команда вернулась с мешками гладких речных камней. Мы открыли люк куба и аккуратно засыпали камни внутрь. Это позволило уменьшить рабочий объём без замены самого оборудования. Камни, будучи инертными и термостойкими, не влияли на химическую реакцию, но эффективно сокращали пространство, где могло происходить осмоление.

Почему это сработало? Дело в том, что осмоление чаще всего возникает в зонах с низкой скоростью потока реакционной смеси. Заполняя часть куба камнями, мы увеличивали скорость потока в оставшихся каналах, что препятствовало оседанию смолистых веществ. Кроме того, камни служили своеобразными турбулизаторами, улучшая перемешивание и теплообмен.

После внедрения этого решения колонна заработала стабильнее. Показатели температуры и давления выровнялись, а процесс осмоления заметно замедлился. Конечно, это был временный вариант, в перспективе всё же требовалась полноценная замена куба. Но в тот момент это позволило нам избежать длительного простоя и продолжить выпуск продукции. Этот случай ещё раз подтвердил: иногда самое простое решение – самое эффективное. Главное – не бояться мыслить нестандартно и опираться на практический опыт, а не только на инструкции.



Радость-то останется



1982 год



Нас с Тюгаевым неожиданно вызвали в обком партии. Причина вызова крылась в сложной цепочке событий, разворачивавшихся на нашем производстве в последние месяцы. Дело в том, что Тюгаев весьма охотно отправлялся в командировки, особенно заграничные, а мне, как первому заместителю, приходилось брать на себя исполнение его обязанностей.

К тому времени ситуация с отгрузкой продукции давно превратилась в настоящую головную боль. Одного общего подвижного железнодорожного состава требовалось до семисот вагонов в сутки. Особенно тяжело обстояли дела с поставками карбамида: то вагоны задерживались, то приходили неподходящие, то возникали проблемы при погрузке;разгрузке.

Но самая досадная проблема заключалась в качестве предоставляемых вагонов. Нам нередко присылали составы с торчащими гвоздями – в результате при транспортировке мешки рвались, продукция рассыпалась, а предприятие получало массу рекламаций. Я долго пытался решить вопрос цивилизованно: вёл переговоры с представителями железной дороги, объяснял ситуацию, искал компромиссы. Но всё было тщетно. Мои доводы словно растворялись в воздухе.

Когда меня назначали на должность главного инженера, Шакиров дал мне важный совет:

– Когда будет трудно, звони – помогу.

А на прощание добавил фразу, которую я потом часто вспоминал:

– И запомни: я сам работал главным инженером. Без директора завод может работать и год, а без главного инженера месяца не проработает.

Я продолжал упорно добиваться решения транспортной проблемы. Мои настойчивые требования начали раздражать железнодорожников. Они откровенно злились на меня. Но стоило мне набрать их номер, как все мгновенно разбегались по своим кабинетам, словно тараканы при внезапном включении света. В конце концов они решили действовать через обком: написали жалобу, где расписали меня в самых мрачных тонах: «такой;сякой», «пятое;десятое», – в общем, создали образ неуступчивого, конфликтного руководителя.

И вот нас с Тюгаевым пригласили на разбирательство. Мы стояли в приёмной, ожидая вызова. Время тянулось медленно, нервы были на пределе. Рядом с нами находились двое мужчин – судя по всему, тоже вызванные на разговор. Один из них горячо выговаривал другому:

– Я тебе, раздолбаю, сколько раз говорил: брось ты эту бабу! Зачем тебе чужая жена? А ты всё: «Моя радость, моя радость…» Сейчас будет тебе радость – партийный билет отберут, и больше нигде хорошей работы не найдёшь. Что делать будешь?

Второй мужчина молчал, лишь слегка улыбался. Было видно, что окружающие переживают за него, но он оставался невозмутимым, даже счастливым. Время от времени он повторял одну и ту же фразу:

– Что будет, то будет.

Наконец дверь кабинета открылась, и его вызвали. Он спокойно вошёл. Прошло около пятнадцати минут – и вот он снова на пороге приёмной: вытирает пот со лба, но при этом улыбается, а в глазах читается даже большее счастье, чем прежде. Его друг тут же бросился к нему:

– Ну что?

– Строгий выговор, – ответил тот.

– Ну, слава богу, – с облегчением выдохнул друг. – Больше не радуйся со своей подругой!

Мужчина лишь подмигнул:

– Ерунда всё это. Выговоры снимают, а радость;то останется на всю жизнь, – и снова расплылся в счастливой улыбке.

Пока мы ждали своей очереди, я невольно задумался о контрасте между двумя этими историями. С одной стороны – моя борьба за производственные показатели, где каждый шаг даётся с трудом, где приходится идти против системы, чтобы добиться результата. С другой – личная драма человека, который, несмотря на возможные последствия, выбирает следовать за своим чувством. Оба случая по;своему показательны: в одном речь идёт о профессиональном долге и ответственности, в другом – о личных ценностях и смелости быть собой. И в обоих случаях люди сталкиваются с системой, которая стремится их «приструнить», но каждый выбирает свой путь сопротивления.

Когда дверь кабинета снова открылась и прозвучало моё имя, я глубоко вздохнул, собрал мысли в пучок и шагнул вперёд – навстречу очередному испытанию.



Что значит думать



1983 год



Валентину Николаевичу Павлычеву 47 лет. Тем временем опытно-промышленная установка цеха № 30 перепрофилирована под производство диметиламинпропандиамина, применяемого в производстве нестойких материалов.

20 апреля 1983 года – запуск «Союза Т8», космонавты Владимир Титов, Геннадий Стрекалов и Александр Серебров, 27 июня 1983 года – «Союз Т9», космонавты Владимир Ляхов и Александр Александров. 26 сентября 1983 года «Союз Т10-1» взорвался перед запуском, космонавты Владимир Титов и Геннадий Стрекалов были извлечены спасательной системой.



Тюгаева неоднократно пытались снять с должности, и поводы для этого, надо честно признать, периодически возникали – где-то он погорячился, где-то недосмотрел, где-то дал слабину. Однако каждый раз ему удавалось удержаться в своём кресле, устоять под очередным ударом. Во-первых, за его плечами был солидный, заслуженный стаж работы на комбинате – не год и не два, а целые десятилетия, отданные предприятию; во-вторых, нельзя было отрицать и его реальных, ощутимых заслуг: в прежние, лучшие годы он действительно многое сделал для комбината, и об этом помнили – по крайней мере, те, у кого память была подлиннее сиюминутных обид.

Однажды нас обоих – меня и Тюгаева – вызвали на серьёзный, обстоятельный разговор в обком. Дело пахло керосином, и оба мы это прекрасно понимали, хотя виду друг другу и не показывали. Накануне на комбинат приезжал «серьёзный человек сверху» – Дмитрий Фёдорович Варфоломеев, в то время занимавший пост директора Башкирского НИИ нефтепереработки. Фигура в республике известная, влиятельная. В Уфе, казалось, не осталось ни одного крупного завода, где бы он не побывал в своё время генеральным директором, – его так и передвигали с места на место, как тяжёлую фигуру на шахматной доске, чтобы наводить порядок там, где порядка не хватало. Варфоломеев на комбинате тщательно прозондировал обстановку, пообщался с самыми разными людьми – от начальников цехов до простых мастеров, – изучил документы, поднял отчёты и, судя по всему, вполне сознательно строил козни против Тюгаева. Ему явно дали понять сверху, что дела на комбинате идут не лучшим образом, и прозвучал негласный вывод: возможно, стоит задуматься о замене директора.

Меня Варфоломеев тоже пригласил на короткий разговор – с глазу на глаз, в кабинете, без лишних свидетелей. Разговор строился так, будто и не разговор это вовсе, а лёгкая, дружеская беседа.

– Ну, вы как живёте? – спрашивает он меня.

Я отвечаю коротко, не вдаваясь в детали:

– Нормально.

– Не ссоритесь с директором?

– Бывает, что и спорим, но это же работа, всякое бывает.

– Ну ладно, я понял, вопросов больше нет, – сказал он, быстро уловив моё нежелание продолжать разговор в этом русле.

В обкоме нас пригласили в просторную, торжественно-казённую комнату совещаний. Тюгаев занял место в первом ряду, как и положено директору, а я сел через проход – во втором, поскольку других свободных мест уже не оставалось. В зале постепенно собирались члены комиссии, шелестели бумагами, тихо переговаривались, атмосфера сгущалась и становилась всё более напряжённой, вязкой, будто перед грозой. Наконец встал человек, который готовил этот вопрос к рассмотрению. Он начал доклад – чётко, по пунктам, без лишних эмоций и оценочных суждений, только факты и цифры. Когда он завершил, слово взял первый секретарь обкома Мидхат Закирович Шакиров. Обратившись напрямую к Тюгаеву, он спросил, глядя ему в глаза:

– Ну что, директор, скажешь в своё оправдание?

Тюгаев поднялся, вышел к трибуне тяжёлой, неуверенной походкой. И тут случилось то, чего, видимо, никто не ожидал – уж я-то точно не ожидал такого поворота: его речь стала сбивчивой, язык явно заплетался, слова звучали невнятно, будто из-под ваты, смысл ускользал уже после третьей фразы. Я с растущей тревогой наблюдал за ним: было очевидно, что человек растерялся, что мысли путаются в голове, а заранее приготовленные аргументы рассыпаются. Он говорил что-то, шевелил губами, размахивал рукой – но совершенно не в ту сторону, не попадая в суть вопроса, не отвечая на прямо поставленные обвинения. Я похолодел: понял, что это может обернуться настоящей бедой для нас обоих, что после такого выступления пощады уже не жди.

Шакиров, выслушав его несколько тягостных минут, резко, безжалостно прервал:

– С тобой всё понятно, садись.

Затем он перевёл тяжёлый, внимательный взгляд на меня, и в его глазах читалась явная настороженность, даже неприязнь.

– Ну а ты что скажешь? – спросил он.

Я к этому моменту уже успел собраться с мыслями, сгруппироваться внутренне. В голове билась и стучала, как метроном, одна короткая фраза: «Надо менять ситуацию, иначе ситуация изменит меня». Я прошёл к трибуне, стараясь идти твёрдо, не выдавая волнения ни походкой, ни лицом. А внутри всё сжималось в холодный, тугой комок: я прекрасно понимал, что здесь собрались мастера сбивать с мысли, задавать каверзные, с подковыркой вопросы, ловить на слове, выводить из равновесия. Это была их работа, их профессия. Главное – не потерять нить рассуждения, не дать себя запутать и загнать в угол.

– Мидхат Закирович, – начал я спокойно, ровно, без заискивания и без вызова, – конечно, мы недорабатываем, тут спорить не о чем. Вы правильно критиковали нас в прошлый раз, и сейчас, наверное, будете критиковать, и это по-своему справедливо. Но мы ведь на месте не сидим, работаем, ищем. В том числе думаем над тем, как облегчить жизнь железнодорожникам, снять с них часть нагрузки.

Шакиров удивился, поднял брови:

– Это что-то новое. А как вы можете им облегчить жизнь?

– Мы провели эксперимент мирового уровня, – ответил я уверенно, глядя ему прямо в глаза.

– Мирового уровня? – в голосе Шакирова прозвучало неподдельное, живое любопытство, а вместе с ним и лёгкая ирония. – Это как?

– Мы закачали мазут в скважину, – пояснил я коротко.

– Мазут в скважину? – переспросил он, будто не расслышал. – А как же вы его потом собираетесь оттуда достать?

– Мы его уже достали, – сказал я спокойно.

– И что, полностью?

– Полностью, до последней тонны.

– А сколько закачали?

– Пятьсот тонн.

– Пятьсот тонн?! Невероятно. Как же вам это удалось технически? – Шакиров окончательно заинтересовался, подался вперёд.

– Сначала мы обработали мазут углекислотой, – стал я обстоятельно объяснять, чувствуя, что зал вслед за Шакировым тоже подтягивается, вслушивается. – В результате он приобрёл текучесть – течёт как обычное дизельное топливо, никаких проблем при перекачке. Когда стали закачивать его в скважину, мы одновременно заполнили и её углекислотой, чтобы создать нужную среду и не потерять свойство.

– И сколько времени вы его продержали в скважине? – продолжал спрашивать Шакиров.

– Примерно полтора месяца. А через полтора месяца полностью его подняли. Рассол поддавили – и полностью подняли, до последней капли.

– А качество? – не унимался Шакиров, будто пытаясь найти хоть какую-то слабину в моём рассказе. – Не ухудшилось за это время?

– Мазут не растворяется в рассоле, – ответил я спокойно, уверенно. – С ним никаких изменений не произошло. Все показатели те же, что и до закачки. Проверено.

Шакиров медленно поднялся с места. В зале повисла звенящая пауза – та самая пауза, когда каждый присутствующий понимает, что сейчас будет сказано нечто важное, определяющее исход. Затем он произнёс, обводя взглядом собравшихся:

– Вот видите, товарищи, что значит – думать. Не сидеть, не жаловаться, а думать. Я думаю, мы им обоим по выговору запишем, и на этом всё.

Это означало, что нам крупно повезло. Вроде, кто-то ещё говорил, мол, не надо выговора, нормально же работают люди.

После заседания Тюгаев сразу, не оборачиваясь ни на кого, направился в обкомовскую столовую – видимо, чтобы хоть как-то снять чудовищное напряжение, отойти, прийти в себя. Я задержался в коридоре: со мной захотел переговорить один из знакомых, и мы о чём-то беседовали несколько минут, стоя у окна. Когда я наконец спустился в столовую, Тюгаев уже сидел за столом, перед ним стояли тарелки с едой – суп, второе, компот, всё как положено. Я тоже прошёл на раздачу, взял поднос, набрал того же самого, вернулся к столу. Глянул на Тюгаева – и увидел странную, невозможную, вроде бы, картину: он не мог есть. Просто физически не мог. Руки у него тряслись так сильно, что он не мог попасть ложкой в рот. При этом сознание к нему уже полностью вернулось, он был в состоянии рассуждать, оценивать произошедшее.

– Как здорово ты всё в сторону увёл, – сказал он мне тихо, почти шёпотом, глядя куда-то в тарелку. – Как здорово ты увёл всё это дело. Я и не знаю, как тебя благодарить. Слушай, я есть не могу, сам видишь. Я поеду домой. Ты поедешь?

– Мне ещё в институт нужно заехать по одному вопросу, – ответил я. – Ты поезжай, отдохни.

Так нам удалось разрядить крайне напряжённую, почти безнадёжную ситуацию. Это был по-настоящему уникальный опыт, из тех, которые запоминаются на всю жизнь: Шакиров ограничился обещанием выговора, но в итоге никаких взысканий нам не записали – я узнал об этом уже позже, спустя какое-то время, когда сам поднимал справки.

И вроде как это дело рассосалось, ушло в песок. И Прокофий, стало быть, остался при своей должности, при своём кабинете. Но хуже, куда хуже было потом следующее испытание, которое ему предстояло пройти. Он тогда ведь был директором избранным – при той системе, которая недолго, но всё же просуществовала, директоров крупных предприятий избирали, а не назначали сверху, как раньше.

И вот подошёл срок – нужно было его переизбирать. Состоялся большой партийно-хозяйственный актив, и его там форменным образом разнесли. Разнесли, что самое обидное, свои же – комбинатские люди, те, с кем он бок о бок работал не один год. Как начали ему припоминать, как начали перечислять: ты грубый, ты серый, ты сякой-разэтакий, ты не умеешь общаться, ты не считаешься с мнением коллектива… И разнесли его в пух и прах. Один выступает, потом другой в том же духе, третий подхватывает – снежный ком катится. А присутствуют, между прочим, и представители из Уфы, из вышестоящих органов – не в президиуме, но в зале, сидят, слушают, делают свои выводы.

Помню, там были ребята из обкома – молодые, дельные. Валерка был, фамилию сейчас, не вспомню, – да ещё кто-то из той же обоймы, в общем, обкомовская команда присутствовала. Наверное, были и профсоюзные представители – а как иначе, ведь это же общественные выборы, так положено. Люди были того уровня, кто по должности обязан. А вот больших, самых главных, не было. Даже не было Анатолия Прокофьевича Житяева – заведующего промышленным отделом, ключевой фигуры для таких вопросов.

Ну и, значит, сижу я в зале и чувствую: дело-то принимает оборот совсем не в ту сторону, куда следовало бы. Ещё пара таких выступлений – и всё, готовьте протокол на снятие. Рядом со мной сидит Владимир Петрович Мишенёв, заместитель директора по капитальному строительству, человек толковый и порядочный. Я к нему наклоняюсь и говорю вполголоса:

– Слушай, Володя, это же настоящее избиение, так же нельзя допускать. Прокофий, он же болеет за дело, честно и много работает, что бы там ни говорили. Я сейчас пойду выступлю.

Он кивает:

– Давай, иди, надо что-то делать.

Я взял слово, выхожу к трибуне.

– Конечно, нельзя не согласиться с той критикой, которая сегодня прозвучала в адрес Прокофия Фёдоровича. Многое из сказанного справедливо, – говорю.

Смотрю – зал вроде бы обмяк, расслабился: ага, ещё один в ту же дуду. А я, выдержав паузу, продолжаю уже совсем в другом ключе:

– Но, товарищи, вы за его поведением, за его манерами не видите, сколько за всем этим стоит трудов. Почему-то видят, когда он едет на «Волге», – вот, дескать, только катается на «Волге», барин, – а кто же тогда, спрашивается, управляет комбинатом? Кто держит всю эту махину на своих плечах? Мы столько лет работаем бок о бок, но нет ни одного года, чтобы мы не запускали новое производство. Уже вышли на экспорт, а это, между прочим, показатель совсем другого уровня. Когда мы с ним начинали работать, я был тогда ещё только главным технологом, у нас был единственный экспортный продукт – керосин в Индию. Больше ничего не было. Сто восемьдесят наименований продукции – а экспорта, считай, никакого. Я спрашиваю: это что, разве не труды? Разве не заслуги?

Зал притих. Я, чувствуя, что жму на нужную педаль, продолжаю уже с нажимом:

– Вы же сами тут работаете, а не со стороны смотрите. Где же ваш контроль за качеством, за технологическим режимом? От режима ведь всё и ведётся, все проблемы отсюда. Вы же постоянно обижаетесь, что вас премии лишают за нарушение технологического режима, а я за это дело крепко взялся, и не отступлюсь. Регламенты вы не соблюдаете, а претензии к директору предъявляете. Я считаю, что надо и на себя немножко посмотреть, прежде чем других разносить. Я думаю так: надо ему дать доработать, сколько он сам захочет, пока сам не почувствует, что устал. Вот тогда ему можно будет по-хорошему, по-человечески сказать: ладно, доброго тебе здоровья, спасибо за всё. А не гнать его сейчас, вот таким вот образом.

И вот выступление это, слава богу, всё переломило. Настроение в зале качнулось в другую сторону, начались другие голоса, поспокойнее, повзвешеннее. В итоге его оставили на следующий срок – переизбрали. А домой он в тот вечер шёл вдвоём с тем самым Владимиром Петровичем Мишенёвым. Мишенёв мне потом рассказывал:

– Слушай, ты не представляешь, как он до дома-то дошёл. Всю дорогу молчал, а потом – ты бы видел – он всю дорогу плакал. Вот так, идёт седой мужик, директор комбината, – и плачет. Не мог сдержаться.

Ладно. Приходит он на следующий день на работу – я к нему не захожу, пусть выдохнет, придёт в себя. Ещё через день захожу. Он сидит за столом, увидел меня – и надулся, отвернулся, как обиженный ребёнок. Я говорю миролюбиво:

– Ну, привет.

Он молчит-молчит, а потом бурчит из-под бровей:

– Ты неправильно выступил.

Я аж опешил:

– Почему это ты считаешь, что я неправильно выступил? Прокофий Фёдорович, если бы я правильно, по твоим меркам, выступил, ты бы сейчас в этом кресле не сидел. Ты понимаешь это или нет?



Он так повернулся, глянул на меня – и промолчал. Крыть было нечем.

Я, чтобы не задерживаться на этой ноте, перевёл разговор в деловое русло:

– У меня есть вопрос, надо решить, будем мы делать так, как я предлагаю, или не будем.

Он, всё ещё насупленный, буркнул:

– Делай, как хочешь.

– Хорошо, – говорю. Встал и ушёл.

Прошло время. Сколько – уже не помню. Заканчивается его очередной срок – то ли сам решил уйти, то ли обстановка подвела, я уже точно не скажу, – но скорее всего, он уже давно шагнул за пенсионный возраст и решил окончательно уходить. Собрал что-то вроде прощального застолья на турбазе, в узком кругу. Мне на этих проводах он подарил новую папку – красивую, кожаную. «Вот, – говорит, – будешь туда бумаги свои складывать». Такой вот жест на прощание. И как-то мы с ним так по-хорошему и расстались, без камня за пазухой. Он уехал после этого, а часть людей – из тех, что раньше держались его стороной, – подошли ко мне: понимали, что теперь работать им предстоит со мной. У нас же народ такой – быстро адаптируется, чувствует, откуда ветер дует. Ну и всё, потекла новая жизнь.

Потом, месяцев через шесть после моего вступления в должность, он приехал ко мне сам, по-стариковски, без всякой помпы. Так, поглядеть, как я справляюсь.

– Ну, как дела? – спрашивает.

– Да год закончили, – говорю. – Всё нормально.

А это было уже начало 1995 года. Я говорю:

– Четвёртый квартал 1994-го мы выполнили и задел сделали на 1995-й.

– Вот это хорошо, – кивает он одобрительно.

И тут же мне даёт несколько рекомендаций:

– Слушай, вот этого убери. И вот этого. И этого тоже убери.

Я удивился:

– Прокофий Фёдорович, а что убирать-то? Они же работают, справляются.

Он мне только:

– Потом поймёшь. Потом.

Ну ладно, думаю, поживём – увидим.

Прошло ещё какое-то время – может, месяца два. Снова приехал ко мне. Уже с другой просьбой:

– Слушай, дай мне эту «Тойоту».

У нас на комбинате «Тойоты» были – редкая по тем временам роскошь. Генеральному директору полагалась «Тойота», а я в своё время от неё отказался наотрез. Ездил на своей привычной «Волге», а «Тойоту» брал только тогда, когда нужно было ехать на какие-то дальние расстояния, где комфорт имел значение. А ту саму «Тойоту», которую он мне в своё время предлагал по должности, я отдал в служебное пользование главному технологу и заместителю по технике безопасности. Вот они днём разъезжали на ней по цехам и объектам, а я в это время работал на «Волге». А после шести часов вечера со мной работал уже УАЗик – потому что в шесть часов я никогда с работы не уходил, всегда задерживался, а случалось всякое, порой самое неожиданное. Скажет секретарь горкома, звонит мне: «Слушай, надо посоветоваться, надо поговорить». Я же не буду говорить: «Подожди, сейчас трамвай подойдёт». Тут надо срочно, тут надо быть в форме и на колёсах.

Но прошёл 1995 год, и мы с Прокофием, побывали на двух похоронах. Сашка Смородин умер – хороший был человек, до срока ушёл. И вот на поминках мы с Тюгаевым оказались за одним столом. Я там высказал положенные слова, всякие соболезнования, он тоже высказался. А потом, уже когда стали расходиться, мне тихо говорит:

– Валентин, ты знаешь, как нас с тобой развели? Мы же пять лет работали замечательно, душа в душу, а потом всё пошло наперекосяк.

Я ему прямо, без обиняков:

– Прокофий Фёдорович, меня никто не разводил. Слышишь? Меня никто не разводил. Это тебя твои халуи разводили, твоё ближайшее окружение. Я тебе одного тогда сказал убрать – ты меня послушал, убрал. А там ещё двое у тебя таких же оставалось, и они своё дело сделали.

Он замолчал, задумался. А потом, будто про себя, снова повторил, тяжело, с болью:

– Так нас развели, ****ь, так нас развели…

Вот так. А потом, спустя какое-то время, у меня умерла жена – большая, невосполнимая беда. Он позвонил, высказал своё соболезнование – искренне, по-человечески, без формальностей. Тепло позвонил, я это запомнил.

А через две недели после того звонка умер он сам.



Татарская харя



1985 год



Валентину Николаевичу Павлычеву 49 лет. Тем временем Достигнута проектная мощность цеха №38.

7 февраля 1984 года Брюс МакКэндлесс впервые совершил выход в открытый космос без страховочной привязи. 8 февраля 1984 года – запуск «Союза Т10», космонавты Леонид Кизим, Владимир Соловьёв и Олег Атьков, 3 апреля 1984 года – «Союз Т11», космонавты Юрий Малышев, Геннадий Стрекалов и индиец Ракеш Шарма, 11 июня 1985 года советский аппарат «Вега-1» запустил аэростат в атмосфере Венеры. 17 июля 1984 года – «Союз Т12», космонавты Владимир Джанибеков, Светлана Савицкая и Игорь Волк. 6 июня 1985 года – «Союз Т13», космонавты Владимир Джанибеков и Виктор Савиных. 17 сентября 1985 года – «Союз Т14», космонавты Владимир Васютин, Александр Волков, Георгий Гречко.



Есть такой город – Волгодонск. Не самый крупный, но с заметной промышленной историей. Там расположен знаменитый завод «Атоммаш», вокруг которого, собственно, город и вырос. А ещё – совсем небольшой по сравнению с гигантом химический завод, специализировавшийся на производстве стиральных порошков.

Директором этого химического завода работал уроженец Уфы – человек, прежде трудившийся на одном из уфимских предприятий. Именно там, в Волгодонске, было решено провести очередное отраслевое совещание. Наш начальник главка отличался своеобразным стилем работы: он любил устраивать подобные мероприятия не в столичных конференц;залах, а в самых разных городах, прямо на местах.

И это была отличная практика. Приехав на место, мы обязательно посещали производство – не формально, а по;настоящему: ходили по цехам, смотрели оборудование, общались с инженерами и рабочими, задавали вопросы, делились опытом. Это было по;настоящему ценное взаимодействие. В те времена каждый знал друг друга хотя бы понаслышке, а зачастую лично. И если возникала проблема, коллеги всегда помогали: подсказывали решение, делились контактами, советовали, к кому обратиться.

Мы видели реальный уровень техники, наблюдали за тем, как коллеги решают производственные задачи, перенимали интересные приёмы и технологические находки. Такой живой обмен опытом был бесценен. Сейчас, конечно, всё иначе: придёшь на предприятие, и редко кто;то захочет подробно рассказать о своих процессах, объяснить тонкости, помочь советом. Тогда же атмосфера была другой – более открытой, товарищеской, нацеленной на общее дело.

После завершения совещания нас автобусами доставили до Ростова, оттуда предстояло лететь домой. До рейса оставалось ещё немало времени, и я предложил:

– Пошли на базар. Базар – это барометр города. Сразу видно, как люди живут.

Со мной согласился Нажип Хатмуллович Валитов – человек умный, но со своим, особым характером. Он был нашим воспитанником: начал трудовой путь на Салаватском нефтехимическом комбинате в 1962;году в должности старшего инженера, потом возглавил исследовательский цех, позже стал директором опытно;исследовательского завода. К тому моменту он уже занимал пост главного инженера территориального объединения «Башнефтехимзаводы».

Мы отправились на базар, а остальные участники делегации во главе с Муртазой Губайдулловичем Рахимовым пошли гулять по городу. Прогуливаясь по торговым рядам, мы заметили продавца живой рыбы. Прямо посреди базара стояла большая цистерна, наполненная водой, а в ней плавала свежая рыба. Нажип тут же схватил меня за руку:

– Давай купим!

– Согласен, – ответил я. – Давай купим. Только вот куда её положить?

Стали искать простые мешочки. Прошли шагов десять;пятнадцать и увидели небольшую женщину, одетую в поношенную одежду. Она продавала полиэтиленовые пакеты. Мы спросили цену и опешили: она запросила сумму, от которой стало неловко. Я точно знал реальную стоимость таких пакетов, мы сами производили их в Салавате, и цены были куда скромнее.

– Ты что, – сказал я, – они столько не стоят.

Подумал, что это просто единичный случай, сейчас отойдём подальше, найдём другого продавца и купим дешевле. Мы обошли базар кругами, но других продавцов пакетов так и не обнаружили. Пришлось вернуться к той же женщине. Снова спросили цену, а она назвала сумму ещё выше, чем в первый раз. Видимо, у неё осталось всего несколько пакетов, и она решила выжать максимум. Я не выдержал:

– Тётка, да ты что?

А она вдруг вспыхнула:

– Ты, татарская харя, не даёшь мне заработать! – и продолжила в том же духе, не стесняясь в выражениях.

Я буквально онемел от такой реакции. Нажип молча смотрел на меня, не зная, что сказать. В итоге мы всё же купили пакеты, хоть и по завышенной цене. Вернулись к цистерне с рыбой, но, увы, товар уже раскупили. Рыба кончилась. Время поджимало – приближался час отлёта. Мы встретились с группой Рахимова, сели в автобус. По дороге я рассказал о наших с Нажипом злоключениях на базаре. Все в салоне разразились хохотом – кто;то даже вытирал слёзы от смеха.

С тех пор эта история стала своеобразной шуткой в нашем кругу. Куда бы я ни приходил, Муртаза Губайдуллович при виде меня тут же восклицал:

– Во, татарская харя явилась!

Или в другой раз:

– О, нацкадр пришёл!

И хотя слова звучали с усмешкой, в них не было злобы , лишь лёгкая ирония и дружеское подтрунивание.



Стопка за моё здоровье



1987 год



Валентину Николаевичу Павлычеву 51 год. Тем временем 24 января 1986 года американский «Вояджер-2» достиг Урана. В феврале 1986 года запущен первый модуль станции «Мир». 13 марта 1986 года – запуск корабля «Союз Т-15», космонавты Леонид Кизим и Владимир Соловьёв. 5 февраля 1987 года – «Союз ТМ-2», космонавты Юрий Романенко, Александр Лавейкин и сириец Мухаммед Фарис. 22 июля 1987 года – «Союз ТМ-3», космонавты Александр Викторенко и Александр Александров. 21 декабря 1987 года – «Союз ТМ-3», космонавты Владимир Титов, Мусса Манаров и Анатолий Левченко.



Однажды мне был вынесен выговор решением нашего парткома – причиной стало несоблюдение сроков реконструкции колонны на установке АВТ;4. Ситуация сложилась непростая: работы затянулись из;за целого комплекса объективных причин – перебоев с поставками комплектующих, непредвиденных технических сложностей, а также из;за кадровых проблем в подрядных организациях. Тем не менее формальное нарушение имело место, и партком счёл необходимым применить дисциплинарное взыскание.

Шли годы, страна переживала масштабные перемены, и в ходе всех этих перестроек парткомы постепенно ликвидировали. Как;то раз ко мне зашёл Сафаров, он собирался уходить на новое место работы и зашёл попрощаться.

– Ты напиши заявление, чтобы выговор;то сняли, – посоветовал он. – Не обижайся, выговоры дают и снимают…

– Не надо было давать, – ответил я. – Вы привыкли, может быть, так работать, но в этом, поверь мне, мало приятного.

Несмотря на внутреннее несогласие с самой практикой вынесения выговоров, я всё же составил соответствующее заявление – скорее из формальных соображений, чтобы закрыть этот эпизод. Сафаров в тот момент переходил на должность, которую ранее мне предлагал Рахимов – от неё я отказался, поскольку у меня были иные планы и приоритеты.

– Буду руководить комитетом по экологии, – сообщил Сафаров. – Поезжай со мной в Уфу, будем вместе бороться за окружающую среду.

– Тебе лишь бы бороться, – заметил я. – А экология – она про то, как правильно взаимодействовать живым организмам между собой и с природой. Это не про борьбу, а про гармонию.

Мои слова, судя по всему, остались для него не до конца понятными. Спустя некоторое время его комитет действительно «нагрянул» на наше предприятие с проверкой – и в результате выписал внушительный список штрафов. Чтобы разобраться в ситуации, я отправился в лабораторию на очистных сооружениях. Там начальником работал молодой человек, фамилию его, к сожалению, запамятовал. Парень был толковый, ответственный, но имел серьёзные проблемы с сердцем.

Однажды он пришёл ко мне в кабинет, вид у него был подавленный, взгляд потухший. Я сразу понял: дело не в рабочих вопросах, а в чём;то гораздо более личном и тяжёлом.

– Нужно делать операцию, – тихо сказал он.

– А кто может сделать? – спросил я.

– В Свердловске и в Израиле, – ответил он. – Но я был только в Свердловске. Они готовы провести операцию, только она платная.

Он замолчал и посмотрел на меня с немым вопросом в глазах.

– Сколько стоит? – спросил я.

Он назвал сумму. Времена тогда были непростые, финансовые возможности предприятия ограничены, но я быстро прикинул наши резервы.

– Пиши заявление, – сказал я решительно.

Я подписал необходимые документы, и операция состоялась. Она прошла настолько успешно, что в дальнейшем молодой человек мог позволить себе даже немного спиртного по праздникам. Позже мне рассказывали, что, где бы он ни оказывался в компании, первую рюмку он неизменно поднимал за моё здоровье. Этот случай, видимо, сильно повлиял на него: он стал особенно чутким к чужим проблемам и всегда был готов прийти на помощь в трудную минуту. Как;то он поделился со мной мыслью, которая, похоже, стала для него важным жизненным принципом:

– Один человек объяснил мне, что очистные сооружения должны быть в первую очередь в твоём сердце.

Мне было искренне приятно слышать такие слова. Они подтверждали мою мысль, что настоящая экология начинается не с штрафов и предписаний, а с человеческого отношения, с готовности поддержать, помочь, понять. И если мы хотим, чтобы окружающая среда становилась чище, стоит начать с очищения собственных помыслов и поступков.



Общий язык



1987 год



В Москве Герман Бочкарёв быстро зарекомендовал себя как исключительно энергичный и инициативный сотрудник. Его деятельный характер, нестандартный подход к решению задач и умение находить выход из самых сложных ситуаций не остались незамеченными руководством. Уже через пару лет плодотворной работы его кандидатуру утвердили для направления в зарубежное представительство – в Париж, во французское отделение нашей организации.

Работа за границей, как правило, сопровождается определёнными льготами – в частности, сотрудникам компенсируют расходы на питание: предоставляют бесплатные завтраки и обеды в ресторанах при дипломатических учреждениях или в специально отобранных заведениях. Эта практика существовала и в нашем представительстве. Поэтому, когда Герман прибыл в Париж и прошёл первичное оформление, его вместе с другими сотрудниками пригласили на совместный обед в один из респектабельных ресторанов в центре города.

За столом царила внешне благопристойная атмосфера: коллеги непринуждённо общались, пробовали блюда французской кухни, поднимали бокалы с вином, делали вид, что весело и непринуждённо проводят время. Но для Германа этот ритуал оказался мучительно скучным. Дело в том, что все разговоры велись исключительно на французском, а он ещё не успел в достаточной мере освоить язык. Он сидел, вежливо улыбался, изредка вставлял короткие фразы, но по;настоящему участвовать в беседе не мог. Чувство изоляции нарастало: он был среди людей, но оставался чужим.

И тут произошло нечто неожиданное. В глубине зала, за массивными колоннами, располагалась небольшая сцена. Внезапно на неё поднялся местный оркестр. Зазвучали первые аккорды – лёгкая, мелодичная французская музыка, от которой в зале сразу стало теплее и уютнее. Герман невольно заслушался. Он всегда любил музыку, умел играть на нескольких инструментах. А потом в импульсивном, почти детском по своей непосредственности порыве он поднялся из;за стола, подошёл к сцене и, стараясь быть вежливым, обратился к одному из музыкантов – саксофонисту – на чистом русском языке, но с заметным французским акцентом:

– Можно я сыграю на вашем инструменте? – спросил он, сопровождая слова выразительными жестами, чтобы смысл был понятен.

Музыкант слегка опешил, но быстро собрался и ответил, смешивая языки – его русский был далёк от совершенства, а французский акцент выдавал происхождение:

– А вы умеете?

Герман лишь кивнул в ответ.

– Возьми такую;то ноту, – предложил музыкант, желая проверить, действительно ли незнакомец владеет инструментом.

Герман без колебаний взял нужную ноту – чисто, уверенно, с ощущением полного контроля над звуком.

– Отлично! – воскликнул музыкант и предложил коллегам поддержать русского парня.

И тогда Герман заиграл. Он выбрал русскую мелодию – не слишком сложную, но душевную, с плавными переливами и тёплой, немного ностальгической интонацией. Звук наполнил зал, и постепенно все гости обратили внимание на сцену. Когда Герман закончил первую мелодию, он с улыбкой спросил у музыкантов:

– Вы такое играете?

Они поняли его с полуслова. Один из них кивнул, другой подмигнул, и уже через минуту они вместе исполнили ещё несколько композиций – то русских, то французских, то импровизированных, где смешивались мотивы разных культур. Постепенно к сцене стали подходить и другие гости ресторана. Кто;то хлопал, кто;то подпевал, а кто;то просто слушал, наслаждаясь атмосферой. Даже те коллеги Германа, которые до этого общались только между собой, теперь с интересом наблюдали за происходящим.

Так, благодаря музыке, был найден общий язык – не тот, которому учат на лингвистических курсах, а настоящий, живой, понятный всем без перевода. Игра Германа сказала больше, чем могли бы сказать слова. Музыканты улыбались, гости благодарили, а сам он чувствовал, как исчезает скованность, как растворяется барьер между «своими» и «чужими».

В тот вечер он не просто сыграл несколько мелодий – он создал момент подлинного человеческого контакта. После выступления к нему подходили люди, знакомились, предлагали встретиться снова. Что и говорить, искусство обладает удивительной силой. Оно преодолевает любые границы, снимает напряжение, объединяет людей, даже если они говорят на разных языках и выросли в разных культурах. И порой достаточно взять в руки инструмент, чтобы найти общий язык с целым миром.



Полёт «Бурана»



15 ноября 1988 года



Валентину Николаевичу Павлычеву 52 года. Тем временем 7 июня 1988 года – запуск «Союза ТМ-5», космонавты Анатолий Соловьёв, Виктор Савиных и Александр Александров. 29 августа 1988 года – «Союз ТМ-6», космонавты Владимир Ляхов, Валерий Поляков и афганец Абдул Мохманд. 15 ноября 1988 года – полёт «Бурана», положивший конец космической гонке между СССР и США.



В тот памятный вечер я, как обычно, засиделся на работе – дела не отпускали допоздна. Когда наконец переступил порог дома, часы уже показывали почти 11;вечера. После ужина, чувствуя, как усталость медленно, но верно окутывает всё тело, я с особым удовольствием устроился в кресле с чашкой горячего чая. Рядом на столе лежала свежая почта – письма, газеты, служебные записки; я неспешно просматривал их, позволяя себе короткую передышку перед сном.

Мысли уже крутились вокруг одной-единственной мечты: поскорее добраться до кровати, дать отдых своему «мозговому реактору» до самого утра. В соседней комнате работал телевизор, по доносившимся звукам я понял, что началась программа «Время». Вдруг на кухне появилась взволнованная Таня. Её лицо выражало необычайное возбуждение, глаза горели.

– Валентин, иди быстрее, посмотри, что показывают! – позвала она.

Я не сразу понял, в чём дело, и невольно встревожился. Резко поднявшись, прошёл в зал и увеличил громкость. Ещё не успев вслушаться в дикторский текст, я уже почувствовал: произошло нечто грандиозное. На экране – дрожащая съёмка издалека: огромная махина заходила на посадочную полосу.

– …Орбитальный корабль «Буран», выполнив двухвитковой полёт по орбите вокруг Земли, приземлился на посадочную полосу космодрома «Байконур». Программа испытательного пуска выполнена полностью, – прозвучало в эфире.

– Запуск состоялся в шесть часов по московскому времени, – добавила Таня, не отрывая взгляда от экрана.

На экране появилась диктор центрального телевидения Майя Сидорова. С короткой стрижкой, в свободном светлом костюме, она выглядела обворожительно. Её спокойный, уверенный голос и чёткая дикция врезались в память навсегда – настолько значимым оказалось для меня это событие.

– ЦК;КПСС, Президиум Верховного Совета и Совет Министров СССР направили приветствие всем участникам создания и осуществления запуска универсальной ракетно;космической транспортной системы «Энергия» и орбитального корабля «Буран». Подробный репортаж об этом событии будет передан в нашей программе, – объявила она.

Я взглянул на Таню. В груди разрасталось непривычное, почти детское чувство восторга.

– Ты слышала? Это же нас поздравляют!

И тут начались звонки. Один за другим – знакомые голоса в трубке повторяли одно и то же:

– Ты слышал?.. Ты слышал?.. Ты слышал?..

Разве после такого можно уснуть? Остатки сна разлетелись в мгновение ока. Юра, Герман, Вадим и тысячи других людей по всей стране звонили друг другу, поздравляли, делились эмоциями. Мы сделали это! Чувство гордости за победу Советского Союза в космической гонке наполняло душу до краёв. Это был результат многолетнего, изнуряющего, но такого вдохновляющего труда – труда, в который каждый из нас вложил частицу себя.

Мы с нетерпением ждали обещанного репортажа, и вот он наконец начался.

– Как мы уже сообщали, сегодня в шесть часов московского времени в Советском Союзе осуществлён старт универсальной ракетно;космической транспортной системы «Энергия» с кораблём многоразового использования «Буран», – прозвучал голос диктора.

Репортаж с места событий оказался по;настоящему уникальным. Впервые столь подробно освещались лётно;конструкторские испытания масштабной системы «Энергия;Буран», а также всё, что с ними связано на Земле. Из репортажа я узнал, что первая попытка запуска была предпринята ещё 29;октября, но оказалась неудачной. Однако это испытание позволило получить бесценный опыт и провести дополнительную отработку всех систем.

На экране показали «Буран» за 10;минут до старта. Вот уже ракета должна оторваться от земли. Весь полёт был запланирован в автоматическом режиме – человек не мог вмешаться в процессы, происходящие на борту. Бортовой «мозг» сам давал себе команды, проверял их исполнение, анализировал данные и принимал решения.

С любопытством я наблюдал за людьми в центре управления. Их лица были напряжены, в глазах читалась тревога. Они явно нервничали, несмотря на годы подготовки и тысячи проведённых тестов. В кадре взлетел самолёт сопровождения. Отошла переходная плата системы ориентации – именно она подвела в прошлый раз, – и начался подъём.

Космодром окутало море огня, дыма и пыли. Над этим хаосом вдруг выросло маленькое солнце и устремилось вертикально вверх. Спустя несколько минут мы увидели облака, но уже не с поверхности Земли, а сверху. На борту «Бурана» заработали телевизионные камеры, и если бы небо было чистым, мы смогли бы рассмотреть территорию почти всей страны всего за десять минут полётного времени.

Первая ступень отделилась – системы работали безупречно. Затем отделилась вторая ступень, включились двигатели «Бурана», и корабль вышел на промежуточную заданную орбиту. Лица людей, следивших за полётом, оставались всё такими же напряжёнными. Только когда Земля получила подтверждение, что «Буран» вышел на основную орбиту, по залу пронёсся вздох облегчения, а кое;где даже появились робкие улыбки.

Затем показали место, откуда была запущена ракета. Разумеется, после запуска остались разрушения: стартовый комплекс выдержал колоссальные нагрузки – температуру, давление, ударные волны. Могло быть и хуже: опасной считалась зона радиусом в пятнадцать километров.

Сообщили, что после второго витка «Буран» вошёл в плотные слои атмосферы. На экране появился самолёт сопровождения. Напряжение в зале посадочного комплекса достигло пика. МиГ;25 вёл Магомед Толбоев, а его товарищи – Римантас Станкявичюс, Урал Султанов и руководитель группы лётчиков;испытателей Игорь Волк – ждали перехвата.

На борту самолёта заработала камера, и в кадре появился орбитальный корабль «Буран». Сопровождающий МиГ подлетел ближе к орбитальному кораблю, чтобы осмотреть его состояние. Изображение стало более чётким – это свидетельствовало о том, что все наземные службы работают слаженно: передающие и приёмные станции, которые долго настраивали на Земле, успешно совмещены с телевизионными системами.

Антенны наземных локаторов быстро вращались. Орбитальный корабль «Буран» снижался над полосой и заходил на посадку, выравниваясь. Было видно, как под ним создаётся воздушная подушка. Самолёт сопровождения догонял его. Орбитальный корабль завис над полосой, начал снижаться – и вот произошло касание. «Буран», словно огромная птица, гордо задрав нос, плавно скользил по посадочной полосе, будто по реке. Корабль показали сзади: выпущены три тормозных парашюта. Через некоторое время они отстрелились, и «Буран» быстро остановился, что было удивительно для такой огромной машины.

Сейчас уже трудно вспомнить, кто после бригады обслуживания первым подбежал к «Бурану». Инженеры, техники, министры, главные конструкторы, пилоты – все обнимались и поздравляли друг друга. Сколько было улыбок! Сколько шляп, фуражек и шапок ветер унёс в степь… Это был действительно исторический момент – момент, когда тысячи людей, годами работавших в разных уголках страны, вдруг ощутили себя единым целым.

В кадре появился главный конструктор Ю.;П.;Семёнов. Он рассказал, что в течение всех этих дней категорически отказывался давать интервью, потому что наверняка бы спросили, что такое «Шаттл» и что такое «Буран».

– «Шаттл» до сих пор имел неоспоримое преимущество: он летал, – сказал он. – И вот теперь этого преимущества у американцев не стало. Более того, мы их обошли, поскольку «Буран» может летать полностью в автоматическом режиме.

Он подчеркнул второе несомненное достижение наших конструкторов: ракетоноситель и космический корабль существовали отдельно. Это позволяло доставлять в космос любые грузы массой до ста тонн и, используя автоматическую стыковку, собирать в космосе любые, даже самые массивные станции без необходимости создания более мощных ракетоносителей. Конструкторы говорили о том, что совершён первый общий шаг, но это – прорыв и начало долгого пути «Энергии» и «Бурана», которые в недалёком будущем раскроют свои возможности.

В конце сюжета снова появилась Майя Сидорова и зачитала правительственное поздравление:



– Учёным, конструкторам, инженерам, техникам, рабочим, строителям, военным специалистам, всем участникам создания и осуществления запуска универсальной ракетно;космической транспортной системы «Энергия» и орбитального корабля «Буран»!

Дорогие товарищи! Отечественная наука и техника одержала новую выдающуюся победу. Успешно выполнен испытательный запуск. Подтверждены правильность принятых инженерных и конструкторских решений, эффективность методов экспериментальной отработки и высокая надёжность всех систем этого сложнейшего комплекса.

Значительным вкладом в развитие авиационно;космической техники является создание системы автоматической посадки, надёжность которой продемонстрирована успешным завершением полёта орбитального корабля «Буран».

Запуск на околоземную орбиту корабля «Буран» и успешное его возвращение на Землю открывают качественно новый этап в советской программе космических исследований и существенно расширяют наши возможности в освоении космического пространства.

Новый успех отечественной космонавтики ещё раз убедительно продемонстрировал всему миру высокий уровень научно;технического потенциала нашей Родины.

Желаем вам, дорогие товарищи, больших творческих успехов в вашей важной и ответственной работе по созданию современной техники для мирного освоения космоса во имя прогресса, на благо нашей великой Родины и всего человечества.

Центральный комитет КПСС, Президиум Верховного Совета СССР, Совет Министров СССР



– Таня, – говорю я жене, – а ведь в этих двух словах – «участники осуществления» – заключена вся наша тридцатилетняя работа на комбинате, и в них отражены самые счастливые годы нашей жизни…

Меня переполняют эмоции – такие сильные, что тело реагирует само по себе. Мышцы напрягаются, словно в детстве, когда я, затаив дыхание, стоял в воротах и ждал удара по мячу. Тогда всё зависело от меня: одно неверное движение – и гол. Сейчас ощущение похожее: будто вся прожитая жизнь вдруг сошлась в одной точке, в этом мгновении. На глаза наворачиваются слёзы, горло перехватывает, словно мне не хватает воздуха. Хочется вдохнуть глубже, но не получается – эмоции сжимают грудь, не дают дышать ровно. Я чувствую, как внутри поднимается волна благодарности, гордости, нежности… всего сразу.

В моей памяти, словно кадры старой киноплёнки, мелькают образы из прошлого – один за другим, без порядка, без логики, но с удивительной чёткостью. Вот голуби – один за другим – взлетают в чистое, безоблачное небо. Их крылья блестят на солнце, а я, маленький, заворожённо слежу за ними, мечтая когда;нибудь тоже подняться так высоко. Рядом – растерянная мама, с ужасом взирающая на мокрого с головы до ног Славку. А вот рыбак на берегу пруда – в восторге бегает с пойманной щукой, размахивает ею, кричит что;то радостное. Его лицо светится счастьем, и это счастье передаётся всем вокруг. Отец, нахмурившись, просматривает мой дневник. В его глазах – неодобрение, но я знаю: он просто хочет, чтобы я стал лучше. И я стараюсь изо всех сил. Татьяна на катке – лёгкая, грациозная, нарезает круги, смеётся. Её шарф развевается, а я стою у бортика и не могу оторвать взгляда. Я сам – в комнате с баяном. Растягиваю меха, выжимаю из инструмента первые, неуверенные звуки. Но мне нравится чувствовать, как музыка рождается в моих руках. Потом другое: я осторожно придерживаю ватман на оконном стекле и аккуратно, с трепетом, срисовываю чужой чертёж. Кончик языка прикушен от напряжения, карандаш дрожит, но я стараюсь не ошибиться. Перьевая ручка Мусабекова зависает над моей зачёткой. Он смотрит на меня строго, но в глазах – одобрение. Я сдал. Я справился. Мы с Таней – молодые, взволнованные – спешим к дверям загса. В руках – букеты, а в сердцах – восторг. Мы не знаем, что нас ждёт, но знаем точно, что хотим быть вместе. Березовский по;отечески что;то объясняет мне в операторной. Его голос спокойный, уверенный, и от этого мне становится легче. Я понимаю: если он рядом, всё будет хорошо. Юра Чистяков колдует над технологической схемой опытной установки. Его пальцы быстро бегают по листу, рисуют стрелки и знаки. Он увлечён, он живёт этим. Недовольный Сисин нервно отшвыривает от себя документы, и они летят ко мне через весь длинный стол. Я ловлю их, улыбаюсь – он ворчит, но я знаю: это просто его способ выражать эмоции. Гера Бочкарёв яростно выдувает из своего саксофона невероятные музыкальные кульбиты. Звук рвётся наружу, заполняет пространство, заставляет сердце биться чаще. Муж и жена Головановы показывают на приборы и крутят пальцем у виска. Они не верят, что это работает, но оно работает – вопреки всему. Охранник ведёт меня под прицелом через весь комбинат. Я не боюсь, но адреналинчик всё же зашкаливает. Я смотрю в окошко реактора и вижу, как появляются первые капли продукта. Они падают медленно, будто не веря, что наконец;то родились. Я задерживаю дыхание – и вот они, первые, долгожданные. Счастливый Сисин поднимает рюмку за успешное решение государственной задачи. В его глазах – гордость, в улыбке – облегчение. Мы сделали это. И снова Татьяна – обнимает меня и говорит: «Мы прошли с тобой через всё это… Неужели финал?»

И небывалая доселе нежность охватывает меня. Я целую жену – долго, бережно, словно хочу передать ей всё, что накопилось в душе за эти годы.

– Это всё ты, – шепчу я. – Всё вынесла, всё стерпела. Растила детей и ждала – ждала долгие годы, чтобы когда;нибудь можно было наконец забыть про работу и просто жить друг для друга – свободно и беспечно, как голубь с голубкой, заботясь только друг о друге.

Смотрю на жену и понимаю: сейчас мы думаем об одном и том же. О том, что вся эта ежедневная напряжённая работа – на благо Родины, на будущее наших детей – и была настоящей жизнью. И другой жизни нам не нужно.

Завидуйте нам, потомки. Немногим людям удаётся испытать такое счастье, какое испытали мы. Наше счастье быть частью чего;то большого, важного. И пусть наши имена остались неизвестными. Это понятно – производство было засекреченным, и многие наши достижения так и не попали в учебники. Но это неважно. Потому что радость общей победы тысячекратно сильнее личных достижений. Потому что мы знали, что работаем не ради славы, а ради будущего. Ради тех, кто придёт после нас. Возможно, именно в этом путь к единению и целостности мира.