Пуговица

Еще немного этого лая – и мигрень ей обеспечена.
«И где в такой маленькой собачке умещается такой оглушительный голос?» – в очередной раз с недоумением подумала она.
Хозяйка безуспешно пыталась отвлечь тойчика другой игрушкой, но Тея упорно требовала свой любимый мячик, закатившийся под кровать.
Вздохнув, женщина встала на четвереньки.
Чего только не хранилось под этой кроватью! Беглый осмотр мячика не выявил. Пришлось отодвигать пластиковые контейнеры с зимними вещами и обувью, а потом ещё и шарить в глубине ручкой от швабры.
Ручка ударила обо что-то с металлическим звоном.
Арина подцепила находку и вытянула на свет старую поцарапанную жестяную коробку из-под печенья. Из дальнего угла наконец выкатился зелёный мячик. Тея с радостным визгом схватила его и унеслась в свою кроватку, а женщина, кряхтя, поднялась и с немалым усилием открыла коробку.
И застыла над её содержимым.
Её детская коллекция!
Она была уверена, что коробку кто-то выбросил во время переезда в Германию.
В детстве все что-нибудь собирали: марки, значки, открытки, спичечные этикетки, даже конфетные фантики. А Арина почему-то выбрала пуговицы. При тогдашнем дефиците каждая яркая или необычная становилась маленькой добычей.
– Ты у меня сорока-воровка – всё блестящее к себе тащишь, – смеялась баба Клава, пересыпая в хрустальную вазочку остатки печенья и освобождая для внучки большую жестяную коробку.
Тогда она была ярко-красной, с цветами на крышке. Теперь краска выцвела, по краям проступила ржавчина.
Бабушка же и подарила ей жемчужину коллекции.
Это была крупная тёмная перламутровая пуговица. На первый взгляд – почти обычная, коричневая, но стоило повернуть её на свету, как проступали зелёные, медовые, сиреневые переливы.
– Это всё, что мне от моей мамы осталось. С её выходного платья.
– А почему только одна пуговица?
– Так получилось: революция, погромы, войны… Всё растерялось, а пуговица осталась. Я её потом на пальто перешила – боялась потерять.
При воспоминании о бабушке сердце привычно сжалось. Как же ей не хватало бабушки, её любви и советов! И ведь сама уже до внуков дожила, а всё равно…
Арина вяло поковырялась в содержимом коробки. При нынешнем изобилии старые советские пуговицы её детства казались простенькими и невзрачными. Да и время их не пощадило.
Кроме одной.
Она зажала пуговицу в кулаке и задумалась.
Недавно связала себе бежевый жакет – тёплый, удобный, застёгивающийся на одну крупную пуговицу.
– Ба, красивый. Только скучный какой-то, – сморщила носик внучка Сонька, когда бабушка решила похвастаться обновкой. Арина всё ещё не оставляла надежды заинтересовать девочку рукоделием.
Она перевела взгляд с пуговицы на жакет.
– Ну что, старушка, ещё послужишь?
Решительно отпорола однотонную бежевую пуговицу и пришила на её место перламутровую.
Потом надела жакет и посмотрела на себя в зеркало.
Сонька была права.
Так действительно стало интереснее.
На том о пуговице она и забыла.
Через несколько дней Арина ехала на трамвае к подруге. Путь был неблизкий, и она любила в дороге почитать, забравшись куда-нибудь в уголок.
На одной из остановок рядом уселась очень пожилая женщина. Долго ёрзала, устраиваясь на сиденье, копалась в объёмистой сумке, наконец затихла.
А потом вдруг повернулась к Арине:
– Людочка?!
– Простите?
– Ох, извините. – Старушка смутилась. – Вы так похожи на одну женщину. Особенно глаза… На сестру моего жениха. Это было так давно…
И, словно сама удивляясь тому, что делает, начала торопливо рассказывать. Слова вырывались из неё одно за другим, будто слишком долго ждали своей очереди.
Арина захлопнула книжку.
– Нам было по девятнадцать. Собирались пожениться. Володя увлекался альпинизмом и как раз перед свадьбой собрался с друзьями в горы. Я была категорически против. Он всё обещал: последний раз, последний раз… Уехал. Неделями от них ни слуху ни духу. Я места себе не находила. А потом пришла телеграмма. Всего несколько слов: «Не жди меня. Я встретил другую».
Женщина замолчала.
– И всё?
– Всё. – Она пожала плечами. – Я долго собирала себя по кусочкам. Потом вышла замуж. За хорошего человека. Троих детей родила. Жили хорошо…
Она прикрыла глаза и снова замолчала.
Арина подождала немного.
Не выдержала:
– И?..
Старушка открыла глаза.
– А через сорок лет я случайно встретила у знакомых его сестру. Ту самую Людочку. Разговорились. Я ей и говорю: мол, брат-то твой со мной некрасиво поступил. А она смотрит на меня: «Какую другую? Володя тогда сорвался. Полгода по больницам лежал, потом на костылях ходил. Он нам сказал, что сам тебя бросил. Боялся, что ты из жалости останешься».
– Господи… – только и сказала Арина.
– Вот и я примерно так сказала.
Старушка невесело усмехнулась.
– Я потом его нашла. Уже по интернету. Он ещё был жив.
– Позвонили?
– Позвонила.
– И что вы ему сказали?
– Ничего. Услышала: «Алло?» – и бросила трубку. У меня муж в соседней комнате телевизор смотрел. Хороший муж. Сорок три года вместе. Что я должна была Володе сказать?
Она отвернулась к окну.
Некоторое время они ехали молча.
– Вот только иногда думаю: я прожила хорошую жизнь. И он, кажется, тоже. А нашу – не прожили.
И тут старушка встрепенулась:
– Ой, моя остановка!
Она подхватила сумку и успела выскочить из трамвая в последний момент.
Арина ещё долго сидела, потрясённая услышанным, и машинально теребила перламутровую пуговицу на жакете.
А потом подняла глаза на табло.
Свою остановку она давно проехала.
И даже имени женщины не спросила.
Но на этом странности не закончились.
Наоборот, с этого дня пожилые незнакомки словно начали находить Арину сами. В очередях, в транспорте, на парковых скамейках – стоило оказаться рядом, и через несколько минут выяснялось, что именно ей почему-то необходимо рассказать то, о чём они молчали годами.
В очереди в супермаркете женщина лет восьмидесяти вдруг показала Арине коробку красок.
– Решила вот купить. В детстве конкурсы выигрывала. А потом муж однажды посмотрел на мой рисунок и сказал: «Ну какой из тебя художник? Лучше делом займись». И я почему-то ему поверила больше, чем себе.
– А сейчас?
– А сейчас он на неделю на рыбалку уехал. – Она хитро улыбнулась. – Вдруг я всё-таки художник?
Или вот присела на лавочке у дома – всего на минутку, подставить лицо весеннему солнышку. И тут же – ещё одна.
Пожилая женщина уселась рядом, хотя свободных лавочек было пруд пруди. Достала из сумки клетчатую мужскую рубашку в подарочной упаковке, зачем-то показала Арине:
– У мужа завтра день рождения.
– Красивая. Ему понравится.
– Не знаю, – задумчиво ответила та. – Его двадцать два года как нет.
Арина растерялась.
– Тогда зачем?..
– Первые годы забывала, что его нет. Теперь помню. А подарок всё равно покупаю.
Она аккуратно убрала рубашку обратно в сумку.
С утра, принимая лекарства, Арина заметила, что таблетки от давления заканчиваются. Выйдя на пенсию, она твёрдо пообещала себе оставаться активной и независимой, поэтому за здоровьем следила внимательно. Решила зайти за рецептом, не дожидаясь последней таблетки.
– Фрау Векслер, вы уже давно не были на осмотре. Надо показаться врачу. Посидите в приёмной, она вас попозже примет, – вежливо, но непреклонно заявили в регистратуре.
Вздохнув, Арина достала из объёмистой сумки вязание, которое почти всегда носила с собой, и приготовилась к долгому ожиданию.
Постепенно приёмная опустела. Кроме неё осталась только дама лет восьмидесяти – опрятно одетая, со смешными седыми кудряшками. Она то и дело поглядывала на Арину и уже несколько раз пыталась завязать разговор, сетуя на очереди и немецкую медицину вообще.
Арина отделывалась междометиями.
Настроение у неё и без того было не очень: сидеть и ждать она терпеть не могла, а тут ещё эти старушки на её голову…
Когда они остались вдвоём, дама пошла на штурм:
– Детям? – кивнула она на недовязанную варежку.
– Внучке, – не поднимая глаз, ответила Арина.
– Внуки – это хорошо.
Арина промолчала, сосредоточенно считая петли.
– Мне вот детей Бог не дал.
«Началось», – обречённо подумала она.
– А у моей лучшей подруги Анны ребёнок появился в девятнадцать. От женатого мужчины. Начало шестидесятых, маленький городок, строгая католическая семья… Представляете?
Арина нехотя подняла глаза.
– Родители её из дома выгнали. Несколько дней Анна у нас жила. Потом мы собрали ей денег, и я помогла ей уехать в Берлин. Там она сына вырастила, выучилась, потом замуж вышла. Хорошо устроилась.
– А с родителями помирилась?
Женщина помолчала.
– Не общалась. Они меня всё спрашивали: «Ты знаешь, где она? Что с ней?» А я Анне поклялась молчать. И молчала.
Вязание незаметно опустилось Арине на колени.
– А потом я узнала, что мать её искала. До самой смерти. Письма куда-то писала, через знакомых пыталась найти… И так и не узнала, что у неё внук.
Старушка посмотрела на свои руки.
– Я ведь думала, что спасаю её. И, наверное, спасла. Только иногда теперь думаю: а кто дал мне право решать за её мать?
Арина уже забыла и про варежку, и про собственное раздражение.
– Вы Анне когда-нибудь сказали, что мать её искала?
– Нет.
– Почему?
– Не успела. Она умерла раньше меня.
Женщина посмотрела Арине прямо в глаза.
– Вот теперь вам сказала.
«Так и давление подскочит», – мелькнуло у Арины.
– Фрау Векслер, кабинет номер два, – раздался голос из динамика.
Она вздрогнула, торопливо убрала вязание в сумку и поднялась.
Когда Арина вышла от врача, в приёмной уже никого не было.
В ту ночь она долго не могла уснуть.
Перед глазами мелькали лица тех четырёх женщин. Совершенно разных, ничем друг с другом не связанных. Одна так и осталась для неё старушкой из трамвая, другая – женщиной с красками, третья – с клетчатой рубашкой в подарочной упаковке. Последнюю она знала чуть лучше: у неё была подруга Анна, которая когда-то уехала в Берлин.
И всё. Ни имён, ни адресов. Завтра они могли встретиться на улице и пройти мимо, не узнав друг друга.
А Арина почему-то знала про каждую то, чего, возможно, не знали самые близкие.
Под утро она наконец задремала. Приснилась баба Клава – молодая, какой Арина её никогда не видела. Сидела за столом и перебирала пуговицы: одну за другой, одну за другой…
Проснувшись, Арина некоторое время лежала, глядя в потолок.
Потом встала, прошла к письменному столу и выдвинула нижний ящик.
«Надо записывать».
Там нашёлся неиспользованный еженедельник на 2010 год. Когда-то она активно ими пользовалась, занося телефоны, рецепты и прочие важные вещи. Теперь всё это давно перекочевало в телефон, а еженедельник каким-то чудом пережил переезд.
Арина открыла его на первой странице и задумалась.
Потом написала:
«Трамвай. Володя-альпинист. Телеграмма. " Я прожила хорошую жизнь. И он, кажется, тоже. А нашу – не прожили." Имени не спросила».
Ниже:
«Супермаркет. “ Вдруг я все-таки художник?" Купила краски. Имени не спросила».
«Лавочка. Рубашка мужу. Его нет 22 года. Покупает подарок каждый год. Имени не спросила».
И последней:
«Приёмная. Анна. Берлин. Сын, о котором бабушка так и не узнала. Имени опять не спросила».
Удивительное дело: как только она всё записала, «исповеди» прекратились.
Никто не подсаживался к Арине на лавочках, не заговаривал в очередях и не принимался вдруг рассказывать о самом сокровенном.
Она должна была бы почувствовать облегчение, но вместо этого почему-то испытывала лёгкое разочарование.
Еженедельник лежал в ящике письменного стола, и четыре сиротливые записи на его первой странице требовали продолжения.
Продолжение нашло её само.
Через неделю Арина ехала поездом в Дюссельдорф. Напротив сидела сухонькая старушка в яркой шали, наброшенной на плечи, и листала фотографии в телефоне, чему-то улыбаясь.
В какой-то момент она подняла глаза на Арину.
Та почти машинально коснулась перламутровой пуговицы.
«Ну? – мысленно подтолкнула она. – Что у вас?»
Но старушка молчала.
Прошло минут десять. Арина даже немного рассердилась то ли на неё, то ли на себя и снова уставилась в окно.
– Это моя сестра, – неожиданно громко сказала женщина и протянула ей телефон.
С фотографии смотрели две совершенно одинаковые молодые девушки.
– Близнецы? – спросила Арина.
– Ага. Были.
Старушка увеличила фотографию и, отодвинув телефон подальше, всмотрелась в неё.
– Нинель навсегда двадцать девять. А мне вот уже восемьдесят два. Представляете, какая наглость?
 Старушка хихикнула. Арина неуверенно улыбнулась в ответ.
– Я всегда считала себя красивее, а теперь старею за двоих. Иногда смотрюсь в зеркало и думаю: интересно, какой бы ты была сейчас?
Вдруг улыбка исчезла с лица старушки. Она наклонилась к Арине и тихо произнесла:
– А знаете, что особенно пугает? Я одна осталась, кто помнит её смех. Дети фотографии видели. А живую – не помнят. Когда меня не станет, никто на земле уже не будет знать, как смеялась Нинель.
Вернувшись домой, Арина достала еженедельник.
Перечитала первую страницу.
«Володя-альпинист. Телеграмма».
«Набор красок».
«Рубашка мужу».
«Анна. Берлин. Сын».
Вдруг всё это показалось ей каким-то сухим протоколом.
Она перевернула страницу и написала:
«Нинель смеялась громко, запрокинув голову. Иногда так заходилась, что потом начинала заикаться».
Подумала и добавила:
«Её сестру зовут Эмма».
После Нинель истории снова посыпались одна за другой. Теперь Арина уже не удивлялась: слушала, задавала вопросы и обязательно спрашивала имя. А вечером записывала не только то, что случилось, но и всякие мелочи – любимые духи, привычку петь в душе, имя первой любви, смешную присказку. Всё то, из чего получался живой человек, а не биографическая справка.
Еженедельник на 2010 год быстро закончился. Потом ещё один. Потом появилась толстая тетрадь.
– Мать, ты там мемуары пишешь? – однажды пошутил сын, заметив во время видеозвонка заваленный бумагами стол.
– Не свои, – отмахнулась Арина.
И, подумав, добавила:
– Может, когда-нибудь книжку напишу. «Чужие воспоминания одной порядочной женщины».
Они посмеялись, а мысль осталась.
Однажды Арина поехала навестить старую приятельницу Мирру, перебравшуюся после перелома бедра в дом престарелых. Мирра старалась не терять присутствия духа, но все друзья знали, что ей одиноко, и старались приезжать почаще.
Арина вывезла подругу в коляске в тенистый парк. Стояла красивая золотая осень, пахло опавшей листвой.
Рядом на лавочке, прикрыв глаза, сидела очень пожилая женщина. Ноги её были заботливо укутаны пледом.
– Это тоже русская. Лидия Петровна. Ей уже девяносто четыре. Сильная деменция. Дочь почти каждый день приходит, а она её не узнаёт. Очень грустно. Наверное, куда-то отошла, – пробормотала Мирра, оглядываясь по сторонам.
При звуке голоса старушка открыла глаза.
Несколько мгновений взгляд её блуждал по сторонам, а потом вдруг остановился на пуговице.
Лидия Петровна протянула дрожащую руку.
– Клавочка…
Арина вздрогнула.
– Как вы сказали?
Но старушка будто не слышала.
– Клавочка, я маму потеряла… Сирена завыла, все побежали, а я мамину руку выпустила…
Голос вдруг стал тонким, почти детским.
– Ты сказала: «Не бойся, Лидочка. Найдём мы твою маму». И пальто на меня накинула. Оно меня до самой земли укрыло, как домик. А я всё дрожала и на эту пуговку смотрела. Она зелёная была… Нет, золотая… А повернёшь – опять зелёная.
Арина не двигалась, даже дышать боялась.
– Потом всё стихло, – продолжала старушка. – Ты меня за руку взяла и маму искать повела. А она бежит навстречу и плачет… Я никогда не видела, чтобы мама так плакала.
Она вдруг улыбнулась.
– Нашли всё-таки.
Несколько секунд Лидия Петровна смотрела прямо на Арину.
А потом лицо её снова стало отсутствующим.
– Простите, – вежливо спросила она, убирая руку. – А мы знакомы?
Арина не ответила.
Она смотрела на пуговицу.
«Я её потом на пальто перешила – боялась потерять».
Бабушкин голос прозвучал так ясно, словно баба Клава только что произнесла эти слова.
В тот вечер Арина долго не открывала еженедельник. Впервые ей было страшно записывать услышанное.
Потом всё-таки написала:
«Лидия Петровна. Девяносто четыре года. Баба Клава. Воздушная тревога. Пальто».
И ниже, после долгого раздумья:
«Эту историю я уже знала. Только с другой стороны».
Прошло ещё несколько лет.
Арина готовилась к переезду в Голландию – поближе к сыну.
Он уговаривал её давно, чуть не со дня выхода на пенсию. Сначала Арина категорически отказывалась, потом обещала подумать, а когда он сообщил, что на подходе третий внук, решилась-таки и начала присматривать квартиры в его городе.
И вот наступили финальные приготовления – самые хлопотные. Надо было освобождать квартиру.
Книги – подругам, посуду – соседке. Часть мебели, может быть, удастся продать.
Одежда…
Боже, она даже не подозревала, что у неё столько одежды.
Арина складывала мешок за мешком для благотворительного магазина, пока не наткнулась на бежевый вязаный жакет.
Он давно растянулся и потерял форму.
А пуговица всё ещё переливалась тёмным перламутром.
Арина провела по ней пальцем и перевела взгляд на стол.
Там лежал авторский экземпляр «Чужих воспоминаний».
Книжку она всё-таки написала.
Бестселлером она не стала. Даже близко. Но несколько совершенно незнакомых людей написали Арине, что после книги позвонили своим старикам и впервые попросили:
«Расскажи».
Этого Арине было достаточно.
Она взяла ножницы, аккуратно отпорола пуговицу и положила её в сумочку.
Жакет отправился в мешок с остальными вещами.
В благотворительном магазине продавщица долго оформляла приём товара, а Арина бесцельно разглядывала выставленные вещи.
И вдруг увидела маленькое синее пальтишко.
Она подошла ближе.
У неё самой лет в шесть было похожее – почти такого же цвета, с круглым воротничком.
Арина машинально потрогала ткань.
И заметила, что верхней пуговицы не хватает.
Несколько секунд она стояла неподвижно.
Потом повернулась к продавщице:
– У вас случайно иголки с ниткой не найдётся?
Та удивилась, но принесла.
Арина достала из сумочки тёмную перламутровую пуговицу и ловко пришила её на детское пальто.
– Какая красивая и необычная пуговица! – воскликнула продавщица. – Вам не жалко?
Арина любовно прикоснулась к гладкому перламутру и задумалась на долю секунды.
– Нет. Была моя. До меня – бабушкина. Пора ей дальше.
Через несколько дней девочка ехала в автобусе в новом старом пальтишке.
Рядом стояла мама, одной рукой придерживая коляску с младшим братишкой. На соседнее сиденье устало опустилась пожилая женщина с большой сумкой.
Некоторое время ехали молча.
Потом женщина заметила необычную пуговицу.
– Какая красивая.
Девочка смущённо опустила глаза.
– Мне тоже нравится.
– У меня в детстве тоже была одна любимая вещь. Красные туфли. Мама говорила – ужас ужасный, а я считала себя в них кинозвездой.
Девочка широко улыбнулась. Переднего зуба не хватало.
– А потом что?
Старушка посмотрела на неё.
И почему-то начала рассказывать.