Сказка о председателе, который служил времени

В нашей волости про него говорили: «Где громче кричат, там Перемётов первым и стоит». И правда: стоило только новой повестке появиться, он уже тут как тут — с книжечкой учётной, с печатью в кармане и готовностью к резолюции. Человек он был сознательный, хозяйственный и очень старательный: не из тех, кто в стороне посиживает, пока другие решают.

А времена в двадцатые годы стояли такие, что и не поймёшь сразу, что нынче правильно. То одно велят, то другое, а после и вовсе делают вид, будто и не велели ничего. Вот и получалось, что главная добродетель — не верность идее, а умение вовремя подхватить нужный лозунг. И Перемётов это чуял безошибочно, словно нюхом различал, где нынче польза лежит.

На сходе, где народу набилось, что яблоку упасть негде, слово первым берёт председатель сельсовета Перемётов:

— Товарищи, вопрос у нас хозяйский, без лирики. У нас жеребца некуда ставить: в старом сарае крыша течёт, у Кузьмы в хлеву и поросята, и куры, и бог знает кто ещё — там шагу ступить негде. А церковь стоит, своды — на века, крыша железная, не протекает. Предлагаю под конюшню приспособить. Это не варварство, товарищи, это рациональное использование материальных ценностей.

Кто-то в толпе кашлянул, кто-то шапку в руках помял, но возражать не стали: звучит-то как будто по делу. Даже батюшка хотел слово вставить, да Перемётов его сразу перебил, не со злости, а по привычке:

— Не мешай делу! Тут не про чувства, тут про народную пользу.

Не успел он договорить, как из задних рядов, перекрывая даже скрип половиц, раздался голос бригадира Пелагеи:

— Верно, староста! Церковь под конюшни! У нас в колхозе с укрытием беда: дождь — коровам стоять негде, а тут крыша железная, крепкая! Хоть бы на зиму скотину сберечь. Хозяйское дело!

В первом ряду кто-то тихонько поправил:

— Так он не староста, он председатель сельсовета.

Пелагея только рукой махнула:

— А хоть как зови, лишь бы польза была. Староста он для меня, и всё тут. В мои годы слово твёрже было, а теперь слов много, да не все дела делают.

Перемётов бровью и не повёл — будто и не услышал. А сам в душе даже доволен: раз уж его так кличут, значит, за своего держат, значит, слово его — веское.

— Вот, товарищи, — тут же подхватил он. — Бригадир дело говорит. Хозяйственный подход нужен, не эмоции.

Сход постановил: храм под конюшню, крест — на учёт и переплавку. Решение записали в протокол, скрепили подписями и печатью, а потому имело оно силу неоспоримую. И уже к полудню у церкви толклись рабочие: лестницу приставляли, верёвки перебирали, спорили, как крепление поддеть, чтобы крест не рухнул прямо на головы.

А Перемётов стоит у ступеней — не для того, чтобы лезть наверх, а чтобы за порядком смотреть. Он своё место знает: его дело — не по крышам лазить, а следить, чтобы ни один килограмм металла зря не пропал. И распоряжается он так энергично по долгу службы: ему и отчитываться потом, ему и ведомость закрывать.

— Чего копаетесь! — кричит он рабочим. — Снимайте да аккуратнее! Металл беречь надо, он на переплавку пойдёт, не в грязь валиться!

Рабочие только плечами пожимают, но делают, как велено. Лестницу приставили, кто-то из молодых полез, накинул верёвку, поддел крепление — и крест, качнувшись, съехал вниз и глухо ударился о доски. Тут же его подхватили, уложили на телегу, прикрыли мешковиной — будто не святыню увозили, а просто тяжёлый груз, который надо сдать по ведомости.

Перемётов тут же достаёт свою учётную книжечку и записывает аккуратным почерком: «Снято: 1 крест. Состояние — удовлетворительное. Металл пригоден для переплавки». И ещё приписал сбоку: «Крепление — заводское, болты сохранены. Пригодны для повторного использования в народном хозяйстве».

Так и устроили в храме конюшню. Храм признали временно-хозяйственным помещением сроком до особого распоряжения. И Перемётов ходит вокруг, кольца для привязи проверяет, ладонью по камню постукивает и приговаривает:

— Вот это по-государственному! Здание не простаивает, польза идёт!

Минуло столько лет, что и берёзы, что росли у церковной ограды, успели сперва вымахать в небо, а потом и состариться, и повалиться от ветра. Жизнь кругом повернулась, и теперь в волости говорили не про «рациональное использование ценностей», а про «возвращение исторической справедливости» — слове, которое звучало столь же внушительно, сколь и туманно.

И опять на сходе первым слово взял председатель Перемётов, только теперь уже не в кепке с красной лентой (ленту он заблаговременно снял и спрятал в ящик стола), а в пальто, и с узелком в руке.

— Товарищи, граждане и, простите, братья и сёстры! — начинает он торжественно. — Храм — это душа народа. А душа, она не терпит конюшен. Мы тогда… ну… действовали по обстановке. А обстановка была суровая.

Народ опять кивает. Пелагея, теперь уже не бригадир, а бабушка с клюкой, стоит в сторонке и только головой качает:

— Да уж… тогда-то мы про пользу думали. А теперь вот про душу. Жизнь-то кругом поворачивается.

Перемётов первым подходит к амвону, крестится, вздыхает:

— Нравы падают, батюшка. Совсем нравы падают.

Батюшка только кивает. А Перемётов, оглядев купол, привычно бормочет:

— И купол-то какой прочный! На века строили. Хоть конюшню, хоть храм — всё выдержит.

Потом спохватывается:

— То есть… святое место. Историческая ценность.

И тут же, не удержавшись, добавляет:

— Расписание богослужений, батюшка, лучше всего на тот гвоздь повесить — над правым клиросом. Крепкий гвоздь, надёжный. Ещё с прежних времён.

Батюшка замирает:

— С прежних… времён?

— Ну да, — не смущается Перемётов. — Там раньше хомуты висели. Очень удобно: не падает, не болтается. А теперь вот расписание будет висеть. Та же польза, только духовная.

Кто-то хихикает, тут же делает серьёзное лицо. А Марья Семёновна возмущается:

— Да что вы, батюшка! Какой там гвоздь для хомутов! Это всегда крюк для лампады был! Просто… ну… временно использовали по хозяйственному назначению. Храм всегда святым был, мы его берегли!

И чем громче она это повторяет, тем сильнее кажется, что она сама начинает в это верить.

А Перемётов стоит, крестится, вздыхает о падении нравов и поглядывает на купол — с уважением к строительной прочности. И искренне считает, что и тогда, и сейчас он делал одно и то же: служил обществу. Просто общество теперь хотело не конюшню, а храм. А он, как сознательный председатель (или староста — кому как привычнее), всюду поспевал — и к пользе, и к душе.

Так в нашей волости и повелось: где громче кричат, там и польза видится, а где тихо — там и подозрение возникает. И никто на него особенно не сердился. В нашей деревне к таким вещам относились с той особой сельской рассудительностью, где нет ни ненависти, ни восторга, а одна голая правда.

— Перемётов опять на передовой, — говорят в чайной, помешивая ложечкой сахар. — Где громче кричат, там он и есть. Не со зла, а из усердия.

Старый лавочник только вздыхает:

— Усердие без направления есть усердие пустое. Таков уж порядок вещей.

Скоро эти разговоры и вовсе стихли: новая повестка пришла, новые дела начались, и Перемётов снова оказался там, где нужно было быть самым сознательным. И было так, и будет так, покуда крик громче совести звучит.

С места событий, тов. Патраков.