Миллионеры с помойки

  МИЛЛИОНЕРЫ С ПОМОЙКИ

Тихий океан шумел интеллигентно, словно актер, которому в шпионском фильме навязали манеры английского джентльмена. Мы сидели на террасе виллы в таком районе Лос-Анджелеса, где даже у местных белок к хвостам, казалось, были привязаны платиновые кредитки, а мусорные баки вполне могли претендовать на статус арт-объектов. Воздух густо настоялся на эвкалипте, океанском йоде и том дорогом аромате абсолютного финансового покоя, от которого у людей с постсоветской закваской невольно чешется правая ладонь — то ли пересчитать невидимые купюры, то ли на всякий случай затянуть ремень потуже.

Семья моей тбилисской одноклассницы Светки уехала в начале семидесятых «по зову сионистского сердца». Впрочем, сионизм испарился сразу по прибытии на родину Штрауса — видимо, не выдержав первого же венского вальса. Сама Светка по-прежнему отличалась ногами от ушей и такими пухлыми губами, которые сегодня сочли бы триумфом работы очень дорогого хирурга. Время, казалось, заключило с ней договор и просто забыло заходить в гости.

В Штатах она времени не теряла: Стэнфорд, магистратура, частная стоматологическая практика, которая пошла в гору с грацией реактивного лайнера.

Но окончательно респектабельным семейство стало благодаря мужу — Фиме, чистокровному одесситу с Мясоедовской. Его родня была на короткой ноге с легендарным Хаимом Ермолицким, что умудрился вывезти за кордон состояние в подошвах собственных туфель (и ведь пели же, канальцы, пока таможенники хлопали глазами!). Неудивительно, что в Америке Фима развернулся с размахом, открыв сеть ювелирных лавок и элитный антикварный салон, где антиквариат выглядел так, будто хозяева только что вышли попить кофе.

Фима восседал в шезлонге в шелковом халате цвета изумруда, привыкнув к роскоши быстрее, чем к английскому языку. Впрочем, никакой шелк не мог скрыть главного: его цепкий, знающий цену взгляд по-прежнему выдавал человека, способного на глаз безошибочно определить вес живого карпа, даже если бы тот зарылся в ил на самом дне океана.

— В твою честь задан ужин, — заявила Светка, окинув мой наряд критическим взглядом. — И ради бога, оденься приличнее, а то выглядишь так, будто тебя только что высадили из гуманитарного обоза.

Аккурат к закату, когда солнце начало плавить океан в густой золотой сироп, на гравийной дорожке материализовались гости. Если бы ювелирная барахолка с Малой Арнаутской решила эвакуироваться в Калифорнию первым классом, прихватив с собой половину кассы на черный день, эта процессия выглядела бы ровно так же. На террасу, наполняя пространство неукротимой энергией, чинно шествовали одесские друзья — Нёма и Фаня.

На Фане висело столько бриллиантов, что впору было вводить режим строгой светомаскировки: если бы в Лос-Анджелесе внезапно отключили электричество, сияние ее перстней и подвесок могло бы успешно освещать ночную посадочную полосу для трансконтинентального «Боинга-747» сквозь самый плотный океанский туман.

Нёма шествовал с монументальной, неторопливой походкой человека, который лично заложил эту планету в лучший швейцарский ломбард под безумные проценты и давно потерял заветную квитанцию. Благоухал он при этом так мощно, страстно и бескомпромиссно, будто в радиусе трех километров только что взорвалась цистерна самого дорогого и приторно-богатого «Baccarat Rouge», смешанного с ароматом свежего шашлыка и морского бриза. Нёма бережно, как младенца, нёс два ящика девятилетней шотландской торфяной классики и добротную жестяную коробку с премиальной чёрной икрой, от которой исходил такой ледяной благородный дух, будто её только что добыли из каспийских глубин личным указом министра рыбного хозяйства.

— Светочка, Фимуля, здравствуйте вам! — с порога закричала Фаня, чьё массивное колье весило, кажется, заметно больше, чем суточный улов всей рыболовецкой артели на Малом Фонтане. — Мы же не можем прийти в приличный дом с пустыми руками, как последние сироты! Нёма еле допер этот виски — американцы в своих супермаркетах продают какую-то крашеную сивуху, от которой у нормального человека сразу открывается язва и ностальгия по родине. А это — настоящий министрабейн, шоб я так жила, как он согревает душу! А к нему — килограммчик чёрненькой каспийской, шоб вы намазывали на белую булочку и не думали о диете!

— Нёма, не семени ногами, ты своими шелковыми шортами цепляешь углы так, будто мы на свадьбе у биндюжника на Дерибасовской! Мы еле доехали, эти американские хайвеи — сплошной нервный гембель, шоб они все были мне здоровы и дожили до первой пенсии!

В разгар ужина, расправившись с лобстером, которого она презрительно назвала «переросшим раком без намека на одесскую закваску», Фаня перевела взгляд на меня.

— И где вы имеете счастье мучаться? Откуда вообще приехали в наши пенаты?

— Из Израиля, — гордо ответила я.

Фаня замерла с вилкой на весу. Нёма выронил кусок спаржи.

— Ой, вей… — Фаня всплеснула руками. — Нёма, ты слышал? Из Израиля! Из этой жары, где даже у верблюдов перхоть от нервов! А этот твой мужик хто? Он хоть из наших, или американер?

Нёма сочувственно кивал, а Фаня, схватив меня за руку, зашептала прямо в ухо:

— Слушай сюда. У нас в багажнике лимузина притаился чемодан с абсолютно новыми шмотками. Кое-где бирки не оторваны! Мы тебе их отдадим бесплатно, то есть даром, шоб ты выглядела как человек, а не как жертва сионистского гуманизма!

— Увольте, спасибо, у меня всё есть! — поперхнулась я вином.

Улыбка Фани мгновенно погасла. Она гневно зыркнула на Эйтана и перешла на концентрированный одесский шифр:

— Я ж тебе на нашенском говорю, чтобы твой поцеватый ничего не просек! Отвечай прямо: он у тебя из белых… ашкеназов, или из этих самых, сефардов, не к ночи будь сказано?!

После двух часов «светской» беседы, за время которой Фаня успела сокрушиться, что «в этой Америке совершенно не умеют делать синие так, чтобы у человека открылась душа, а не изжога», роскошная пара наконец двинулась в сторону своего лимузина длиной с хорошую баржу. Мы вышли их провожать.

Прощание затянулось ещё на полчаса. Фаня физически не могла сделать и шагу, не выдав напоследок пару ценных советов за личную жизнь и не сделав нам полные вырванные годы.

— Ну ладно, мы поехали, шоб мы так доехали, как вы нас принимали, — вздохнула Фаня, поправляя на плече сумку от «Шанель». — Слушай меня ушами: с таким гардеробом в Израиле тебя второй раз в замуж никто не возьмет. Если твой поцеватый, не дай бог, решит освободить место, останешься сидеть на бобах. Чемодан я тебе, таки, оставляю, и не делай мне в ответ кислый кукиш!

Нёма нажал кнопку, и огромный багажник пополз вверх. И тут у меня остановилось дыхание. Там, в недрах этого роскошного кожаного нутра, аккуратными рядами лежали… они. Огромные клетчатые пластиковые баулы — те самые, с которыми в начале девяностых челноки штурмовали польскую границу. На одном из них маркером было крупно, от руки написано: «МАЛИБУ. ВИНТАЖ».

Фаня, даже не оборачиваясь, уверенным движением залезла в багажник, выудила оттуда гигантский свёрток и с силой впихнула его мне в руки.

— На! — отрезала она тоном, не терпящим возражений. — И не делай мне нервы на ночь глядя. Тут шикарные шмотки от кутюр, Нёма лично выбирал. В Тель-Авиве зимой ветер с моря — ты мне ещё спасибо скажешь и поцелуешь во все места! Нёма, трогай, а то у меня от этой калифорнийской сырости мозги мутнеют!

Лимузин плавно тронулся и растворился в калифорнийской ночи.

Мы вернулись на террасу. Я стояла посреди дорогущей виллы со свёртком, от которого отчётливо пахло смесью тяжелого парфюма и Молдаванки. Фима посмотрел на меня, плеснул себе ещё виски и философски заметил:

— Ну шо ты застыла, как памятник Дюку? Разворачивай. Фаня плохого не подгонит. У неё на этот хлам абсолютный нюх.

Я выдохнула, допила остатки шардоне и повернулась к Фиме:

— Фима, бога ради… Я в глубоком нокауте. Кто эти люди? Чем этот Нёма вообще занимается? У него на пальце перстень размером с кулак Котовского! У него наверно сеть банков? Нефтяные вышки в Техасе?

Фима медленно отхлебнул виски, глубокомысленно поправил шёлковые полы халата и посмотрел на меня с такой невыносимой скорбью, с какой смотрят на человека, который путает форшмак с паштетом.

— Тю… Шоб я так жил, мадам, вы мене удивляете своими глубокими познаниями в экономике! — вздохнул Фима. — Какие банки, откуда у Нёмы мозг за банки? Не поверите, они сделали свои первые сумасшедшие бабки… на помойке!

— В каком смысле на помойке?! — у меня чуть бокал из рук не выпал.

— В самом прямом! В экологически чистом американском смысле. Наш Нёма в Одессе даже тарелку за собой в раковину не ставил — мамины нервы берёг. А тут приехал, осмотрелся и понял одну гениальную вещь: эти американцы — круглые адиёты. Они выбрасывают на улицу то, что нормальный одессит ещё бы три поколения передавал в приданое младшей дочке.

Ну, Нёма с Фанечкой и открыли фирму. Весь цимес в том, что они просто собирали по городу то, что людям уже надоело созерцать, аккуратно брызгали это золотой краской из баллончика и втюхивали тем же американцам, но уже как «редчайший винтаж и антиквариат эпохи расцвета капитализма». Фаня лично этот хлам со свалок сортировала исключительно в перчатках от «Шанель»!

Так шо весь этот их сегодняшний бриллиантовый цимес густо замешан на чистейших американских отходах. Как говорят у нас на Молдаванке: деньги не пахнут… особенно если их тщательно протереть одесским одеколоном!

Они уехали из Одессы двадцать лет назад, — подумала я, — но Одесса из них не уедет никогда. За окном ревел Тихий океан, но мне на секунду показалось, что это шумит Привоз в самый разгар рыбного дня.

Н. Л. ©