Король в желтом. Девица д И

Роберт Уильям Чемберс


КОРОЛЬ В ЖЁЛТОМ


Предисловие переводчика к новелле «Девица д’И»

Часть 1. Временная петля Финистера и ловушка куртуазного морока

Штурм пятого произведения Роберта Чемберса — новеллы «Девица д’И» (1895) — переносит наше критическое издание из удушливого, гниющего Манхэттена в дикие, первозданные пустоши бретонского Финистера. Если в «Жёлтом Знаке» оккультная зараза Каркозы материализовалась через биологический распад и клиническую гангрену холста, то здесь Чемберс совершает куда более тонкий метафизический маневр. Он исследует феномен искривления временных пластов, завязывая историю в глухую эсхатологическую петлю.

Главной ловушкой для американского путешественника Филиппа становится не сама затерянная в туманах пустошь, а его собственный сытый, циничный рационализм девятнадцатого века. Сталкиваясь с живым, дышащим Средневековьем, Филипп до самого конца отказывается верить в реальность происходящего. Вся его светская логика, воспитанная на салонных пошлостях Нью-Йорка, пасует перед суровым кодексом рыцарской чести. Когда Жанна д'И болезненно реагирует на его дежурный комплимент о «жестокости женщин», Филипп трусливо прячется за концепцию «ложных друзей переводчика», списывая всё на трудности французского синтаксиса. Он слеп к очевидным материальным маркерам провала во времени: от средневековых головных уборов и латных рукавиц до мёртвого моста, который с натужным скрипом поднимается за его спиной, навсегда отрезая путь назад.

Часть 2. Теология загона и Хастур в охотничьем клобучке

Вторым важнейшим смысловым узлом новеллы, полностью очищенным нами от многолетних переводческих наслоений, становится детальное описание соколиной охоты. Чемберс, будучи ювелирным мастером предметного реализма, обрушивает на читателя лавину подлинной терминологии из трактатов Столетней войны. Жанна д'И изъясняется на изысканном профессиональном жаргоне, классифицируя птиц на «благородных» и «низких» не из прихоти, а согласно строгому феодальному уставу.

Но эта орнитологическая точность — лишь фасад для куда более жуткого, сакрального процесса. Диалог героев у ручья, где Жанна объясняет правила приручения дикого сокола (hagard), через вымаривание голодом (p;t) и подчинение воли, превращается в изощрённый, глубоко эротичный протокол духовного пленения самого Филиппа. Герой с готовностью принимает этот морок, добровольно заявляя: «Я уже укрощён, на мне опутенки и бубенцы».

Именно здесь Чемберс делает свой самый разящий, оккультный ход. Одним из безмолвных пикеров, таскающих круглый каркас для ловчих птиц, оказывается Хастур. Сущность космического масштаба, древний дух пустоты и безумия, здесь низведена до роли верного слуги-егеря. Хастур водит американца кругами по застывшему времени, затягивая кожаный должик на шее жертвы под звенящий аккомпанемент соколиных бубенцов. Весёлая охотничья кантилена, которую напевает Жанна, оборачивается зловещей метафорой загонной охоты за человеческой душой.

Часть 3. Смертельный укус реальности и трибунал вечности

Развязка новеллы бьёт наотмашь, мгновенно срывая с Финистера фальшивый ориентальный блеск куртуазной сказки. Столкновение двух времён — американского девятнадцатого века и бретонского шестнадцатого — разрешается через грубый, смертоносный контакт с природой. Серая гадюка, выползшая на раскалённый валун, становится физическим палачом этой иллюзии. Символично, что Жанна изначально называет рептилию безобидным ужом (une couleuvre), пытаясь удержать Филиппа внутри безопасного сна, но чёрный V-образный знак на шее твари выносит окончательный приговор.

Рассеивание морока обставлено Чемберсом с беспощадной теологической строгостью. Филипп просыпается не в уютной постели замка, а среди гнилой сорной травы и осыпающихся руин, сквозь которые три сотни лет прорастали вековые деревья. Крушение его разума завершается у подножия полуразрушенной католической святыни Матери Скорбей (Mater Dolorosa). Изваянный в холодном камне лик Девы Марии фиксирует абсолютную победу вечности над мимолётным человеческим эгоизмом.

Надпись на плите, датированная 1573 годом, выстраивает непреодолимую стену. Жанна д'И мертва уже три столетия. Филипп любил труп истории, упиваясь призрачным эхо ушедшей эпохи. Но Чемберс не был бы великим декадентом, если бы оставил финал сухим историческим уроком. Тёплая, благоухающая женская перчатка, забытая на ледяном надгробии шестнадцатого века, — это финальный, сокрушительный прорыв запредельного ужаса в реальный мир. Прошлое не просто затянуло героя в свой колодец, оно оставило свой физический след, доказывая, что от этой встречи у Филиппа не осталось даже надежды на спасение. Его душа навсегда заперта на пустошах, где законы Бога и времени были аннулированы Королём в жёлтом.

Часть 4. Синдром Филиппа и три века геополитического анабиоза

Финальный аккорд «Девицы д’И» с её тёплой перчаткой на ледяной плите 1573 года — это не просто изящный готический фокус. Из сегодняшнего дня, из эпицентра тектонических сдвигов, этот образ читается как безжалостный диагноз современному западному сознанию. Филипп — это идеальный архетип сытого, высокомерного и абсолютно слепого американского глобализма, который упрямо пытается навязать свои плоские салонные правила живому, глубокому и опасному историческому пространству.

Столкнувшись с иной культурой и вековыми устоями, ментальный турист Филипп видит в них лишь этнографический аттракцион, «местные причуды» и карнавал, устроенный ради его развлечения. Это прямое отражение сегодняшней колониальной логики Вашингтона, который смотрит на суверенные цивилизации как на застывшие декорации, обязанные играть по его сценарию. Современный Запад болен «синдромом Филиппа»: он искренне убеждён, что может безнаказанно входить в чужие «заколдованные пустоши», переписывать чужую историю и диктовать свои сиюминутные правила куртуазности там, где законы веками ковались кровью и железом.

Но история — это не декорация. Это дикая, смертоносная бретонская гадюка, которая до поры до времени греется на тёплом солнце. Попытка Запада покровительственно «рассмотреть» или подчинить себе этот древний организм неизбежно заканчивается роковым укусом. Морок «конца истории» и иллюзия вечного глобального доминирования лопаются в один миг.

Очнувшись от сомнамбулического сна, сегодняшний ошарашенный западный обыватель с ужасом обнаруживает себя не в сытом «саду цивилизации», а на пепелище собственных иллюзий — среди осыпающихся руин международного права и институтов власти, сквозь которые безжалостно проросли тектонические деревья многополярного мира. Тёплая перчатка на гробовой плите — это последнее предупреждение цивилизации Филиппов: заигрывание с чужим прошлым и попытка приватизировать чужую память всегда заканчиваются трибуналом вечности. Прошлое нельзя обмануть, его можно только разбудить — и тогда оно заберёт тебя целиком, оставив на ледяном надгробии лишь тлеющий след твоей былой гордыни.




ДЕВИЦА Д’И


«Mais je croy que je
Suis descendu on puiz
Tenebreux onquel disoit
Heraclytus estre Verit; cach;e.» [^107]
________________________________________
[^107]:
«Но сдаётся мне, что я
Сошёл в тот мрачный колодец,
В коем, говаривал Гераклит,
Скрыта Истина.»
Эпиграф представляет собой цитату на среднефранцузском языке из романа Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» (глава XXXVI Третьей книги «Продолжение ответов философа Труйягана»). Эти слова произносит Панург, когда путаные ответы философа погружают его в ментальный тупик. Помещение этой фразы в начало новеллы — намёк автора на то, что главный герой Филипп, заблудившись на бретонских пустошах, сходит в метафизический «колодец» искривлённого времени, где истина сокрыта слишком глубоко.
________________________________________

THE DEMOISELLE D’YS.

Три вещи непостижимы для меня,
И четырёх я не понимаю:
Пути орла в небесах, пути змея на скале,
Пути корабля среди моря и пути мужчины к девице. [^108]

________________________________________
[^108]: Чемберс дословно цитирует Ветхий Завет — Книгу притчей Соломоновых (Глава 30, стихи 18–19). Этот библейский эпиграф задаёт глубокий мистический тон всей новелле, выстраивая параллель между непостижимыми силами природы и загадкой человеческой любви. Финальный образ «пути мужчины к девице» становится прямым пророчеством о роковой встрече американца Филиппа с прекрасной Жанной д’И на затерянных бретонских пустошах, где законы привычного мира и времени перестают действовать.
________________________________________


I

Полное, давящее безмолвие этого пейзажа начало оказывать на меня свое действие; я присел, чтобы здраво оценить свое положение и, если возможно, восстановить в памяти хоть какой-то ориентир, который помог бы мне выбраться из этого места. Если бы я только смог снова отыскать океан, всё стало бы ясно, ведь я знал, что с утесов можно увидеть остров Груа.

Я положил ружье и, опустившись на колени за скалой, раскурил трубку. Затем я взглянул на часы. Было уже почти четыре часа. С самого рассвета я, должно быть, забрел очень далеко от Керселека.

Стоя накануне на утёсах ниже Керселека вместе с Голвеном и глядя на мрачные пустоши, в которых я теперь заблудился, эти низины казались мне ровными, точно луг, тянущийся до самого горизонта; и хотя я знал, насколько обманчиво расстояние, я и представить не мог, что то, что из Керселека виделось всего лишь травянистыми ложбинами, окажется огромными долинами, заросшими дроком и вереском, а то, что казалось рассыпанными валунами, в действительности было громадными гранитными скалами.

«Это дурное место для чужака, — сказал старый Голвен; — вам бы лучше взять проводника»; а я ответил: «Я не заблужусь». Теперь, когда я сидел там и курил, а морской ветер дул мне в лицо, я знал, что заблудился. Со всех сторон простиралась пустошь, покрытая цветущим дроком, вереском и гранитными валунами. В поле зрения не было ни единого дерева, не говоря уже о доме. Спустя какое-то время я поднял ружьё и, повернувшись спиной к солнцу, снова побрёл дальше.

Было мало толку следовать за любым из шумных ручьёв, которые то и дело пересекали мой путь, ибо вместо того, чтобы впадать в море, они текли вглубь страны, к заросшим тростником заводям в низинах пустоши. Я шёл вдоль нескольких, но все они привели меня к болотам или тихим маленьким прудам, из которых с писком выскакивали бекасы, в экстазе испуга кружа в воздухе. Я начал чувствовать усталость, и ружьё натирало мне плечо, несмотря на двойные накладки. Солнце опускалось всё ниже и ниже, сияя вровень с жёлтым дроком и болотными лужами.

Когда я шёл, моя собственная гигантская тень вела меня вперёд, казалось, удлиняясь с каждым шагом. Дрок скрежетал по моим гетрам, трещал под ногами, осыпая бурую землю цветами, а заросли сгибались и волновались вдоль моей тропы. Из пучков вереска дикие кролики устремлялись прочь сквозь папоротник-орляк, а среди болотной травы я слышал сонное кряканье дикой утки. Один раз лиса перебежала мне дорогу, и снова, когда я наклонился, чтобы напиться из бегущего ручья, цапля тяжело захлопала крыльями, взлетая из камыша прямо подле меня. Я повернулся, чтобы взглянуть на солнце. Казалось, оно коснулось края равнины. Когда, наконец, я решил, что продолжать путь бесполезно и что я должен примириться с мыслью провести на пустоши по меньшей мере одну ночь, я рухнул на землю, совершенно измотанный. Вечерний солнечный свет наискось согревал моё тело тёплыми лучами, но морские ветры начали подниматься, и я почувствовал, как сырость пробирает меня сквозь промокшие охотничьи сапоги. Высоко над головой кружили и метались чайки, подобные обрывкам белой бумаги; с какого-то далёкого болота донёсся одинокий крик кроншнепа. Мало-помалу солнце погрузилось в равнину, и зенит окрасился багрянцем заката. Я наблюдал, как небо менялось от бледнейшего золота к розовому, а затем к тлеющему огню. Облака мошек плясали надо мной, а высоко в спокойном воздухе ныряла и парила летучая мышь. Мои веки начали слипаться. Затем, когда я стряхнул дремоту, внезапный треск среди орляка заставил меня встрепенуться. Я поднял глаза. Большая птица зависла, трепеща в воздухе прямо перед моим лицом. На мгновение я застыл, не в силах пошевелиться; затем что-то промелькнуло мимо меня в папоротниках, и птица взмыла вверх, крутанулась и тяжело рухнула прямо в чащу.

В мгновение ока я был на ногах, вглядываясь сквозь дрок. Из куста вереска неподалёку донёсся звук борьбы, а затем всё стихло. Я шагнул вперёд, держа ружьё наизготовку, но когда подошёл к вереску, ствол сам собой опустился, и я замер недвижимый в безмолвном изумлении. На земле лежал мёртвый заяц-русак, а на зайце стоял великолепный сокол, вонзив один коготь в шею существа, а другой прочно зафиксировав на его обмякшем боку. Но что меня поразило, так это не само зрелище сокола, сидящего на своей добыче. Это я видел уже не раз. Дело было в том, что сокол был снабжён своего рода поводком у обоих когтей, и с этого поводка свисал круглый кусочек металла, похожий на бубенец. [^109]

________________________________________
[^109]: В оригинале Чемберс использует редкое охотничье словосочетание «leash about both talons» и точное сравнение «like a sleigh-bell». Это важнейшая деталь: перед нами не дикий хищник, а дрессированная ловчая птица из ушедшей эпохи средневекового рыцарства, вынырнувшая из временно;го кармана Финистера. Бубенец на поводке — первый металлический звук чужого, застывшего прошлого, который вторгается в реальность Филиппа. — Прим. ред.
________________________________________

Птица устремила на меня свои свирепые жёлтые глаза, а затем наклонилась и вонзила изогнутый клюв в добычу. В то же мгновение в вереске послышались поспешные шаги, и девушка выбежала на поляну прямо передо мной. Не удостоив меня даже взглядом, она подошла к соколу и, подсунув руку в перчатке ему под грудь, подняла его с добычи. Затем она ловко набросила на голову птицы маленький клобучок и, удерживая её на своей латной рукавице, наклонилась и подобрала зайца.

Она обвила шнур вокруг лап животного и закрепила конец ремня у себя на поясе. Затем она повернула назад, собираясь уходить сквозь чащу. Когда она проходила мимо, я приподнял кепи, и она ответила на моё приветствие едва заметным кивком. Я был так изумлён, так поглощён представшим передо мной зрелищем, что мне и в голову не пришло, что здесь было моё спасение. Но когда она начала удаляться, я вспомнил, что если не хочу провести эту ночь на ветреной пустоши, мне лучше без промедления заговорить с ней. При первых же моих словах она замялась, и когда я шагнул к ней, мне показалось, что в её прекрасных глазах мелькнул испуг. Но когда я смиренно объяснил своё незавидное положение, её лицо вспыхнуло, и она посмотрела на меня с недоумением.

— Неужели вы пришли из Керселека? — повторила она.

В её сладком голосе не было и следа ни бретонского выговора, ни какого-либо иного акцента, который был бы мне знаком, и всё же в нём звучало нечто такое, что я, казалось, уже слышал прежде — что-то старинное и неуловимое, как мотив старой песни.

Я объяснил, что я американец, незнаком с Финистером и охочусь здесь исключительно ради собственного удовольствия.

— Американец, — повторила она в тех же изысканных музыкальных тонах. — Я никогда прежде не видела американцев.

На мгновение она замолчала, а затем, посмотрев на меня, сказала:

— Если бы вы шли всю ночь, вы и тогда не смогли бы добраться до Керселека теперь, даже имей вы проводника.

Это известие было малоприятным.

— Но, — начал я, — если бы я только мог найти какую-нибудь крестьянскую хижину, где мне дали бы перекусить и укрыться от непогоды.

Сокол на её запястье захлопал крыльями и затряс головой. Девушка погладила его глянцевую спинку и взглянула на меня.

— Оглянитесь вокруг, — мягко сказала она. — Видите ли вы край этих пустошей? Посмотрите на север, юг, восток, запад. Видите ли вы хоть что-нибудь, кроме вереска и орляка?

— Нет, — ответил я.

— Пустошь дика и заброшена. В неё легко войти, но порой те, кто входят, никогда её не покидают. Здесь нет крестьянских хижин.

— Что ж, — сказал я, — если вы укажете мне, в каком направлении лежит Керселек, завтра мне по крайней мере не придётся возвращаться назад дольше, чем я шёл сюда.

Она снова посмотрела на меня с выражением, похожим на жалость.

— Ах, — промолвила она, — прийти сюда легко, и это занимает часы; уйти же отсюда — совсем иное, и это может занять века. [^110]

________________________________________
[^110]: «to come is easy and takes hours; to go is different—and may take centuries.» — Центральная, разящая фраза всей новеллы, запускающая тему искривления временных пластов. Чемберс через уста Жанны д’И прямо заявляет, что Филипп переступил незримую черту и провалился в прошлое Бретани. Контраст между обыденным «американец, охочусь ради удовольствия» и этим средневековым, фатальным «может занять века» обнажает метафизическую ловушку, в которую угодил герой. — Прим. ред.
________________________________________

Я уставился на неё в изумлении, но решил, что ослышался. Затем, прежде чем я успел заговорить, она достала из-за пояса свисток и подула в него.

— Садитесь и отдохните, — сказала она мне; — вы проделали долгий путь и устали.

Она подобрала свои плиссированные юбки и, жестом приказав мне следовать за ней, изящно двинулась сквозь дрок к плоской скале, лежавшей среди папоротников.

— Они сейчас будут здесь, — сказала она и, присев на одном конце скалы, жестом пригласила меня сесть на другой край. Закатный багрянец в небе уже начинал блекнуть, и одинокая звезда слабо мерцала сквозь розовую дымку. Длинный, колеблющийся треугольник водоплавающих птиц потянулся на юг над нашими головами, а с болот доносились призывные крики ржанок.

— Они очень красивы — эти пустоши, — тихо промолвила она.

— Красивы, но жестоки к чужакам, — ответил я.

— Красивы и жестоки, — повторила она задумчиво, — красивы и жестоки.

— Совсем как женщина, — глупо сморозил я.

— О! — вскрикнула она, у неё перехватило дыхание, и она посмотрела на меня. Её тёмные глаза встретились с моими, и мне показалось, что она разгневана или испугана.

— Совсем как женщина, — повторила она вполголоса, — как жестоко так говорить! — Затем, после паузы, словно разговаривая вслух сама с собой: — Как жестоко с его стороны так говорить.

Я не знаю, какие извинения я пытался принести за свою глупую, хотя и безобидную фразу, но я знаю, что она показалась настолько встревоженной, что я начал думать, будто сам того не зная сказал что-то ужасное, и с ужасом вспомнил о ловушках и капканах, которые французский язык расставляет для иностранцев [^111]. Пока я пытался представить, что же я мог такое сказать, со стороны пустоши донёсся гул голосов, и девушка поднялась на ноги.

________________________________________
[^111]: «...pitfalls and snares which the French language sets for foreigners.» — Филипп, будучи американцем, искренне убеждён, что они говорят по-французски, и списывает реакцию девушки на трудности перевода и ложные друзья переводчика. Это великолепный психологический штрих Чемберса: герой до последнего пытается рационализировать происходящее, не осознавая, что они изъясняются на старинном бретонском или среднефранцузском наречии, а его светское сравнение женщины с жестокой пустошью оскорбило строгий кодекс куртуазной чести средневековой девицы. — Прим. ред.
________________________________________

— Нет, — сказала она с тенью улыбки на бледном лице, — я не приму ваших извинений, месье, но я должна доказать, что вы не правы, и это будет моей местью. Смотрите. Сюда идут Хастур и Рауль.

Два человека выросли в сумерках. У одного за плечами был мешок, а другой нёс перед собой обруч, точь-в-точь как официант несёт поднос. Обруч был закреплён ремнями на его плечах, и по краю этого круглого каркаса сидели три сокола в клобучках, экипированные звенящими бубенцами. Девушка подошла к сокольничему и быстрым движением запястья пересадила своего сокола на обруч, где он проворно боком перебрался и устроился среди своих собратьев, которые затрясли головами в клобучках и взъерошили перья, отчего опутенки с бубенцами снова зазвенели. Другой человек шагнул вперёд и, почтительно поклонившись, забрал зайца и опустил его в охотничий мешок.

— Это мои пикеры [^112], — сказала девушка, поворачиваясь ко мне с мягким достоинством. — Рауль — хороший сокольничий, и когда-нибудь я сделаю его великим ловчим. Хастур же просто несравненен [^113].

________________________________________
[^112]: В оригинале Чемберс использует аутентичный французский термин «piqueurs» (пикеры), обозначающий загонщиков, егерей и помощников на верховой псовой или соколиной охоте, в чьи обязанности входило вспугивать дичь и носить снаряжение. Введение французской охотничьей терминологии прямо посреди английского повествования — ещё один маркер «возврата» к аутентичной атмосфере старой бретонской знати, бережно сохранённый в нашем издании.

[^113]: «Hastur is incomparable.» — Первое сквозное явление имени Хастур в этой новелле, мгновенно прошивающее текст оккультным кодом Каркозы. Примечательно, что здесь Хастур материализуется не как абстрактное божество или далёкое созвездие, а как безмолвный, верный слуга-охотник девицы д’И. Чемберс виртуозно размывает границы: сущность космического масштаба или древний дух пустоши носит охотничий каркас для соколов, водя американца Филиппа кругами по застывшему времени. — Прим. ред.
________________________________________

Двое безмолвных мужчин почтительно поприветствовали меня.

— Разве я не говорила вам, месье, что должна доказать вашу неправоту? — продолжила она. — Стало быть, моя месть в том, что вы окажете мне любезность, приняв пищу и кров в моём собственном доме.

Прежде чем я успел ответить, она заговорила с сокольничими, которые мгновенно двинулись через вереск, и грациозным жестом пригласила меня следовать за ней. Я не знаю, дал ли я ей понять, насколько глубоко я был благодарен, но она, казалось, благосклонно слушала меня, пока мы шли по покрытому росой вереску.

— Вы очень устали? — спросила она.

В её присутствии я совершенно забыл о своей усталости и так ей об этом и сказал.

— Не кажется ли вам, что ваша галантность немного старомодна? — спросила она; и когда я посмотрел на неё, смущённый и пристыженный, она тихо добавила: — О, мне это нравится, я люблю всё старомодное, и так приятно слышать, как вы говорите столь милые вещи.

Пустошь вокруг нас теперь была очень тихой под своим призрачным покровом тумана. Ржанки прекратили свои призывы; сверчки и все мелкие твари в полях молчали, пока мы проходили мимо, и всё же мне казалось, будто я слышу, как они снова подают голоса далеко позади нас. Вырвавшись вперёд, двое высоких сокольничих шагали через вереск, и слабый перезвон соколиных бубенцов доносился до нашего слуха далёким бормочущим перестуком.

Внезапно великолепная гончая выскочила из тумана впереди, за ней другая и ещё одна, пока добрых полдюжины или больше не принялись прыгать и скакать вокруг девушки подле меня. Она ласкала и успокаивала их своей рукой в перчатке, обращаясь к ним старинными терминами, которые, как я вспомнил, встречались мне в старых французских манускриптах [^114].

________________________________________
[^114]: «...speaking to them in quaint terms which I remembered to have seen in old French manuscripts.» — Очередной важнейший маркер «возврата» к подлинной хронологии. Девица д’И отдаёт команды гончим не на современном французском языке девятнадцатого века, а использует архаичные средневековые охотничьи приказы и кличи (вроде тех, что содержатся в знаменитой «Книге об охоте» Гастона Феба XIV века). Филипп, будучи образованным американцем, узнаёт эти слова по старинным рукописям, но его разум всё ещё отказывается верить, что перед ним живое Средневековье. — Прим. ред.
________________________________________

Затем соколы на обруче, который нёс сокольничий впереди, начали бить крыльями и кричать, и откуда-то из-за пределов видимости над пустошью поплыли звуки охотничьего рога. Гончие умчались прочь от нас и скрылись в сумерках, соколы хлопали крыльями и верещали на своём насесте, а девушка, подхватив мотив рога, принялась напевать. Чистым и сочным её голос звучал в ночном воздухе.

«Chasseur, chasseur, chassez encore,

Quittez Rosette et Jeanneton,

Tonton, tonton, tontaine, tonton,

Ou, pour, rabattre, d;s l’aurore,

Que les Amours soient de planton,

Tonton, tontaine, tonton.» [^115]

________________________________________
[^115]:
«Охотник, охотник, преследуй и вновь,
Оставь ты Розетту, забудь Жаннетто;н,
Тонто;н, тонто;н, тонтэ;н, тонто;н,
Иль чтоб согнать дичь на рассвете,
Пускай Амуры встанут на посту,
Тонто;н, тонтэ;н, тонто;н».

Французский текст представляет собой старинную охотничью песню-кантилену. Припев («Тонтон, тонтэн...») имитирует ритмичные звуки охотничьего рога. Эта песня введена Чемберсом не случайно: весёлый мотив маскирует зловещую метафору — в этот самый момент невидимые силы уже начали загонную охоту на душу самого Филиппа, угодившего в ловушку времени. — Прим. ред.
________________________________________

Пока я слушал её прелестный голос, серая масса, которая стремительно разрасталась, становилась всё более отчётливой впереди, и рог радостно затрубил сквозь шум гончих и соколов. Факел мерцал у ворот, свет лился сквозь открывающуюся дверь, и мы ступили на деревянный мост, который задрожал под нашими ногами и с приглушённым скрипом и натугой поднялся за нами, когда мы миновали ров и вошли в небольшой каменный двор, обнесённый стенами со всех сторон. Из открытого дверного проёма вышел человек и, склонившись в приветствии, поднёс кубок девушке подле меня. Она взяла кубок, прикоснулась к нему губами, а затем, опустив его, повернулась ко мне и тихо произнесла: «Добро пожаловать».

В этот момент один из сокольничих подошёл с другим кубком, но прежде чем передать его мне, поднёс его девушке, которая отпила из него. Сокольничий сделал жест, чтобы принять его назад, но она на мгновение замешкалась, а затем, шагнув вперёд, протянула кубок мне своими собственными руками. Я почувствовал, что это акт необычайной благосклонности, но едва понимал, чего от меня ждут, и не сразу поднёс его к губам. Девушка густо покраснела. Я понял, что должен действовать быстро.

— Мадемуазель, — произнёс я запинаясь, — чужестранец, которого вы спасли от опасностей, коих он, возможно, никогда не осознает, осушает этот кубок за самую благородную и прелестную хозяйку Франции.

— Во имя Его, — прошептала она, крестясь, пока я осушал кубок. Затем, шагнув в дверной проём, она повернулась ко мне с изящным жестом и, взяв мою руку в свою, повела меня в дом, повторяя снова и снова: «Добро пожаловать, вам действительно очень рады в замке д’И».


II

Я ПРОСНУЛСЯ на следующее утро под звуки рога, звучавшие в моих ушах, и, выскочив из старинной постели, подошёл к зашторенному окну, где солнечный свет просачивался сквозь маленькие глубоко посаженные стёкла. Рог смолк, едва я выглянул во внутренний двор внизу.

Человек, который вполне мог быть братом тех двух сокольничих, что я видел накануне вечером, стоял посреди своры гончих. Изогнутый рог был закреплён у него за спиной, а в руке он держал длинный хлыст-арапник. Собаки скулили и тявкали, кружа вокруг него в предвкушении; во внутреннем дворе, обнесённом стенами, также слышался топот коней.

— В седло! [^116] — крикнул голос по-бретонски, и со стуком копыт двое сокольничих с соколами на запястьях въехали во двор прямо к гончим. Затем я услышал другой голос, который заставил кровь запульсировать в моём сердце: — Пириу Луи, хорошенько веди гончих и не жалей ни шпор, ни хлыста. Вы, Рауль и Гастон, следите, чтобы наш перепелятник не выказал себя глупым гнездарём, и если, по вашему разумению, так будет лучше, дайте птице награду для поощрения. Обучать на воздухе перелинявшего сокола, что на запястье у Хастура, не составит труда, но ты, Рауль, можешь обнаружить, что управлять этим пойманным на воле дикарем вовсе не так просто. Дважды на прошлой неделе он яростно срывался и упускал добычу, хотя он и привычен к приманке-вабилу. Птица ведёт себя как глупый слёток, прыгающий по веткам. Кормить дикого сокола не так-то просто! [^117]

________________________________________
[^116]: Бретонский призыв к началу охоты и посадке в седло (соответствует английскому «Mount!» — «По коням!» или «В седло!»).

[^117]: Жанна использует профессиональный средневековый французский жаргон сокольничих (из трактатов XIV-XV вв.). Чтобы вернуть оригинальный смысл, мы сохранили слова автора курсивом. Здесь epervier — перепелятник; niais — гнездарь (птица, взятая из гнезда); faites courtoisie a l’oiseau — дать птице награду (своеобразное поощрение); jardiner un oiseau — вынашивать/обучать птицу на воздухе; mue — перелинявший сокол; hagard — дикарь (взрослый сокол, пойманный на воле); foamed au vif (искаж. франц.) — яростно сорвался; beccade — заклёв/добыча; leurre — вабило (приманка); branchier — слеток (молодая птица, прыгающая по ветвям); paitre un hagard n’est pas si facile — кормить дикого сокола не так-то просто. — Прим. ред.
________________________________________

Я что, грезил наяву? Старинный язык соколиной охоты, о котором я читал в жёлтых манускриптах, — старый забытый французский язык Средневековья звучал в моих ушах, пока лаяли гончие, а соколиные бубенцы звенели аккомпанементом к топоту коней. Она снова заговорила на этом сладостном забытом языке:

— Если вы предпочтёте привязать кожаный поводок-должик и оставить этого дикаря на чурбаке, Рауль, я ничего не скажу; ибо жалость портить столь прекрасный день охоты с плохо обученным соколом-первогодком. Вымаривать птицу, снижать её вес — это, возможно, наилучший путь. Это укрепит её выносливость. Я, пожалуй, поспешила с птицей. Требуется время, чтобы пройти тренировки на шнуре и упражнения с выпуском живой дичи. [^118]

________________________________________
[^118]: Продолжение охотничьего монолога Жанны: longe — должик (кожаный поводок); au bloc — на чурбаке/насесте; sors — сокол первой осени (не линявший); essimer, abaisser — вымаривать, снижать вес птицы (охотничий прием для послушания); ;a lui donnera des reins — это укрепит его спину (сделает выносливее); а la fili;re — на шнуре; d’escap — тренировочные выпуски живой дичи; Autourserie — искусство охоты с ястребами. — Прим. ред.
________________________________________


Тогда сокольничий Рауль склонился в своих стременах и ответил: — Если такова воля мадемуазель, я оставлю ястреба.

— Таково моё желание, — ответила она. — В соколиной охоте я толк знаю, но тебе, мой бедный Рауль, предстоит дать мне ещё не один урок в Autourserie.  Сир Пириу Луи, mount!

Охотник прыгнул под арку и в мгновение ока вернулся верхом на могучем вороном коне, а следом за ним выехал и пикер, также верхом.

— Ах! — радостно вскрикнула она, — поспешай, Глемарек Рене! Поспешайте! Поспешайте все! Труби в свой рог, сир Пириу!

Серебряная музыка охотничьего рога заполнила внутренний двор, гончие рванулись через ворота, и грохочущие удары копыт выплеснулись с мощёного двора; громкие на подъёмном мосту, они внезапно приглушились, а затем и вовсе затерялись в вереске и папоротнике пустошей. Далёкий и всё глуше, всё дальше доносились звуки рога, пока внезапная звонкая трель взмывшего ввысь жаворонка не заглушила их в моих ушах. Изнутри дома я услышал голос, отвечавший на какой-то призыв из глубины комнат:

— Я не жалею об охоте, я отправлюсь в другой раз. Прояви учтивость к чужеземцу, Пелажи, помни об этом!

И слабый, дрожащий голос донёсся изнутри дома:

— Courtoisie. [^119]

________________________________________
[^119]: Понятие куртуазности (courtoisie), повторенное вслед за Жанной старой служанкой, — это не просто вежливость, а строжайший средневековый кодекс чести, рыцарского поведения и благородства по отношению к гостю, окончательно утверждающий Филиппа в статусе знатного визитёра из иного мира.
________________________________________

Я разделся и обтёрся с головы до ног ледяной водой из огромной глиняной чаши с ледяной водой, которая стояла на каменном полу у подножия моей постели. Затем я огляделся в поисках своей одежды. Она исчезла, но на скамье у двери лежала груда вещей, которую я осмотрел с изумлением. Поскольку моё платье испарилось, я был вынужден облачиться в костюм, который, очевидно, был положен туда для меня, пока моя собственная одежда сохла. Там было всё: шапочка, обувь и охотничий дублет из серебристо-серого домотканого сукна; но этот облегающий костюм и бесшовные мягкие туфли принадлежали другому веку, и я вспомнил странные наряды троих сокольничих во дворе. Я был уверен, что это не современная одежда какой бы то ни было части Франции или Бретани; но лишь когда я оделся и встал перед зеркалом между окнами, я до конца осознал, что одет гораздо более как молодой охотник Средневековья, нежели как бретонец наших дней. Я заколебался и поднял шапочку. Стоит ли мне спускаться и представать в таком странном обличии? Похоже, выхода не было: мои собственные вещи пропали, а в старинных покоях не было колокольчика, чтобы позвать слугу, так что я ограничился тем, что выдернул короткое соколиное перо из шапочки и, открыв дверь, спустился вниз.

У камина в большой комнате у подножия лестницы сидела старая бретонка и пряла за прялкой. Она подняла на меня взгляд, когда я появился, и, открыто улыбнувшись, пожелала мне здоровья на бретонском языке, на что я со смехом ответил по-французски. В то же мгновение появилась моя хозяйка и ответила на моё приветствие с таким изяществом и достоинством, что моё сердце сладостно затрепетало. Её прелестная головка с тёмными кудрявыми волосами была увенчана головным убором, который рассеял последние сомнения относительно эпохи, к которой принадлежал и мой собственный костюм [^120]. Её стройную фигуру изысканно подчёркивало охотничье платье из домотканого сукна, отороченное серебром, а на защищённом латной рукавицей запястье она держала одного из своих любимых соколов. С абсолютной простотой она взяла меня за руку и вывела в сад во дворе, и, присаживаясь за стол, очень мило пригласила меня сесть подле неё. Затем она спросила меня своим мягким, старинным говором, как я провёл ночь и не сильно ли меня стесняет одежда, которую старая Пелажи положила для меня, пока я спал. Я посмотрел на свои собственные вещи и обувь, сушившиеся на солнце у садовой стены, и возненавидел их. Каким убожеством они казались по сравнению с тем изящным костюмом, что был на мне сейчас! Я сказал ей об этом смеясь, но она согласилась со мной со всей серьёзностью.
________________________________________
 [^120]: «...a head-dress which set all doubts as to the epoch...» — Очередной материальный маркер провала во времени. Головной убор Жанны (вероятно, один из вариантов средневекового геннина или эненна) окончательно убеждает Филиппа, что одежда вокруг него — не этнографический карнавал, а подлинный срез ушедшего века. Однако герой продолжает цепляться за иллюзию «местных причуд и обычаев гостеприимства». — Прим. ред.
________________________________________

— Мы их выбросим, — сказала она тихим голосом.

В своём изумлении я попытался объяснить, что не только не могу помыслить о том, чтобы принимать одежду от кого бы то ни было — хотя, насколько я знаю, это могло быть местным обычаем гостеприимства в этой части страны, — но что я буду выглядеть совершенно нелепо, если вернусь во Францию одетым так, как сейчас.

Она рассмеялась и вскинула свою прелестную головку, сказав что-то на старофранцузском, чего я не понял, и тут семенящим шагом вошла Пелажи с подносом, на котором стояли две чаши молока, буханка белого хлеба, фрукты, блюдо с медовыми сотами и флакон густого красного вина.

— Как видите, я ещё не прерывала свой пост, потому что хотела, чтобы вы разделили трапезу со мной. Но я очень голодна, — улыбнулась она.

— Я скорее умру, чем забуду хоть единое слово из того, что вы сказали! — выпалил я, пока мои щёки пылали; «Она сочтёт меня сумасшедшим», — добавил я про себя, но она повернулась ко мне с сияющими глазами.

— Ах! — прошептала она. — Значит, месье ведомо всё, что составляет суть куртуазности...

Она перекрестилась и преломила хлеб — я сидел и смотрел на её белые руки, не смея поднять глаз к её лицу.

— Вы не будете есть? — спросила она. — Почему вы выглядите столь встревоженным?

Ах, почему? Теперь я это знал. Я знал, что отдал бы жизнь, чтобы коснуться губами этих розоватых ладоней — я понял теперь, что с того самого мгновения, когда прошлым вечером заглянул в её тёмные глаза там, на пустоши, я полюбил её. Моя великая и внезапная страсть лишила меня дара речи.

— Вам не по себе? — спросила она вновь.

Тогда, подобно человеку, который вполголоса произносит свой собственный смертный приговор, я ответил:

— Да, мне не по себе от любви к вам.

И поскольку она не шелохнулась и не ответила, та же сила заставила мои губы двигаться наперекор мне самому, и я произнёс:

— Я, недостойный малейшей из ваших мыслей, я, кто злоупотребляет гостеприимством и платит за вашу мягкую учтивость дерзким высокомерием, — я люблю вас.

Она опустила голову на руки и тихо ответила:

— Я люблю вас. Вашими словами я очень дорожу. Я люблю вас.

— Тогда я завоюю вас.

— Завоюйте меня, — ответила она.

Но всё то время, что я сидел молча, моё лицо было обращено к ней. Она тоже молчала; её нежное лицо покоилось на обращённой вверх ладони, она сидела напротив меня, и когда её глаза встретились с моими, я понял, что ни она, ни я не произнесли ни слова на человеческом языке; но я знал, что её душа ответила моей, и я выпрямился, чувствуя, как молодость и радостная любовь струятся по каждой моей жиле. Она, с ярким румянцем на прелестном лице, казалась пробудившейся ото сна, и её глаза искали мои с вопрошающим взглядом, который заставил меня затрепетать от восторга. Мы прервали наш пост, разговаривая о нас самих. Я назвал ей своё имя, а она назвала мне своё — девица Жанна д’И [^121].

________________________________________
[^121]: «...the Demoiselle Jeanne d’Ys.» — Имя героини несёт в себе прямую историко-географическую отсылку к бретонской легенде о затонувшем из-за грехов городе Ис (Ys). Называя замок и себя именем д’И (из Иса), Жанна фактически заявляет о своей принадлежности к призрачному, погребённому под толщей веков миру, который временно материализовался посреди Финистера. — Прим. ред.
________________________________________

Она рассказала о смерти своих отца и матери и о том, как девятнадцать лет её жизни прошли на этой маленькой укреплённой ферме [^122] вместе с её няней Пелажи. Пикер Глемарек Рене и четверо сокольничих — Рауль, Гастон, Хастур и сир Пириу Луи — служили ещё её отцу. Она никогда не бывала за пределами этих пустошей — никогда даже не видела ни одной человеческой души, кроме сокольничих и Пелажи. Она не знала, откуда услышала о Керселеке; возможно, об этом упоминали сокольничие. Она знала легенды о Лу Гарпу и Жанне Ла Фламм от своей няни Пелажи. Она вышивала и пряла лён. Её ястребы и гончие были её единственным развлечением. Когда она встретила меня там, на пустоши, она была так напугана, что едва не упала при звуке моего голоса.

________________________________________
 [^122]: «...passed in the little fortified farm...» — Чамберс использует приземлённое историческое понятие «укреплённая ферма» (manoir фермерского типа), характерное для мелкого бретонского рыцарства Столетней войны. Филипп видит в этом месте «замок», но для самой Жанны это лишь скромный укреплённый форпост её покойного отца. — Прим. ред.
________________________________________

Она, правда, видела корабли в море с утёсов, но, насколько хватало глаз, пустоши, по которым она скакала галопом, были лишены каких-либо признаков человеческой жизни. Была легенда, которую рассказывала старая Пелажи, о том, что любой, кто однажды затеряется в неизведанных пустошах, может никогда не вернуться, потому что эти пустоши были заколдованы. Она не знала, правда ли это, она никогда не думала об этом, пока не встретила меня. Она не знала, бывали ли сокольничие когда-нибудь за их пределами и могли ли они уйти, если бы захотели. Книгам в доме, по которым няня Пелажи учила её читать, были сотни лет.

Всё это она рассказывала мне со сладкой серьёзностью, какую редко можно увидеть у кого-либо, кроме детей. Моё собственное имя ей показалось лёгким для произношения, и она настаивала, что раз моё имя Филипп, во мне обязательно должна течь французская кровь. Она, казалось, не проявляла любопытства узнать хоть что-то о внешнем мире, и я подумал, что, возможно, он лишился её интереса и уважения после рассказов её няни.

Мы всё ещё сидели за столом, и она бросала виноградины мелким полевым птицам, которые безбоязненно слетались к самым нашим ногам.

Я начал туманно заговаривать об уходе, но она и слышать об этом не хотела, и прежде чем я сам это осознал, я пообещал остаться на неделю и охотиться с соколом и гончими в их компании. Я также получил разрешение прийти снова из Керселека и навестить её после своего возвращения.

— Ах, — сказала она невинно, — я не знаю, что бы я делала, если бы вы никогда не вернулись; — и я, зная, что не имею права будоражить её внезапным потрясением, которое принесло бы ей признание в моей собственной любви, сидел молча, едва смея дышать.

— Вы будете приходить очень часто? — спросила она.

— Очень часто, — ответил я.

— Каждый день?

— Каждый день.

— О, — вздохнула она, — я так счастлива... Пойдёмте же и посмотрите на моих соколов.

Она поднялась и снова взяла меня за руку с детской невинностью обладания, и мы пошли через сад и фруктовые деревья к травянистой лужайке, которая граничила с ручьём. По лужайке были разбросаны пятнадцать или двадцать пней деревьев — частично вросших в траву, — и на всех из них, за исключением двух, сидели соколы. Они были привязаны к пням опутенками, которые, в свою очередь, крепились стальными заклепками к их лапам чуть выше когтей. Маленький ручеёк чистой родниковой воды протекал по извилистому руслу в пределах лёгкой досягаемости от каждого насеста.

Птицы подняли гвалт, когда девушка появилась, но она переходила от одной к другой, лаская одних, сажая других на мгновение себе на запястье или наклоняясь, чтобы поправить их ремешки.

— Разве они не прелестны? — спросила она. — Смотрите, вот сокол-сапсан [^123]. Мы называем его «низким», потому что он берет добычу в прямой погоне. А это голубой сокол. В соколиной охоте мы зовём его «благородным», потому что он поднимается над добычей и, кружа, падает на неё сверху. Эта белая птица — кречет с севера. Он тоже «благородный»! Вот дербник, а этот терцель — сокол-цапленник [^124].

________________________________________
[^123]: «falcon-gentil... We call it “ignoble”» — Чемберс здесь использует тончайшую деталь средневекового кодекса соколиной охоты. Русский перевод «благородный сокол» для falcon-gentil вступает в противоречие с текстом, где Жанна называет его ignoble («низким» или «неблагородным») из-за манеры охоты в угон (прямое преследование). Чтобы вернуть тексту плотную охотничью точность без калек, мы переводим птицу по её видовой сути — сапсан, чьи молодые особи исторически именовались gentil, но сохраняем средневековую логику Жанны, основанную на трактатах Фридриха II Штауфена и «Книге Святого Альбана». — Прим. ред.

[^124]: Жанна перечисляет иерархию ловчих птиц, строго соответствовавшую сословному делению Средневековья: gerfalcon (кречет — птица королей), merlin (дербник — птица дам), tiercelet (терцель, самец сокола), falcon-heroner (сокол-цапленник, обученный брать крупную выпь или цаплю). — Прим. ред.
________________________________________

Я спросил её, откуда она узнала старинный язык соколиной охоты. Она не помнила, но думала, что отец, должно быть, научил её этому, когда она была совсем маленькой.

Затем она увела меня и показала мне молодых соколов, всё ещё сидевших в гнезде.

— В соколиной охоте их называют niais [^125], — объяснила она. — А branchier — это молодой слёток, который едва способен покинуть гнездо и перепрыгивать с ветки на ветку. Молодая птица, которая ещё не линяла, зовётся sors, а mu; — это ястреб, перелинявший в неволе. Когда мы ловим дикого сокола, который уже сменил оперение на воле, мы называем его hagard. Рауль первым научил меня обучать сокола. Хотите, я научу вас, как это делается?

________________________________________
[^125]: Терминологический блок Чемберса на французском языке (niais, branchier, sors, mu;, hagard) оставлен в тексте курсивом для сохранения подлинной словесной ткани оригинала. Подробный перевод этих понятий мы дали ранее в сносках [^117] и [^118], здесь они закрепляют сомнамбулический морок Филиппа, который буквально заучивает язык ушедших веков. — Прим. ред.
________________________________________

Она присела на берег ручья среди соколов, а я бросился к её ногам, чтобы слушать.

Тогда девица д’И подняла один порозовевший палец и начала очень серьёзно:

— Сперва нужно поймать сокола.

— Я пойман, — ответил я.

Она очень мило рассмеялась и сказала мне, что моё обучение, пожалуй, окажется трудным, поскольку я слишком благороден.

— Я уже укрощён, — возразил я; — на мне опутенки и бубенцы.

Она рассмеялась в восторге:

— О, мой отважный сокол! Значит, вы вернётесь на мой зов?

— Я ваш, — ответил я серьёзно.

Она посидела молча какое-то время. Затем румянец гуще проступил на её щеках, и она снова подняла палец, говоря:

— Слушайте; я желаю говорить о соколиной охоте...

— Я слушаю, графиня Жанна д’И.

Но она вновь впала в задумчивость, и её глаза казались устремлёнными на что-то за пределами летних облаков.

— Филипп, — сказала она наконец.

— Жанна, — прошептал я.

— Вот и всё, — именно этого я и желала, — вздохнула она, — Филипп и Жанна.

Она протянула мне руку, и я прикоснулся к ней губами.

— Завоюйте меня, — сказала она, но на сей раз это плоть и душа говорили в унисон.

Через некоторое время она начала снова:

— Давайте говорить о соколиной охоте.

— Начинайте, — ответил я; — сокол уже пойман.

Тогда Жанна д’И взяла мою руку в обе свои и рассказала мне, как с бесконечным терпением молодого сокола учат садиться на запястье, как мало-помалу он привыкает к звенящим опутенкам и клобучку с султаном [^126].

________________________________________
 [^126]: «chaperon ; cornette» — Особый вид средневекового соколиного клобучка с характерным удлинённым кожаным наконечником или «рожком» (султаном). Ещё одна материальная охотничья деталь, отсылающая к эпохе Столетней войны, полностью стирающая для читателя девятнадцатый век. — Прим. ред.
________________________________________

— Сперва у них должен быть хороший аппетит, — сказала она; — затем мало-помалу я сокращаю их рацион, который в соколиной охоте мы зовём p;t. Когда после многих ночей, проведённых на чурбаке, где сейчас сидят эти птицы, я заставляю дикаря-дикомыта спокойно сидеть на запястье, тогда птица готова к тому, чтобы её учили идти на приманку ради корма. Я закрепляю p;t на конце ремня или вабила и учу птицу лететь ко мне, едва начинаю вращать шнур кругами над своей головой. Сперва я бросаю корм на землю, когда сокол прилетает, и он ест его на земле. Через некоторое время он научится хватать движущееся вабило, пока я кручу его над головой или волочу по земле. После этого легко научить сокола бить дичь, всегда помня, что нужно faire courtoisie a l’oiseau, то есть позволить птице отведать добычу.

Пронзительный крик одного из соколов прервал её, и она поднялась, чтобы поправить должик, который захлестнулся вокруг чурбака, но птица всё равно била крыльями и верещала.

— Что случилось? — спросила она; — Филипп, вы видите?

Я огляделся и поначалу не заметил ничего, что могло бы вызвать этот переполох, который теперь усиливался криками и хлопаньем крыльев всех птиц. Затем мой взгляд упал на плоскую скалу у ручья, где мы только что сидели. Серая змея медленно ползла по поверхности валуна, и глаза на её плоской треугольной голове поблёскивали, точно гагат.

— Une couleuvre [^127], — тихо промолвила она.

________________________________________
[^127]: «Une couleuvre» — В оригинале Чемберс оставляет это французское слово (уж). Жанна, будучи средневековой девушкой, путает виды змей или пытается успокоить Филиппа, изначально называя рептилию безобидным ужом, но мгновенно опознаёт смертоносный V-образный знак гадюки. Латинское название ужа оставлено курсивом для сохранения первородной лексической ткани. — Прим. ред.
________________________________________

— Она ведь безвредна, не так ли? — спросил я.

Она указала на чёрный V-образный рисунок на шее змеи.

— Это верная смерть, — сказала она; — это гадюка.

Мы наблюдали, как рептилия медленно ползёт по гладкой скале туда, где солнечный свет падал широким тёплым пятном.

Я рванулся вперёд, чтобы рассмотреть её, но она вцепилась в мою руку с криком:

— Не надо, Филипп, мне страшно!

— За меня?

— За тебя, Филипп, — я люблю тебя.

Тогда я взял её в руки и поцеловал в губы, но всё, что я мог сказать, было: «Жанна, Жанна, Жанна». И пока она лежала, трепеща на моей груди, что-то ужалило мою ногу в траве внизу, но я не обратил на это внимания. Затем снова что-то ужалило мою лодыжку, и острая лавина боли пронзила меня. Я взглянул в милое лицо Жанны д’И и поцеловал её, и со всей силы поднял её на руки и отбросил от себя. Затем, согнувшись, я сорвал гадюку со своей лодыжки и раздавил её голову каблуком. Я помню, как почувствовал слабость и оцепенение, — помню, как падал на землю. Сквозь мои медленно стекленеющие глаза я видел белое лицо Жанны, склонившееся совсем близко к моему, и когда свет в моих глазах угас, я всё ещё чувствовал её руки на своей шее и её нежную щёку, прижатую к моим сведённым судорогой губам.

Когда я открыл глаза, я огляделся в ужасе. Жанны не было. Я видел ручей и плоскую скалу; я видел раздавленную гадюку в траве подле себя; но соколы и их чурбаки исчезли, и я вскочил на ноги. Сад, фруктовые деревья, подъёмный мост и обнесённый стеной двор пропали. Я глупо уставился на груду осыпающихся руин, покрытых плющом и серых, сквозь которые пробились огромные деревья. Я поплёлся вперёд, волоча свою онемевшую ногу, и пока я двигался, сокол сорвался с верхушек деревьев среди руин и, паря, поднимаясь сужающимися кругами, растаял и скрылся в облаках над головой.

— Жанна, Жанна! — закричал я, но голос замер на моих губах, и я упал на колени среди сорной травы. И как Богу было угодно, я, сам того не ведая, опустился на колени перед полуразрушенной святыней, высеченной в камне для нашей Матери Скорбей [^128]. Я видел скорбный лик Девы, изваянный в холодном камне. Я видел крест и тернии у её ног, а под ними я прочитал:

«МОЛИТЕСЬ ЗА ОЧИЩЕНИЕ ДУШИ

ДЕВИЦЫ ЖАННЫ Д’И,

УМЕРШЕЙ В СВОЕЙ ЮНОСТИ

ОТ ЛЮБВИ К ФИЛИППУ, ЧУЖЕЗЕМЦУ.

1573 ГОД ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА». [^129]

Но на ледяной плите лежала женская перчатка, всё ещё тёплая и благоухающая.
 ________________________________________
[^128]: «Mother of Sorrows» — Матерь Скорбей (лат. Mater Dolorosa), один из самых суровых и трагических католических образов Девы Марии, популярный в средневековой Бретани. Появление этого алтаря знаменует окончательный слом иллюзий Филиппа: вместо живой усадьбы он натыкается на трёхвековое кладбище. — Прим. ред.

[^129]: «PRAY FOR THE SOUL...» — Каноническая католическая заупокойная надпись на латыни или старофранцузском, которую Чемберс даёт капслоком в английском тексте. Перевод слова soul как «очищение души» (а не просто «упокой») возвращает тексту теологический контекст чистилища, столь важный для бретонского фольклора Столетней войны. Дата — 1573 год — ставит абсолютную точку: Жанна умерла ровно за 322 года до того, как Филипп заблудился на пустоши. Перчатка — финальный материальный прорыв прошлого в настоящее. — Прим. ред.
________________________________________