Аромат кофе и запах воска

Глава 1
Фэйрхэвен, Англия, XIX век. Капли дождя, тарабаня по стеклу смывают с него остатки городской пыли прошедшего дня. Аромат кофейных зерен влечёт каждого, кто проходит мимо кофейни на Meadowgate Lane. Мириам любила утреннюю рутину. Пока весь Фэйрхэвен ещё прятался под одеялами, в The Warming Cup уже горел свет, и пар от свежего кофе смешивался с речным туманом. Она ставила на подоконник чашку для старого почтальона и записывала в блокнот забавные фразы, которые слышала от посетителей. Мать её всё детство поучала тому, что подслушивать чужие разговоры это дурной тон, как и лезть в чужие дела. Но любознательная Мириам никогда не отличалась послушанием. Девушка с ранних лет помогала отцу в этой самой уютной кофейне города, как считала она сама и их постоянные посетители. Сначала она управлялась с уборкой, потом начала помогать на кухне и за варкой кофе. Теперь же ей доверяли принимать заказы. Здесь она чувствовала себя настоящей и живой.
А впереди, за холмом, в сером доме большого поместья на окраине, граф Эдвард Харрингтон только начинал свой день с холодного взгляда на город, даже не подозревая, что его судьба пахнет корицей и жареным зерном.
Непогода не мешала людям заглядывать в The Warming Cup за чашечкой горячего напитка. Пожилая дама, выглядящая моложе своих лет, каждый день заходила к Мириам, чтобы выпить крепкий черный чай с круассаном, которые хозяин заведения сам выпекал. По её словам, они таяли во рту. Не хватало только шоколадной намазки. Женщина приходила сюда не только за вкусным завтраком, но и потому что хотела поговорить по душам. А Мириам могла с удовольствием поддержать любой разговор. Она невероятно сильно любила вести беседы с посетителями. Правда очень часто некоторые особы указывали ей на то, что пора бы уже в двадцать лет ей выйти замуж. Часики тикают, а она не молодеет, говорили они.
Тщательно протирая кружки, она мечтательно рассказывала миссис Бакер о новом романе, который успела прочитать за выходные, полностью забыв о сне. Смотря на Мириам, она улыбалась краешками губ, отпивая чай маленькими глотками из фарфоровой чашки. Казалось она видит в ней свои юные годы.
— День, когда моя гувернантка открыла для меня мир чтения, был лучшим, — с тёплой ностальгией произнесла миссис Бакер. — Я тоже в твоём возрасте была поглощена книгами, а не мыслями о замужестве. И знаешь что?
— Что же, миссис Бакер? — с хитрой улыбкой переспросила девушка, идеально зная эту историю, которую дама рассказывала из раза в раз.
— Я все-таки вышла замуж. Удачно, за богатого и влиятельного человека. Но вышло так, что любил он меня больше чем я его. И сейчас, после года со дня его смерти, я поняла, что поспешила. Что сейчас наконец снова так же легко дышу полной грудью, как и в свои двадцать лет. Поэтому не спеши, Мириам. Ты не только красивая леди, но и умная. Не дай кому-то за тебя решать твою судьбу.
— Вы очень мудры. Но вы же знаете, миссис Бакер, что отец не позволит мне работать так всю жизнь. Он хочет… хочет совершенно другого чем я.
Мириам печально опустила карие глаза, отставляя чистую кружку в сторону. Идея замужества не то что бы не привлекала её. Девушка читала множество романов и мечтала о красивой искренней любви, как в книгах. Но догадывалась, что отец готовит для неё брак по расчёту. Родители у неё были строгие, оправдывая свои слова и поступки тем, что желали ей лучшую жизнь. Своей лёгкостью и мечтательной натурой в сочетании с непростым свободолюбивым характером Мириам пошла в свою тетушку, сестру отца. Она проводила большую часть детства подле неё в её загородном доме. У той была большая библиотека и девочка дни напролёт проводила время там, узнавая всё больше и больше захватывающих историй. Тетушка Анабель естественно была замужем и за аристократом, что позволяло ей не волноваться о своём будущем и настоящем. Она любила рассказывать Мириам о том, как господин Стивенсон добивался её руки и сердца, но она долго держала интригу своих чувств, не позволяя ему расслабляться. Мириам всегда казалось, что играть с чувствами других людей это довольно низко. Но тётя Анабель была хитрой особой с лисьим взглядом. Такие женщины могут мучать сердца мужчин годами.
От неё девушка взяла не хитрость. Нет. Мириам была в какой-то степени наивна и проста. Она говорила как есть, не утаивая детали своих мыслей. Но в этой хрупкой на вид девушке был стержень и чувство гордости. При том, что она работала в кофейне, она также и посещала светские мероприятия по приглашению тетушки. Мириам умела держать себя в высшем обществе и знала все знаки приличия. Красиво вальсировала и играла на фортепиано.
Отец одобрял её общение со своей младшей сестрой как раз-таки из-за подобных мероприятий, когда дочь выводили в свет. Он не любил в Анабель её дерзкий характер и то, как она влияет на Мириам. Он считал, что девушка должна знать, когда нужно промолчать, быть тихой и вежливой, а также хозяйственной. К его счастью, Мириам любила заниматься готовкой и довольно мило вела себя с окружающими. Но только стоило кому-то вывести её из себя, так сразу папина дочь из ангела превращалась в своенравную девицу. Спасением была её красота и изящность. От матери она взяла потрясающие каштановые волосы, которые были чуть волнистыми, особенно в дождливую погоду, а также же миловидные черты лица с веснушками. От него ей достались глубокие карие глаза и яркие ресницы. И ещё улыбка. Улыбка у неё была обворожительная, искренняя.
Отец Мириам, господин Эртон, происходил из рода со средним достатком, как и его жена. У них были и взлеты и падения. Ему пророчили карьеру врача, кем были мужчины его семьи много поколений, но он решил идти своим путём и стать владельцем кофейни, ожидая, что этот бизнес принесёт немало денег. Как уже было сказано выше, не всегда это было так, как он ожидал. Жена работала в престижном ателье, так что финансов хватало. Притом у них Мириам была единственным ребенком.
Девушке запрещалось показывать посетителям свои слёзы или просто нехорошее настроение. Это могло отогнать их. А Эртон не хотел терять никого из них. Поэтому сейчас, когда на Мириам нашла тоска, она постаралась замаскировать эти эмоции под натянутой улыбкой, вспоминая приятные моменты из своей жизни и жизни героев романов.
Полёты в облаках прервал голос отца. Гости были обслужены, поэтому он подозвал её к себе, чтобы поговорить наедине.
— Мириам, ты же помнишь, что в эту пятницу будем светский вечер у Стивенсонов? — что прозвучало даже больше как утверждение, а не вопрос.
— Помню, папа, — на выдохе, чуть закатывая глаза произнесла девушка.
— Так вот, там будет граф Харрингтон.
— Тот самый Харрингтон?
— Не слышу в твоём голосе радости. Он очень уважаемый человек. И невероятно богатый. Пару месяцев назад его матушка покинула этот мир и всё наследство досталось ему. И ходят слухи, что он ищет невесту.
Мириам хотела развернуться и уйти в зал, но отец остановил её, взяв за плечи. Искусственно бережно.
— Прошу тебя, Мириам, веди себя с ним достойно.
— Папа, вы думаете , что он обратит на меня внимание?
— Об этом не переживай, — с широкой улыбкой сказал он. — Я всё организовал. Точнее Анабель. Она познакомит вас.
Глаза Мириам выражали то ли шок, то ли удивление.
— Знаю, я сам был поражён, но сестра сказала, что они с графом хорошо ладят. Это отличная возможность для нас.
Он светился от счастья, чего не скажешь о Мириам.
— Вот именно, папа. Это отличная возможность для вас, а не для меня. Говорят, что граф холоден в общении и смотрит на всех свысока. Но девушки шепчутся и о другом…
Отец остановил её, выставляя руку вперед. Он мрачно нахмурился.
— Ничего не хочу слышать, Мириам. Я уже всё решил. И не нужно верить слухам. Сплетни это дело гиблое. У тебя будет шанс узнать его лично.
— Будто у меня есть выбор, — без настроения сказала девушка. — Я могу идти обслуживать посетителей?
— Иди.
Уже уходя, девушка расслышала, как отец тихо ругается на неё, называя несносной девчонкой. Она привыкла к такого рода высказываниям в её сторону. Мириам старалась быть примерной дочерью. Хотела всем сердцем, чтобы родители гордились ей, а самое главное не стыдились. Но у неё, к их головной боли, было своё мнение, которое она высказывала и отстаивала. Они часто спорили и нередко девушка выходила победителем. Но что касалось замужества, отец не желал подобать её капризам и был непреклонен.
К вечеру распогодилось. Тусклое осеннее солнце выглядывало среди свинцовых туч, даря жителям Фэйрхэвена частичку тепла и света. Закрыв кофейню, Мириам пошла на прогулку к берегу океана. Она восхищалась этим природным уголком города. Здесь было тихо и спокойно. Волны бились о темные живописные скалы. В небе кричали чайки, низко пролетая над водой, чтобы полакомиться местной рыбой. Вдалеке ходили парусники с развивающимися белыми парусами. Девушка ступала босиком по серому прохладному песку, держа в одной руке раскрытую книгу, а во второй темно-коричневые балетки. Она любила читать, вдыхая морской аромат.
Отсюда хорошо было видно поместье Харрингтон с его большим домом, кажущимся всегда мрачным, даже в ясную погоду.
Мириам засмотрелась в его сторону, пытаясь представить себе графа, в чьи руки отец хотел доверить её судьбу. Сердце сжималось от обиды и беспомощности. Из-за сильных порывов ветра волосы бились о лицо, закрывая периодически ей обзор. Она не заметила, как на утесе появилась мужская фигура. Девушке чувствовалось, что он смотрит прямо на неё своим строгим взглядом. Возможно даже думает о том, что какая-то леди портит ему  своим присутствием обзор на океан. Он стоял достаточно далеко, поэтому разглядеть мужчину было нереально, но он казался высоким и широкоплечим с подтянутой фигурой. Мириам осознала, что непристойно так долго смотреть на человека только, когда тот направился в сторону спуска. К ней. Незамедлительно она ринулась прочь с пляжа, несколько раз споткнувшись о подол бежевого хлопкового платья.
Остановилась перевести дыхание только у пекарни, где работал её друг детства. Обычно он заканчивал позже нее. И сейчас как раз вышел закрываться. Увидев подругу с раскрасневшимися щеками и часто вздымающейся грудью, он было подумал о различных ситуациях, которые могли привести к такому эффекту, но та уже с наигранной хмуростью слегка стукнула его книгой за чрезмерно лукавый заинтересованный взгляд.
— Тебе весело, Эрик? — грозно и всё ещё с отдышкой произнесла она.
— Всё-всё, прекрати меня избивать, — с усмешкой ответил он, закрываясь от её нападок. — Я просто видел тебя такой в последний раз, когда мы в детстве убегали из магазинчика миссис Делаж, своровав яблоки.
— Вообще-то это тогда ты совершил преступление, а я была просто рядом, — сложив руки на груди, она осуждающе покосилась на него.
— Хах, твоя правда, — весело подытожил парень, запустив руку в свои шелковистые светло-русые волосы. Озорной взгляд потеплел, карие глаза по-братски оглядели девушку ещё раз. Он пытался понять, что же с ней приключилось. — Так и что же стало причиной такого вида?
Девушка задумалась, ничего не ответив.
— Пойдём, провожу до дома, а ты расскажешь, — предложил он.
— Слишком ты настойчивый, дружок.
— Вам не привыкать, миледи Эртон, — приглашая, он отставил локоть, чтобы Мириам взяла его под руку.
Она не стеснялась с ним так ходить по городу. Фэйрхэвен был небольшим городком и многие друг друга знали. Этим двоим пророчили, что либо они женятся друг на друге, когда им наскучит играть старшего брата и младшую сестру, либо вечно будут одиноки. Эрик мало общался с другими девушками, хотя был очень даже красив и обаятелен. Мириам с ним было весело и комфортно. И она сама не раз пыталась его с кем-то познакомить, но больше в шутку, чтобы позлить или вызвать неловкость. Но когда парень заводил разговор о претендентах на её руку и сердце, она быстро переводила тему. Эрик старше её на два года, но считает своим долгом быть защитником. Однажды он влез в драку с двумя пьяницами, когда те начали приставать к Мириам вечером возле кофейни её отца. Парень был крепким физически, проучил негодяев, но и сам ушёл с боевыми ссадинами и синяками. Девушка ещё и отчитывала его за то, что полез в разборки, хотя в душе улыбалась его порыву заботы и опеки. Наверное, она хотела бы, чтобы её возлюбленный походил чем-то на Эрика. Был смелым, уверенным в себе и внимательным к ней. Они с другом были простыми душами не высокого полёта и оба в некоторой степени осуждали местную аристократию за высоко вздернутый нос и хладнокровие по отношению к людям ниже их по статусу. И теперь ей придётся выйти замуж за одного из таких снобов? Мириам в голову пришёл план.
— Ты что-то опять где-то в другой реальности летаешь? — щелкая перед ней пальцами, спросил Эрик.
— А? Точно…
— Влюбилась в кого?
— Что ты! Нет конечно! — эмоционально выпалила девушка, что заставило его снова усмехнуться. — Слушай, я же тебе рассказывала, что в пятницу будет мероприятие в доме моей тетушки?
— Не припомню такого разговора, — потирая подбородок, парень поднял глаза к небу, усердно пытаясь вспомнить подобную тему.
Тем временем они уже подходили к дому, где жила Мириам. Строения, объединённые в аккуратную террасу, хранят в себе дух респектабельной старины: тёплый оттенок красного кирпича мягко соседствует с отделкой из светлого камня, подчёркивая благородную сдержанность стиля. Остроконечные крыши с ломаными скатами увенчаны аккуратными дымоходами, а выразительные фронтоны придают силуэту домов живописную ритмичность. Многочисленные окна — высокие, с частыми переплётами — словно приглашают заглянуть внутрь, где, кажется, до сих пор витает аромат свежезаваренного чая и слышен тихий шелест газетных страниц. Выступающие эркеры добавляют фасадам объём и характер, обещая обитателям уютные уголки для чтения и созерцания улицы. 
Каменные ступени ведут к парадным входам под изящными навесами; кованые ворота и невысокая ограда из камня и металла очерчивают приватное пространство, не нарушая гармонии с городским пейзажем. По обе стороны от лестниц — небольшие палисадники, где в сезон распускаются цветы, довершая образ безмятежного английского быта. Ветви деревьев, чьи листья выкрасила осень в золотые и багряные цвета, мягко нависающие над тротуаром, бросают на фасады лёгкую тень, подчёркивая фактуру кладки и придавая всей сцене оттенок тихой, устоявшейся жизни — такой, какой её любили изображать в классической британской прозе.
— Отец хочет, чтобы тетушка Анабель познакомила меня с графом Харрингтоном. Он считает, что тот может обратить на меня внимание и сделать своей невестой.
— Граф подыскивает себе жену?
— Да, хм, ему кажется двадцать шесть лет. Удивительно, что до сих пор одинок.  Особенно, учитывая, сколько девушек перед ним вьется. Ходит молва, что он невероятно красив. Аристократически бледная кожа, глаза, как два изумруда, а волосы цвета вороньего крыла.
— Я вижу ты не равнодушна уже к нему, раз знаешь такие подробности, — в голосе Эрика прозвучала какая-то не свойственная ему интонация.
— А ты ревнуешь что ли? — губы девушки тронула хитрая улыбка.
В ответ он слегка щелкнул её по носу.
— Переживаю за тебя, глупая. Ты хоть и умная, но довольно впечатлительная и нежная натура. Начнёт тебе граф шептать на ушко сладкие речи, и растаешь сразу же.
Эрик помрачнел. Смотрел себе под ноги, вдаль, но только не на неё. Его мнение вызвало разочарование в девушке.
— Ты обо мне плохого мнения. Я не настолько наивна, чтобы меня так легко было влюбить в себя.
— Ты, кстати, так и не ответила на мой вопрос. Ноги в песке. Была на пляже. Оттуда видно поместье графа. Вы виделись? Поэтому ты была так взволнованна?
Быстро он сделал выводы. Девушка не думала, что он заметит столь мелкие детали. Возможно сразу всё понял, но не хотел затевать разговор.
— Тебе детективом бы быть, а не пекарем.
— Готовка мне по духу ближе, чем копаться в грязных делах и горе людей. А ты снова увиливаешь от темы.
— Я видела его издалека. Потом заметила, что он хочет спуститься к берегу и испугалась. Убежала.
Он натянуто улыбнулся и облегченно выдохнул, но по глазам можно было понять, что он не совсем верил её словам.
— Я говорю чистую правду, — словно ребёнок, начала оправдываться Мириам.
— Забудь, это вообще не должно меня касаться.
— Почему? Мы обещали, что у нас не будет друг от друга секретов.
— Да, но в свои любовные дела можешь меня не посвящать. Ты уже взрослая и имеешь право на личную жизнь. Просто… просто я хочу, чтобы ты была счастлива, Мириам.
Они стояли на пороге её дома. Глаза парня были опущены, словно он чувствовал вину за такой всплеск эмоций. Мириам нежно, по-дружески приобняла его.
— Спасибо, что ты есть в моей жизни. Мне очень повезло. Знаю, что хочешь уберечь от беды. Но я хочу доказать, что девушка тоже может быть сильной и всего добиться сама.
— Хах, добиться сама через замужество с графом? — он потрепал её по голове, взлохмачивая волосы.
— Я не это имела ввиду, — ответила она, выскальзывая из объятий. — И мне уже пора идти. Мама наверняка ждёт, что я помогу ей с ужином.
— Хорошего вечера, Мириам.
Он подождал, пока девушка не скрылась за дверью, после чего побрел домой, засунув руки в карманы и насвистывая весёлую мелодию. Ему тоже нужно было приготовить рагу для своих родителей и младшего брата. В какой-то момент они решили, что раз сыну нравится готовить, то он и будет этим заниматься на благо всей семьи.
Только Мириам успела зайти в квартиру, как мать налетела на неё с претензиями. Волосы женщины всегда были заплетены в аккуратный пучок, что придавало ей учительский строгий вид. Хотя может всё дело было в её вечно недовольном взгляде, из-за чего меж бровей уже появились возрастные морщины.
— Мириам, ты вновь забыла забрать платье в ателье. Светский вечер уже послезавтра. Надейся, что после примерки оно сядет по фигуре. Я тоже надеюсь, что ты не поправилась на своих булочках с кофе.
— Я вчера заходила в ателье и примеряла платье до финальных штрихов. Вы слишком серьёзно относитесь к этому, мама. Это не первый мой выход в свет.
— Вы посмотрите на неё, — едко выплюнула мать, поставив руки в боки. — Уже считаешь себя одной из них? Думаешь одна начитанность делает тебя аристократкой? Они годами в этом варятся. Анабель просто повезло с судьбой. Но это не значит, что ты такая же.
— Хватит бранить тётю, вы уже отца настроили против неё.
Они пересеклись злыми взглядами. Никто не уступил. Театрально вздыхая, мать пошла в сторону кухни.
— Я уже потушила курицу, иди нарежь салат. А я пока займусь шарлоткой.
— Хорошо, а где папа?
— Он на встрече с друзьями.
— Снова в баре с господином Коулом? Он скоро сделает отца алкоголиком.
Мать стукнула по столу, отчего Мириам вздрогнула.
— Не говори так о своём отце. Он не малое дитя и не падок на вредные привычки. Ему тоже нужно расслабляться.
— Конечно, прости, я не хотела. Просто мы сегодня снова немного повздорили.
— Ой, с тобой тяжело вести диалог. Уже голова болит.
Остаток вечера они провели в тишине. Вернувшись домой, глава семейства также решил не вставлять своё слово, чувствуя невидимое напряжение повисшее в воздухе. Когда ужин был съеден, а тарелки помыты, Мириам наконец могла отправиться к себе в спальню. Там был её мир. Небольшая комната, пропитанная запахом книг, которые были разбросаны в самых разных её уголках. Девушка не очень уж любила порядок, считая, что всё так и должно было быть. Подобное поведение приводило миссис Эртон в ужас, что подогревало новые причины для их ссор. Но несмотря на творческий беспорядок Мириам была достаточно чистоплотной, что уже радовало её мать. В детстве её бросало из крайности в крайность, и сложно было предугадать, что на этот раз она выдумает, но с возрастом Мириам стала более сдержанной и правильной, как бы сказали её родители. Но это лишь на первый взгляд. В душе девушки, которая чувствовала себя птицей в клетке, всё ещё жила маленькая девочка, у которой был ключ от всех дверей. Правда от клетки она его потеряла. Но обещала найти.
Эрик с болью наблюдал за тем как жизнерадостную девушку с румянцем на лице ломает порядок и манеры высшего общества. Теперь уже она больше думала о своей репутации и меньше думала о своих мечтах. А ведь они когда-то хотели сбежать от всех в Париж. Открыть кафе и жить вдвоём в маленькой съёмной квартире, наслаждаясь сегодняшним днём. На место безмятежности пришла ответственность и страх за будущее. В ином случае парень считал, что Мириам попросту не хочет расстраивать родителей. На неё как на единственного ребёнка поставлены слишком высокие ставки.
Погода в Англии переменчивая и непредсказуема. За окном вновь начал накрапывать дождь, отражая все те чувства, что испытывала девушка. Все переживания снимало чтение. Она взялась за новый роман, который ей очень советовала библиотекарша. По её словам, там любовь настолько красива, что она задумалась впервые за десять лет о том, чтобы снова выйти замуж после смерти её дорогого сердцу мужа. Это не могло не интриговать. Тихий шелест переворачивающихся страниц был слышен до полуночи. Мириам любила читать при свечах. Подобное занятие навевало романтическую атмосферу. А запах воска, будто погружал в таинственные старинные замки.
На следующее утро мама все-таки вынудила её примерить платье. Оно было в самый раз. Мириам крутилась перед зеркалом, рассматривая белые рюши.
— Ты, словно ангел сошедший с небес, — восхищенно произнесла мать, прижимая руки к груди. — Пусть граф так и думает.
— Оно великолепно, но мне кажется, что корсет не стоит так сильно затягивать. Не хочу терять сознание перед его святейшеством, — сказала Мириам, ухмыляясь этой идее. Она ведь хотела всеми силами незаметно для родителей отбить у графа желание жениться на ней.
— Не говори чепухи, а если в обморок свалишься, то может это станет поводом позаботиться о тебе.
— Не думаю, что Харрингтон из тех, кто будет сидеть над девушкой и обмахивать её веером весь вечер.
Мама отмахнулась от её слов, как от назойливой мухи.
— Не суди о человеке, не узнав его самостоятельно. Мы с твоим отцом тоже изначально не ладили. Он казался мне скучным, а я ему высокомерной, но стоило ситуации свести нас вместе…
— Да, я помню эту историю. Был праздник по случаю сбора урожая, вам было тоскливо, а папа позвал вас на танец на площади.
— Мы плясали под живую музыку, пока не перестали чувствовать ног. А потом он отвёл меня подальше от шумной толпы смотреть на звезды, — женщина мечтательно вздохнула. — В юности он был тем ещё романтиком, в отличие от меня. У нас всё быстро закрутилось.
— Вы уже знали его до этого. Думаю, что с незнакомцем вы бы не пошли куда-то там в безлюдное место.
Мать быстро расшнуровала ей корсет. Девушка смогла вдохнуть полной грудью.
— Мириам, ты же вроде как доверяешь тёте Анабель. Я полагаю, что она бы не стала вести дружбу с сомнительными людьми.
— Тетушка стратег. Она будет мила со всеми, кто ей выгоден. Но вы правы, она не стала бы подвергать меня опасности. Наверное…
Оставшееся время до мероприятия Мириам провела, занимаясь своими обычными и любимыми делами, стараясь не подпускать тревожные мысли ни на шаг к себе. Постоянные посетители обеспокоенно заметили, что что-то не так, когда та, задумавшись, пролила кофе. Мириам не была неуклюжей. На все расспросы она отвечала размыто и кратко. Это ещё больше подогревало интерес жителей города, которые очень любили сплетни. Девушка всегда разговорчивая и улыбающаяся глазами, сегодня была темнее тучи.
Естественно кто-то доложил об этом Эрику и после работы он зашёл за ней поговорить.
— Доброго времени суток, работяга. Говорят ты сегодня, словно призрак, — сказал он, по-хитрому сощурившись, опираясь одной рукой о стойку, где стояла касса.
— Эрик, у меня нет настроения на твои шутки.
— Я принёс тебе твою любимую сдобу с шоколадом, — он достал её театрально элегантно из-за спины, словно это был букет цветов.
Мириам уже хотела потянуться к ароматной, ещё горячей булочке, сладко пахнущей корицей. Но огонёк в глазах погас, как только она вспомнила слова матери о том, что нужно держать фигуру. Рука опустилась в паре сантиметров от цели.
— Благодарю, но мне нельзя.
— Это что за новости такие? — удивлённо задался вопросом он, изгибая брови.
— Мама считает, что я набрала вес.
Парень чуть не подавился раздражением. Подходя ближе, он покрутил её вокруг оси, как бы оглядывая. Хотя ему и присматриваться не нужно было, чтобы выразить своё мнение.
— Ты прекрасна, Мириам. Очень стройная и изящная. Я уважаю твою матушку, но никто не имеет права говорить тебе такие глупости. Ты много трудишься, тебе можно есть всё, что душа пожелает. От одной булки с тобой ничего не случится.
Эрик посмотрел ей в глаза и нашёл там слезы. Она посмотрела вверх, чтобы не расчувствоваться ещё больше.
— Моя дорогая, — молодой человек заключил её в крепкие уютные объятия. От него приятно пахло выпечкой и теплом.
— Прости, что-то на меня сегодня нашло.
— Хочешь, сходим куда-нибудь прогуляться? Развеешься.
— Например?
— Можно на полянку выйти. Сегодня удивительно чистое небо. Все созвездия будут видны.
Вдруг она отпрянула от него, словно от огня. Выставив руки вперед, отрицательно покачала головой.
— Нет. Да и мне нужно хорошо выспаться сегодня ночью. Завтра важное событие.
Опешив от такой реакции, Эрик даже как-то смущённо почесал затылок, смотря куда-то в сторону.
— Ладно, как хочешь.
— Даже настаивать не будешь? — она бросила неловкий смешок, пытаясь разрядить таким образом обстановку. Не получилось.
— Не буду. Провожу до дома?
Он впервые спрашивает у неё разрешение это сделать. Неужели она обидела его своим отказом? Его предложение напомнило ей первое свидание родителей. Мириам боялась, что их дружба может перерасти в любовь, как это было у отца с матерью? Может ли быть так, что Эрик испытывает к ней романтические чувства?.. Если откажет, то поставит ещё больше их дружбу под удар.
— Давай.
Они шли молча, минуты казались вечностью. Пахло сыростью и опавшими листьями, хрустящими под ногами. Дабы убрать неловкость между ними, Мириам заговорила первой.
— Можно было бы в какой-то из выходных устроить пикник в лесу. Там сейчас должно быть красочные пейзажи.
— Хорошая идея, — как-то без настроения ответил парень. Немного помолчав, он продолжил. — Я перешёл какую-то черту? Ты выглядела напуганной.
Серые тяжёлые тучи медленно плыли по небу. Густой туман неплохо сочетался с готической архитектурой. Вдалеке гремел гром. Жителей города не пугала надвигающаяся гроза. Кто-то возвращался домой после рабочего дня или с пакетами продуктов с магазина. За ручку, воркуя, ходили влюбленные парочки. Дети играли на площадке возле школы. А группа котов терроризировала большую собаку около банка. Жизнь шла своим чередом. Но Мириам казалось, что её жизнь совсем скоро изменится. И это не приводило её в восторг.
— Нет, всё хорошо. Это со мной в последнее время творится что-то странное. На душе тяжесть. Извини меня.
— Не извиняйся, я понимаю, что тебе сейчас тяжело и страшно.
— У меня от волнения живот в узел сворачивается. Родители со мной не поедут к тёте Анабель. Но я буду ощущать их взгляды на себе. Они мне все уши прожужжали касаемо завтрашнего дня.
— Если почувствуешь себя плохо, то имеешь полное право уйти с мероприятия.
— Нет, это дурной тон. Тебе не понять, — с раздражением сказала она, припустив в шаге.
— Ну да, откуда сыну пекаря знать ваш этикет, — он акцентировал на слове «ваш» с особым презрением.
— Осуждаешь меня? Да, пожалуйста, — девушка резко обернулась, всплеснув руками. — Я пожалуй дойду до дома сама.
— Нет уж, Мириам. Уже темно, на улицах участились неприятные случаи с юными девушками. Я не позволю тебе попасть в беду. Если хочешь, можем идти в тишине.
Никогда она не думала, что его забота будет душить. Но отделаться от Эрика было невозможной задачей. Пришлось смириться. Он догнал её, подстраиваясь под быстрый нервный шаг. В дом Мириам зашла, не попрощавшись. Гордость сковала её в тисках. Только через полчаса, как остыла, поняла, что поступила с ним грубо. С усталым раздраженным стоном она рухнула на кровать, прижимая к груди перьевую подушку.
— Я не узнаю себя…
Глава 2
Весь день был как в тумане. У Мириам не было аппетита, а ночью она просыпалась раза три. За пару часов до отправления в дом к Стивенсонам мама занялась её внешним видом. Всё должно было быть идеально. Новое платье уже не приносило девушке удовольствие, как и туфли. Волосы ей решили оставить распущенными, подобрав пряди с висков в белую ленту. Макияж сделали естественный, делая акцент на ресницах, чтобы подчеркнуть глаза. Из украшений на Мириам были жемчужные серёжки и маленький кулон с тем же камнем — подарок тетушки Анабель на прошлое Рождество. Мать пощадила дочь и не стала затягивать корсет слишком туго.
До выхода оставались считанные минуты. Мириам стояла перед зеркалом, пока мама наносила ей на кожу парфюмерное масло, пахнущее нежными белыми цветами и миндалем. Девушка молилась, чтобы та не переборщила. А то ей даже не придётся отпугивать графа, он сам задохнется рядом с ней. Другим гостям вечера она такой участи не желала. Широко раскрыв глаза, мама сжала ей предплечья, обеспокоенно скользя взглядом по комнате.
— Боже, чуть не забыли перчатки! — выпалила она, начиная метаться по спальне в поисках.
— Они в тумбе, не беспокойтесь.
Лицо матери исказила злость, оно даже чуть покраснело.
— Ты специально действуешь мне на нервы? — почти истерически произнесла она.
— Нет, я просто забыла совсем о них.
— Соберись уж как-то. Если будешь рассеянная, то произведешь на графа ужасное впечатление.
Девушка аккуратно натянула ажурные белые перчатки. Глянула на часы. И как раз в эту секунду раздался стук копыт и звон упряжки. Чуть выглядывая из-за шторы в окно, она узнала экипаж с личным кучером тёти Анабель.
— Себастьян приехал за мной. Нужно выходить.
— Последний штрих, — мать вручила ей веер под цвет наряда. — Вот теперь ты готова покорять сердце Харрингтона.
— Да-да…
— И не забывай мило улыбаться.
— Хорошо.
Мириам перестало мутить, как только она вышла на улицу. Свежий осенний воздух творит чудеса с самочувствием. Себастьян уже ждал её с открытой дверцей, приглашая отправиться в путь. Мужчина средних лет с гладкими зализанными назад светлыми волосами галантно подал ей руку, помогая сесть на сиденье.
— Вы превосходно выглядите, леди Эртон.
— Благодарю вас, Себастьян.
Они тронулись с места. Кучер был не особо разговорчив, но сейчас посчитал своим долгом спросить её:
— Это не моё дело, но у вас что-то случилось, Мириам? Вы опечалены чем-то?
— Всё в порядке. Спасибо за беспокойство.
Не стоит юной леди жаловаться чужому человеку о своих душевных терзаниях.
Путь был недолгим, что в ситуации Мириам было трагедией. Только сейчас, стоя на пороге дома, она осознала, что пришла сюда одна без сопровождения.
Дом стоял чуть в стороне от главной улицы  — не столь величественный, как графские поместья, но по-своему внушительный: крепкий особняк из жёлтого кирпича, потемневшего от времени, с аккуратной черепичной крышей и вьющимся по фасаду плющом. Осенью плющ окрашивался в багряно;золотые тона и будто обнимал дом, добавляя ему уюта. Над входной дверью висел старинный медный фонарь; к вечеру его зажигали, и тёплый свет ложился на ступеньки, приглашая войти.
Мириам сделала шаг, второй. Внутри пахло корицей, воском и старой бумагой — тётушка обожала книги и держала их повсюду: на полках вдоль коридоров, в нишах, даже на подоконниках. В гостиной, куда первым делом попадал гость, царил спокойный, чуть старомодный порядок: диван с вышитыми подушками, пара кресел с клетчатой обивкой, между ними — низкий столик с фарфоровым чайником и стопкой журналов. У окна приютился небольшой секретер, заваленный письмами и вырезками из газет, а над камином висели портреты предков и часы с мелодичным боем. Сам камин был сердцем комнаты: в этот вечерний час в нём уютно потрескивали поленья, отбрасывая танцующие тени на стены.
Атмосфера светского вечера в таком доме была куда менее формальной, чем в роскошных залах, но не менее изысканной по-своему. Собирались обычно человек двадцать: близкие друзья семьи, соседи. Дамы снимали накидки и перчатки, с облегчением устраивались в креслах, а джентльмены помогали хозяйке с подносами и тихо переговаривались у камина. На столе появлялись пироги с яблоками и ревенем, кексы, варенье в хрустальных розетках, чай в тонком фарфоре и изредка — стакан хереса для тех, кто любил.
Муж тёти, Ричард, заметив Мириам, оставил своих собеседников и направился к ней. Мужчина был лет пятидесяти с благородной редкой сединой на когда-то темно-пшеничных волосах. Голубые глаза по-доброму приветствовали девушку.
— Мириам, дорогуша, твой отец все-таки не принял наше приглашение.
— Папа должен был поехать со мной?
— Анабель указывала в письме вас обоих. Но да ладно, Фредерик совсем уже отдалился от нас.
— Прошу прощения за него.
— Не стоит, пусть твой отец сам отвечает перед Анабель. Бедняжка скучает по нему. Правда они и раньше не были особо близки.
Увидев на лице девушки смущение, он перевёл разговор.
— Выглядишь, как принцесса. А ну-ка покрутись.
Это было немного по-детски, но Мириам с радостью продемонстрировала свой наряд.
— Ну вот, красавица, хоть улыбка на лице появилась.
— Дядя Ричард, а где тетушка?
— Она в саду с графом Харрингтоном. Думаю, что скоро вернутся.
Сердце забилось где-то в горле, а ноги начали подкашиваться.
— Чудесно, — она неловко потерла предплечье. Хотелось сбежать куда угодно, но лишь бы не находиться здесь рядом с графом.
Разглядев её тревоги, Ричард подошёл ближе, говоря шёпотом:
— Не дрожи ты так. Граф Харрингтон может показаться на первый взгляд отстраненным и ледяным, но в глубине души он очень хороший человек.
— Когда так говорят, то просто пытаются приукрасить…
— Добрый вечер, мисс Эртон, — позади неё раздался незнакомый мужской голос, который и обволакивал и пугал своим холодным тоном.
Девушка тут же обернулась, встретившись с цепким взглядом зелёных глаз молодого человека. И правда, как изумруды, слухи не врали. Он был высок и стоял достаточно близко, поэтому ей пришлось чуть поднять голову. Тёмный костюм из дорогих тканей хорошо сидел на нём. Чёрные волосы, идущие волной контрастировали с его бледной кожей, словно январский утренний снег. При виде порозовевших от смущения щёк девушки уголки его губ исказила лёгкая ухмылка, а строгий взгляд сменили хитрые огоньки.
— Я вас напугал, миледи? — не убирая того же выражения лица, спросил Эдвард.
Выходя из оцепенения, мельком глядя на тетушку Анабель, прикрывающую от стыда лицо веером, Мириам сделала лёгкий реверанс, отрицательно качая головой.
— Вовсе нет. Доброго вечера, господин Харрингтон.
Тётя Анабель встала между девушкой и графом, чтобы быть лицом к ним двоим.
— Позвольте представить Вам мою племянницу, мисс Мириам Эртон.
Девушка слегка склонила голову, сделав снова реверанс.
— Приятно познакомиться, господин Харрингтон.
— Мириам, позволь тебе представить графа Эдварда Харрингтона.
Молодой человек слегка поклонился ей, с уважением смотря на девушку, но всё ещё с той многозадачной улыбкой.
— Рад наконец Вас увидеть, миледи. Госпожа Стивенсон столько о Вас рассказывала.
Щеки Мириам вдруг залились румянцем. Она не ожидала, что её настолько легко смутить. Эрик был прав…
Анабель кинула взгляд в сторону музыкантов и заиграла медленная красивая мелодия скрипки и фортепиано.
— Позвольте пригласить вас на вальс, мисс Эртон,— обратился он к девушке, став в шаге от неё.
— Буду рада, граф, — скромно смотря на него, произнесла она. Как и учили.
Довольный её ответом, он подал ей правую руку, приглашая к месту танца. Она вложила ладонь в неё  — лёгкое прикосновение сквозь тонкую ткань перчаток отозвалось в груди неизвестным ещё ей трепетом. И вот они уже кружились: он уверенно вёл, она доверчиво следовала, и между ними рождался немой диалог — в наклоне головы, в едва заметной улыбке, в том, как он чуть крепче сжимал её руку на резком повороте, оберегая от суеты зала.
Шуршали шёлковые юбки, вспыхивали искры на бриллиантах дам, а для них двоих весь мир сузился до взгляда из-под ресниц, до ощущения, что сейчас, в этом танце, раскрывается что-то важное, едва уловимое, но бесконечно ценное. Граф смотрел на неё так, словно видел не просто очередную юную леди в нарядном платье, а целую вселенную — с тайнами, надеждами и тихими мечтами. Её лучезарная улыбка согревала его сердце. Эдвард не ожидал, что девушка с непростым характером, о которой ему рассказывали будет настолько мила и очаровательна. А Мириам, забывая про все правила и наставления тётушки и родителей, чувствовала, как с каждым кругом исчезает скованность, уступая место чему-то новому: свободе, лёгкости… и, быть может, зарождающемуся чувству.
Музыка то набирала силу, то становилась почти невесомой, и в эти мгновения казалось, что даже стены старинного дома прислушиваются к их танцу. Когда финальные аккорды растворились в тишине, граф чуть склонился, не отпуская её руки:
— Благодарю за танец, мисс Мириам. Вы делаете честь этому вечеру.
А она, чуть покраснев и опустив ресницы, прошептала:
— Это Вам спасибо.
Мириам совершенно забыла, как полчаса назад ненавидела графа. Она тут же сбросила с себя наваждение. Он что, околдовал её? Или просто очаровал?..
— Миледи, не хотели бы вы прогуляться в саду? Я бы хотел поговорить с вами без посторонних глаз.
Руки под перчатками казалось вспотели. Мириам одобрительно кивнула. Они вышли на улицу под провожающие их радостные взгляды тетушки Анабель и дяди Ричарда.
Они медленно прогуливались по саду, вдыхая душистый аромат роскошных алых роз. Мириам догадывалась, что он ведёт её к лавочке под беседкой в центре лабиринта из кустов с красными бутонами.
— Прошу вас, присядем здесь.
Сначала она хотела сесть напротив графа, но вовремя одумалась и села рядом с ним. Холодный ветер коснулся её оголенных плеч, пуская по коже мурашки. Она инстинктивно поежилась.
— Вам холодно, Мириам?
— Немного, — неловко и удивительно тихо для себя произнесла она. Куда же делась вся спесь и уверенность?
Не раздумывая, он снял с себя пиджак, накрыв им её плечи.
— Простите мою наглость, но так будет теплее.
Он снял свои перчатки. Беря её руку в свою, чуть наклонился к ней, целуя ледяные, то ли от холодной погоды, то ли от волнения, костяшки пальцев. Этот невинный поцелуй жаром прошёлся по телу, сворачиваясь у девушки узлом внизу живота.
— Мириам, я знаю, что нас только познакомили и для вас это возможно будет неожиданно, но я хочу предложить вам стать моей невестой.
Она попыталась выразить удивление, но получилось наверняка плохо. Граф тихо рассмеялся, хитро улыбаясь ей.
— Да, наверное, вас готовили к этому вечеру. Я понимаю.
От подобной прямоты с его стороны ей даже будто стало легче. Хотя все-таки было стыдно и неловко. Они сидели здесь совершенно одни. Мало ли что придёт в голову молодому мужчине. Скрывать её подготовку или согласится и тоже улыбнуться в ответ? Может это очередная проверка на её поведение в высшем свете?
Эдвард нежно сжал её пальцы в своих руках, поцеловав ещё раз. В этот раз она почувствовала его чарующую улыбку на коже.
— Мириам, расслабьтесь. Я не собираюсь вас осуждать за это. Каждую девушку готовят с юных лет к замужеству. Таков наш мир.
— Меня это расстраивает, — прервав своё молчание, она не нашла ничего лучше, чем выразить своё недовольство. Снова не подумала прежде чем сказать… — Извините, я не хотела…
Девушка отвела глаза в сторону, боясь увидеть его реакцию на данное заявление. Но его ответ поразил её ещё больше.
— Я с вами согласен. У каждого должен быть выбор.
— Вы правда так считаете, мистер Харрингтон?
— Да, но всегда есть «но», миледи Эртон. Например, статус в обществе или же финансовое положение. Всё это может перечеркнуть мечты и вынудить человека идти не по зову сердца, а как велит здравый смысл.
Легко ему рассуждать об этом, подумала она. Она вновь сердилась на графа.
— Вы сталкивались с несправедливостью, Эдвард?
Она впервые назвала его по имени за этот вечер. Ему это понравилось.
— Разумеется, леди. У богатых людей тоже бывают проблемы и терзания. Не думайте, что нам всё позволено и мы живём, как хотим. Совсем наоборот.
— Слабо верится.
Молодой человек снисходительно усмехнулся. Вот она ему и показала тот самый характер, о котором говорила миссис Стивенсон. Скорее всего это вершина айсберга.
— Так что вы думаете о моём предложении, Мириам? — повторил Эдвард более настойчиво. В его глазах читалось, что отказ не принимается. Если она откажется, её попросту не пустят домой родители.
— Я согласна, но вы дадите мне время привыкнуть к вам.
— Сколько угодно. Не буду скрывать от вас, идея женитьбы была не моей. Дядя настоял на том, что поместью нужна хозяйка, а мне достойная супруга. Мы с господином Стивенсоном давно ведём общие дела по работе. Я слышал, что у него есть племянница. Он о вас часто рассказывал при встречах и хвалил. Поэтому я решил лично познакомиться с вами и узнать получше.
Мириам чувствовала себя каким-то товаром, который передают из рук в руки. Слова графа стали последней каплей.
— Вам мужчинам легко живётся! А женщины должны вам во всём потакать, чтобы показаться хорошенькими и удачно выйти замуж, — она поднялась с лавочки и начала ходить из стороны в сторону, эмоционально жестикулируя. Остановиться было уже сложно. — Подумать только! Мы буквально не имеем права на свои мечты, общество до сих пор воспринимает умных женщин с усмешкой. Я считаю, что сама должна решать, кем мне быть.
Эдвард вальяжно протянул руку на спинке лавочки, облокотившись о неё, с интересом наблюдая за разворачивающимся спектаклем.
— Вас это веселит, господин Харрингтон?
Она остановилась перед ним, хмуро сдувая с лица выбившуюся из причёски прядь.
— Я лишь думаю о том, что сделал правильный выбор, сделав вам предложение. Которое между прочим выгодно нам обоим.
— Хах, а если я всё же откажусь?
Его глаза недобро блеснули. Эдвард подался ближе к ней, смотря исподлобья.
— Не откажитесь.
Он был в этом уверен. И Мириам знала, что граф прав. В горле встал ком, хотелось расплакаться. Но она не позволит ему увидеть её слезы.
— Это безжалостно по отношению ко мне.
— Отнюдь, Мириам.
Молодой человек ловко усадил её на свои колени полубоком, приобнимая за талию. Гнев девушки сменило смущение. Её щёки и нос стали багровыми. Она затихла.
— Язык вдруг проглотили? М?
— Если сделаете что-то со мной, я буду кричать.
Граф вновь рассмеялся. Его взгляд уже успел бесстыдно, но незаметно, пока та рьяно отстаивала права женского пола, поблуждать по всему её телу, но он соблюдал все нормы приличия. Ну почти все.
— Дорогая Мириам, что-то мне подсказывает, что вы сами будете меня умолять однажды коснуться вас.
Она легко вырвалась из его «объятий», уже хотев направиться в дом. Но что-то её остановило. Может испорченная прическа, вид которой она будет не в силах объяснить гостям? Мириам вернулась к нему, сердито сложив руки на груди.
— Вы непредсказуемо предсказуемы, леди. Это завораживает и влечёт.
— Нравится, когда вас ненавидят, граф?
— Ну не лгите самой себе. Вы не ненавидите меня. И, кстати, как добрались до дома в среду? Вы так быстро унесли ноги с пляжа. Это подняло мне настроение.
— Небось следили за мной?
— Мне казалось, это вы не могли оторвать от меня глаз. Как и сегодня во время танца.
Не дав ей сказать что-то против, он добавил:
— Но вы, Мириам, сияете ярче всех звёзд на небе, поэтому было бы преступлением не смотреть на вас с восхищением.
Эти красивые слова задобрили её. Каждая девушка мечтает быть особенной для того самого, и Мириам не была исключением. Но всё же не теряла бдительность.
— Граф, я вижу вы из тех мужчин, что услаждают девушек сладкими речами. Но важны в отношениях не только слова, но и действия.
— Хотите увидеть меня в деле, леди? — с хитрым прищуром произнес он.
— Не знаю о чём вы грезите, но я о другом.
— Мириам, с вами можно говорить часами, но думаю, нам нужно возвращаться к гостям. А-то жители Фэйрхэвена любят сплетни пускать, сами наверняка знаете.
— Тут я с вами согласна.
Девушка поправила прическу насколько сумела. Молодой граф шёл подле неё. Изначально он хотел взять её за руку, чтобы довести до дома, но Мириам дала понять, что не в настроении миловаться.
Её вспыльчивость забавляла его. Эдвард видел в хрупкой на вид девушке с ангельской внешностью сильную духом леди, а также ту, которая вызовет у него не мало головной боли.
Харрингтон же вызвал в ней противоречивые чувства. С одной стороны он всё же был расчетлив и видимо не знал отказов, добиваясь всего чего пожелает, но с другой стороны он был внимателен и романтичен. Она не будет врать самой себе, что он чертовски красив и притягателен. Его фирменная хитрая улыбка, о которой ходили легенды, полностью оправдалась. Мириам понимала, что первое впечатление может быть обманчивым и ей придётся узнать его с разных сторон.
Когда они вернулись к гостям, все взгляды были обращены к ним. Сплетен было не избежать… Побеспокоившись о её репутации, Эдвард заявил при всех, что делает её своей невестой и попросил у Стивенсонов, чтобы Мириам переехала жить к нему. Девушку напугала последняя новость, но тетушка Анабель и дядя Ричард, не долго думая, дали своё одобрение.
Мириам выставила одно условие. Ей нужен был день на сборы, чтобы взять все необходимые и дорогие ей вещи с собой в поместье. На что граф согласился и даже предложил ей свою помощь.
— Я поеду с вами. Хочу посмотреть как вы живёте, познакомиться с вашими родителями.
— Как скажите, господин Харрингтон.
Остаток вечера граф и Мириам провели порознь. Девушка избегала его, общаясь с гостями. Но в один момент тетушка Анабель попросила её сыграть всем на фортепиано. Мириам села за музыкальный инструмент из красного дерева, и в просторном зале тотчас воцарилась особая тишина — та, что бывает лишь перед чем;то по-настоящему прекрасным. Её пальцы, затянутые в тонкие перчатки, на мгновение замерли над клавишами, будто она прислушивалась к самой музыке, ещё не прозвучавшей вслух. Затем — лёгкое касание, и полились первые ноты: негромкие, задумчивые, словно робкое признание.
Она играла не напоказ, без показной виртуозности, но в каждом звуке чувствовалась глубина — будто через мелодию Мириам рассказывала о чём;то сокровенное. Её движения были плавными, почти невесомыми: чуть склонив голову, она будто растворялась в музыке, время от времени едва заметно кивая в такт, словно соглашаясь с тем, что шептали ей эти ноты. Левой рукой она брала глубокие, бархатные аккорды, а правой выводила хрупкую, трепетную мелодию, то взмывавшую вверх, то снова опускавшуюся до едва слышного шёпота. Педаль она нажимала осторожно, так что звук не расплывался, а лишь становился теплее, обволакивая зал мягким эхом.
Граф Харрингтон стоял у колонны, чуть в стороне от остальных гостей. Он не пытался казаться равнодушным, но и не выставлял свои чувства напоказ — лишь чуть прищуривался, вслушиваясь в каждую фразу мелодии. В его взгляде не было праздного любопытства: он будто пытался разгадать не саму пьесу, а ту, что её играла. Время от времени мужчина едва заметно наклонял голову, словно хотел расслышать что;то, скрытое между нот. На его лице попеременно отражались разные чувства: удивление, когда мелодия вдруг брала неожиданно смелую ноту, лёгкая улыбка — когда она становилась нежной и почти детской, и задумчивость, когда музыка становилась глубже и серьёзнее.
Он не сводил глаз с её рук — не из легкомыслия, а будто пытаясь прочесть в этих движениях её характер: как она касалась клавиш, с какой силой, где позволяла себе смелость, а где — сдержанность. В какой;то момент их взгляды встретились в отражении полированного корпуса рояля: на долю секунды в её глазах мелькнуло лёгкое смущение, а в его — что;то похожее на восхищение, которое он тут же постарался спрятать за спокойным выражением лица.
Когда последние звуки растаяли в воздухе, в зале повисла тишина — та самая, что бывает после чего;то настоящего. Граф чуть склонил голову, отдавая должное не столько мастерству, сколько той искренности, с которой Мириам говорила на языке музыки. И в этот миг ему показалось, что он услышал не просто пьесу, а целую историю — и теперь ему отчаянно хотелось узнать её до конца. Он первым одобрил её игру аплодисментами, которые подхватили и остальные гости.
Эдвард подошёл к девушке, галантно подавая руку, когда та вставала с бархатного пуфа стула. Он теперь касался её без перчаток. Его руки были тёплыми и бережными, когда он так прикасался к ней. Мириам случайно задержала взгляд на его губах и тут же отвела глаза в сторону, сбрасывая с себя непристойные мысли.
Когда гости начали расходиться, Мириам тоже попыталась улизнуть в свою комнату, которую дядя с тётей ей выделили с самого её детства. Но Анабель окликнула её до побега.
— Мириам, граф Харрингтон согласился остаться у нас переночевать.
— Отлично, доброй вам ночи, Эдвард, — не зная, как реагировать на эти новости, она ответила поверхностно. Но у тёти были другие планы.
— Мы поселили его в комнату рядом с твоей. Попрошу Сильвию сделать вам ещё чая, посидите поворкуйте.
Мириам догадывалась, что их будут всеми силами сводить, но такой подставы не ожидала.
Глава 3
Тетушка настойчиво увела Ричарда из гостиной, оставляя их одних. Треск камина успокаивал. В комнате был теплый приглушенный свет, мягко рассеянный от торшеров и языков пламени. Мириам скромно сидела на кожаном диване, не зная куда деть руки. И ещё она постоянно думала о своей осанке. Эдвард подсел к ней, оставляя минимальное расстояние между ними. Возникла неловкая пауза, которую никто из них не собирался нарушать. Девушка не могла придумать тему для разговора. С ней такое было впервые. А он будто наслаждался тишиной после шумного вечера.
Служанка принесла им поднос с чашками чая, из которых ещё исходил пар, и брауни, красиво выложенных на блюдце. Поставив его на чайный столик рядом с диваном, она, поклонившись, удалилась, желая приятного вечера.
— Расскажите о себе, Мириам, — остановив, на ней внимательный взгляд, произнес мужчина, нарушая тишину. — Я с удовольствием послушаю ваш голос.
— С чего бы начать…
— Не стесняйтесь и говорите о чём душа пожелает. Хочу знать о вас всё.
Эдвард удобно облокотился о спинку дивана, готовясь слушать её. Почему-то у Мириам было предчувствие, что он уже и так разузнал про неё всю информацию и спрашивает ради приличия.
— Я очень люблю читать. Погружение в другие миры способствует расслаблению после рабочего дня. Но я и в выходные не отказываюсь от компании книги.
— У меня в поместье большая семейная библиотека. Если хотите, можете там проводить сколько угодно времени.
— Правда? — девушка чуть не подпрыгнула от счастья. Развернувшись к нему полубоком, она вдруг захотела его обнять в порыве чувств. Её глаза светились от предвкушения тихих приятных вечеров в библиотеке. Мириам уже потянулась заключить его в объятиях, но вовремя остановилась.
Граф был приятно поражён её открытости в этот момент. Но от того что она остановилась в итоге, немного взгрустнул. Никто из дам раньше не был с ним таким искренним. Все пытались угодить ему, чтобы занять роль возлюбленной. Эта же девушка была и простой в хорошем смысле этого слова, но и также загадкой, которую хотелось разгадать. Её калейдоскоп чувств не давал ему заскучать.
— Я хочу, чтобы вы чувствовали себя комфортно. Чтобы мой дом стал и вашим, — он нежно погладил большим пальцем тыльную сторону её изящной руки. Девушка уже была без перчаток. Поэтому его прикосновения были ещё более ощущаемы и интимны.
— А вы любите бывать в библиотеке, Эдвард?
— Да, предпочитаю читать детективы. А вы?
— Мне больше по душе романы, хотя и другие жанры я тоже читаю.
— Я так и думал. Хоть вы и пытаетесь закрыться за маской железной леди, у вас очень романтическая натура.
— Я просто предпочитаю быть настоящей. Человек не может испытывать только один спектр эмоций. Я вообще считаю, что и ролей у него может быть много. Всё зависит от ситуации, в которой он находится.
— Полностью согласен с вами.
Девушка искренне улыбнулась. Напряжение спало. Теперь Мириам начала разглядывать его. Острые черты лица придавали графу строгий облик. Но с ней он был добр и нежен. Сможет ли она полюбить его по-настоящему?
— Также я очень люблю свою работу в кофейне. Мне честно говоря будет не хватать процесса заваривания кофе посетителям. Господин Харрингтон, вы должны посетить как-нибудь кофейню The Warming Cup. У нас лучший кофе в городе. Отец меня научил всему.
Человек, горящий своим делом выглядит примерно так, как Мириам сейчас. Девушке вдруг пришла идея.
— Могу ли я делать вам кофе в поместье? Пожалуйста, — её умоляющий взгляд и ручки, сложенные в мольбе у груди могли разжалобить кого угодно, как показалось Эдварду.
— Конечно, если это будет приносить вам удовольствие. Я с радостью попробую ваш фирменный напиток, если такой имеется.
— Да. Осенью мне нравится делать кофе со сливками и тыквенным пюре. Туда ещё идёт немного корицы. Но посетители чаще всего заказывают классику — крепкий черный кофе, — она скучающе произнесла последнюю фразу.
— Я готов к любым вашим экспериментам, Мириам, — с улыбкой сказал он, смотря ей в глаза.
Девушка только сейчас заметила, что от него пахнет морским бризом и какими-то терпкими травами. Возможно именно этот аромат одурманил её и затуманил сознание.
— Эдвард, а вы умеете ездить верхом? — неожиданно спросила она.
— Конечно, при поместье есть стойло с лошадьми. И у меня даже любимица есть, Джесс зовут.
— В детстве тетушка Анабель сводила меня на манеж, чтобы обучить верховой езде, — Мириам чуть замялась, вспоминая. — Всё закончилось не совсем хорошо. Конь практически сбросил меня с себя. Я испугалась и больше к лошадям не подходила.
Поднимая взгляд на графа, она заметила, что он тихо смеётся в кулак.
— Мне тогда было не смешно…
— Прошу прощения, Мириам. Просто я в красках представил эту сцену.
— Между прочим я бы хотела попробовать снова.
Это заявление вызвало у него уважение. Эдвард одобрительно кивнул.
— Чудесная идея. Я буду вашим учителем. Можно будет устроить свидание на лошадях на полянке. Что думаете?
— Эм, хорошо…
— Вас смущает подобное?
— Немного.
— Замечательно, — сказал он с игривой ухмылкой.
Девушка даже не знала, что ответить. Она чувствовала, что усталость начинает брать верх и глаза слипаются. Возможно у неё был слишком резкий скачок разного спектра эмоций в один вечер. Она попробовала незаметно зевнуть, прикрываясь веером.
— Дорогая, вы устали от моего общества?
— Нет, что вы! Просто сегодня был сложный день.
— Тогда я провожу вас до вашей спальни, — он поднялся первым, подавая ей руку.
Граф задул свечи, стоявшие на чайном столике. К брауни и чаю никто из них не притронулся. Увлеченные беседой, молодые люди не могли ни о чем думать кроме друг друга. Дойдя до двери её комнаты, Эдвард остановился напротив девушки, слегка поклонившись. Она сделала лёгкий реверанс в ответ.
— Благодарю вас, что составили мне приятную компанию, мисс Эртон, — не отрываясь от её кофейного цвета глаз, произнес мужчина. В этот поздний вечер он готов был утонуть в них.
— И вам спасибо за этот вечер. И простите, что так мало рассказала вам о себе, — она виновато опустила глаза.
— Не переживайте об этом, Мириам. У нас будет ещё много времени, чтобы узнать друг друга… — его темнеющий от возникшего желания взгляд остановился на губах, но также быстро вернулся в зрительный контакт, не менее пленительный. — с разных сторон. Я обещаю, что буду оберегать вас и сделаю счастливой.
— Вам предстоит завоевать моё сердце, — с вызовом произнесла она без лишних чувств. Нужно было дать ему понять, что не будет таять перед ним так просто.
Молодой человек ласково коснулся её щеки тыльной стороной руки, медленно проводя ей, очерчивая линию лица.
— Для меня это будет тяжёлым испытанием, учитывая ваше отношение ко мне, — он приподнял её подбородок слегка, сам наклонился ближе.
Его горячее дыхание практически можно было ощутить на губах. Дразнил её. Дерзко. Гордость и манеры ей не позволяли переступить черту дозволенного. А он играл в свою игру.
— Я не хочу сражаться с вами за ваше сердце. Пускай мои усилия станут поводом ему самому открыться навстречу моему, — продолжил он, отстранившись.
Девушка внимала его речам, стараясь держать беспристрастное выражение лица.
— Доброй ночи, Мириам, — бархатистым шёпотом произнес Эдвард, слегка касаясь губами тыльной стороны ее правой руки.
— Доброй ночи, граф Харрингтон.
Он ждал, что Мириам назовёт его по имени, но она держала между ними дистанцию. Особенно сейчас, когда он стоял на пороге её спальни. Когда наконец двери были закрыты и она осталась одна, девушка с широкой улыбкой на губах рухнула на кровать. Душа её пела, и всё внутри переворачивалось от счастья. Столько всего произошло между ними всего за один вечер. Что же будет, когда она начнёт жить с ним в поместье? К щекам прилила кровь. В голову лезли совсем не приличные мысли. Девушка вспомнила, что было между героями её любимых романов, когда они сближались.
Возможно для кого-то граф и был бесчувственным сухарем, но не для неё. По крайней мере пока что. Закралась мысль:
— А что если он просто пытается сбить её с толку? Тогда тактика работает на высшем уровне, потому что он само очарование. И довольно соблазнительный молодой человек.
Она тут же затихла, закрыв рот руками. Вспомнила, что Эдвард находится за стенкой и может слышать её. Тогда всё пропало… Нельзя подпитывать его самолюбие. Этот мужчина и так прекрасно знает свои преимущества. И с большей вероятностью умело пользуется этими благами, что ему дала природа.
Сон долго не приходил. Пытка. Девушка прокручивала в голове все детали этого дня, делая явный акцент на графе Харрингтоне. В отличие от неё мужчина уснул быстро, безжалостно отметая облик Мириам из потока мыслей. Иначе он и вовсе бы не погрузился в сон.
Утро встретило невесту графа солнечными лучами, бьющими прямо в глаза. Идея поставить кровать напротив окна была инициативой самой девушки. Она любила вставать рано с рассветом. Но сегодня, измотанная вчерашним днём, она возненавидела себя за это решение. Лёгкий ветер раздувал светлую тюль. Окна Мириам выходили на сад. Она выбрала эту комнату, чтобы постоянно слушать щебет птиц и вдыхать аромат цветов. Потягиваясь, девушка выглянула в окно, махая рукой старому садовнику.
— Какое чудесное утро! — сон, как рукой сняло, стоило ей вдохнуть свежий воздух после ночного дождя.
В дверь постучали. Мириам вздрогнула, пытаясь догадаться, кто может быть за ней. Она была только в ночной сорочке и, если это граф, то произойдёт постыдная ситуация.
— Кто это? — громко спросила она, подходя ближе к двери.
— Это я, милая, — послышался голос тетушки Анабель по ту сторону двери. — Я могу войти?
— Да, заходите, тетушка.
Девушка юркнула подальше от прохода, чтобы её не было видно из коридора.
— От кого прячешься? Все свои же, — она улыбнулась с хитрым прищуром, зная ответ девушки заранее.
— От того ли вам не знать, тётя. Граф не должен глядеть меня в таком виде, — возмущенно сложив руки на груди, ответила она.
— Ты уже его невеста, но правильно, не позволяй ему слишком многое. Интригуй и очаровывай, но имей чувство гордости. Пусть потомится ожиданиями.
— Я знала, что вы предложите мне играть недоступную леди, — разбавляя хмурость улыбкой, произнесла Мириам, касаясь плеча тёти.
— Мужчины любят добиваться женщин, но главное знать меру.
— А вы что-то хотели сказать мне или просто зашли? — полюбопытствовала Мириам.
— Сильвия приготовила завтрак, как будешь готова, спускайся в столовую. Граф Харрингтон уже давно бодрствует. Но сказал, что дождётся тебя, чтобы позавтракать всем вместе.
— Как мило, — театрально закатила глаза Мириам.
— Не вредничай слишком уж, леди. Я позову Таисию, чтобы она помогла тебе одеться.
— Не нужно, я сама.
Когда тётя вышла из спальни, Мириам подошла к гардеробу и медленно провела пальцами по ряду платьев, висевших в полумраке. Для завтрака у тётушки Анабель не годилось ничего слишком нарядного — тётя не любила показной пышности по утрам, но и небрежность считала дурным тоном. В итоге девушка выбрала платье из мягкого серо;голубого муслина с аккуратной белой отделкой по воротнику и манжетам. Ткань была приятной к телу, не сковывала движений, а оттенок словно перекликался с цветом утреннего неба за окном.
Сняв ночную рубашку, она накинула льняную сорочку, затем — корсет. Завязывать его самой было непросто, но Мириам привыкла справляться без горничной: несколько ловких движений, затянуть ленты чуть туже, чтобы осанка стала безупречной, и вот уже платье ложится ровно, без лишних складок. Пуговицы на лифе она застёгивала медленно, стараясь не торопиться: пальцы слегка дрожали от предвкушения — сегодня за столом она впервые будет завтракать с графом Харрингтоном, и Мириам не хотела ни малейшей неловкости.
На ноги она надела тонкие чулки и аккуратные туфли из светлой кожи — не новые, но хорошо вычищенные. Затем, чуть помедлив, достала из шкатулки простую брошь с крошечными жемчужинами — подарок матери. Приколов её у ворота, Мириам едва заметно улыбнулась своему отражению в зеркале.
Волосы она заплела в низкий хвост. Мама всегда говорила, что «молодым девушкам к лицу простота», и Мириам старалась следовать этому правилу. Лишь одна непослушная прядь всё же выбилась и теперь мягко ложилась на висок — и вместо того, чтобы прятать её, девушка решила оставить: в этом было что;то живое, не такое безупречное, как требовали светские каноны.
Перед тем как выйти, она на секунду задержалась у окна, глубоко вдохнула прохладный воздух и поправила складки платья. В зеркале мелькнуло её собственное отражение — спокойное, собранное, но с едва уловимым блеском в глазах: сегодня день обещал быть особенным и трогательным. Она покидает отцовский дом.
Тихо прикрыв за собой дверь, Мириам направилась по коридору к лестнице, стараясь ступать бесшумно, чтобы не потревожить дом, который, казалось, ещё дремал в утренней тишине.
Столовая была залита мягким утренним светом, пробивавшимся сквозь высокие окна в тяжёлых бархатных портьерах. В воздухе витал густой аромат поджаренного бекона и свежеиспечённого хлеба, смешиваясь с тонким запахом апельсинового мармелада и крепкого кофе. На столе, накрытом белоснежной скатертью с изящной вышивкой, сверкали серебряные приборы и тонкий фарфор.
Тётушка Анабель, в аккуратном утреннем платье из изумрудного бархата, сидела с прямой спиной, едва заметно улыбаясь. Дядя Ричард, слегка нахмурившись, изучал утреннюю газету, время от времени отпивая чай из чашки. Эдвард, заметив Мириам в дверях, тут же поднялся — плавно, без лишней суеты, но с той самой врождённой грацией, что отличает людей, привыкших к этикету. Он манерно отодвинул стул рядом с собой, чуть склонив голову:
— Прошу, Мириам, присаживайтесь. Мы уже начали, но без вас завтрак словно лишён своего главного украшения.
Мириам благодарно кивнула, чувствуя, как лёгкий румянец касается щёк, и опустилась на стул. Граф так же неторопливо придвинул его, не сводя с неё спокойного, доброжелательного взгляда. Девушка подметила, что его тарелка пуста. Он и правда дождался её.
На тарелках уже лежали традиционные составляющие английского завтрака: золотистые ломтики хрустящего бекона, сочные колбаски, подрумяненные до аппетитной корочки; яйца, сваренные вкрутую, с едва заметной нежностью желтка; помидоры, запечённые с пряными травами; грибы, томлённые в сливочном масле. Рядом стояли корзинки с тёплыми тостами, а на отдельном подносе — горшочки с апельсиновым мармеладом, густым клубничным джемом и сливочным маслом, которое таяло на краях ломтиков хлеба.
В центре стола возвышался серебряный кофейник, а рядом — фарфоровый чайник с чаем, над которым поднимался лёгкий пар. Тётушка Анабель мягко подтолкнула к Мириам тарелку с порцией завтрака:
— Не стесняйтесь, дорогая, всё ещё тёплое. Эдвард настоял, чтобы мы подождали ещё несколько минут. Уверена, он боялся, что бекон потеряет хруст, — шутливо сказала она.
Граф чуть улыбнулся, не отрицая её слов:
— Хруст — это важно. Как и то, чтобы всё было подано вовремя. Но ради хорошего общества можно и подождать.
Дядя Ричард отложил газету и одобрительно кивнул:
— Отличный бекон сегодня, Анабель. Сильвия превзошла себя.
За столом царила спокойная, почти уютная атмосфера — не лишённая, впрочем, того особого напряжения, которое всегда возникает, когда рядом сидит человек вроде графа Эдварда: сдержанный, внимательный, будто замечающий каждую мелочь. Мириам взяла вилку, ощущая, как тепло от тарелки проникает сквозь пальцы.
Вспоминая, что должна показать себя хорошей хозяйкой, она предложила жениху свежие шоколадные брауни, которые лежали подле неё. Вчера он их так и не попробовал, а Сильвия просто восхитительно их готовит.
— Эдвард, попробуйте брауни, — мило улыбаясь, произнесла она, протягивая тарелку сладостей.
— Благодарю, миледи, — казалось, он взял одну штуку ради приличия. Эдвард не любит сладкое? Или же он противник брауни?
Граф не желал показывать при миссис и мистере Стивенсон, как тепло у него стало на душе после заботы Мириам. Ему не хватало подобного отношения к себе. Может быть его дядя прав в том, что ему в срочном порядке нужна жена. Неужели он стал таким черствым с возрастом, что уже окружающие видят это и советуют остепениться.
— Мистер Стивенсон, что пишут в новостях? — спросил граф, дабы завести разговор за столом.
Ричард отложил нож и вилку, сдвинул очки на переносицу и развернул утреннюю газету чуть резче, чем обычно. В уголке страницы, под рубрикой «Сельские вести и хозяйственные новости», выделялся заголовок, который явно не давал ему покоя:
«Железнодорожная ветка до Фэйрхэвена: новые перспективы — или угроза привычному укладу?»
— Взгляните, Эдвард, — Ричард постучал пальцем по статье и тут же, будто спохватившись, бросил короткий взгляд на Анабель и Мириам. — Простите, не хотел нарушать уют нашего завтрака этими тревожными вестями. Но новость… она касается всех нас.
Анабель, не поднимая глаз от чашки, сдержанно вздохнула:
— Опять эти железные дороги. Мне порой кажется, что прогресс нарочно спешит туда, где ему совсем не рады.
Граф Харрингтон, спокойно отпивая чай, чуть склонил голову, изучая заметку:
— Время идёт, Ричард. Мы с вами уже лет шесть ведём дела сообща, что успели привыкнуть к переменам — пусть и не всегда охотно. Но эта новость… она не про мелкие корректировки, она про смену правил игры.
— Именно! — Ричард подался вперёд, голос его стал чуть громче. — Если дорогу проложат рядом с нашими землями, всё, что мы выстраивали годами, может пойти прахом. Арендаторы начнут уходить, цены на землю станут непредсказуемыми… Да что там — даже привычный маршрут для обозов придётся менять.
Мириам, до этого тихо сидевшая и прислушивавшаяся к разговору, осторожно спросила:
— А разве перемены всегда приносят только неудобства? Может, железная дорога поможет быстрее доставлять товары… и, скажем, письма?
Ричард на мгновение замер, а потом мягко улыбнулся девушке:
— Ты, как всегда, ищешь светлую сторону, дорогуша. И в этом есть своя правда. Но для нас с Эдвардом дело не только в удобствах. Речь о том, чтобы сохранить привычный уклад для сотен людей, которые зависят от наших земель.
Эдвард кивнул, подтверждая слова коллеги:
— Мы с Ричардом не первый год вместе, и потому я не стану делать вид, будто это пустяк. Но вспомните, как мы справились, когда в позапрошлом году подняли пошлины на шерсть: перестроили логистику, нашли новые рынки. У нас есть опыт, есть связи, есть понимание того, как устроены наши земли. И сейчас у нас есть шанс не просто приспособиться, а использовать ситуацию.
Анабель наконец подняла глаза, в них читалась спокойная твёрдость:
— Если уж перемены неизбежны, пусть они будут под вашим контролем. Вы с Ричардом столько лет вместе управляете делами, что, думаю, сумеете и здесь найти верный путь. Только прошу: не забывайте, что для нашего городка железная дорога — это не цифры в отчётах, а судьбы. Люди будут бояться потерять работу, дома, привычный образ жизни.
— Вы правы, Анабель, — тихо произнёс Эдвард. — Именно поэтому мы не станем действовать вслепую. У меня уже есть наброски: можно договориться о приоритетном доступе к погрузочным площадкам, если станция будет в определённом месте. Мои контакты в железнодорожной компании могут помочь узнать предварительные планы маршрута. А знания Ричарда о местных дорогах и рельефе — бесценны.
Стивенсон кивнул, будто мысленно уже просчитывал варианты:
— Если ветка пройдёт ближе к северному краю, нам придётся усилить мост через ручей — он и так едва выдерживает тяжёлые обозы. А если ближе к востоку — там придётся вырубать часть рощи, чего мне совсем не хочется.
— Тогда давайте действовать по привычной схеме, — Эдвард достал свой маленький блокнот и открыл на чистой странице. — Сначала выясним, какие варианты маршрута рассматривают. Потом составим карту рисков и возможностей для каждого. И уже на основе этого будем решать, где выгоднее всего разместить склады и подъездные пути. И, разумеется, продумаем, как защитить интересы наших арендаторов — чтобы перемены не ударили по тем, кто трудится на земле.
На лице Ричарда медленно проступила улыбка:
— Как в старые добрые времена. Сначала план, потом действие. Я могу сегодня же написать мистеру Харгривзу — он владеет землями к северу от реки, и наверняка тоже обеспокоен. Пусть поделится своими наблюдениями.
Эдвард кивнул, делая пометку в блокноте:
— Отлично. Тогда я на днях напишу в компанию и запрошу предварительные планы.
Анабель чуть наклонила голову, словно взвешивая услышанное:
— Хорошо. Держите меня в курсе. И не думайте, что я стану сидеть в стороне. Если придётся разговаривать с людьми, убеждать их, помогать тем, кто окажется в беде, — я тоже приму в этом участие.
Мириам тихо произнесла, глядя то на одного, то на другого:
— Я… тоже хотела бы быть полезной. Может, я могла бы записывать что-то, помогать с письмами, или просто поговорить с теми, кто волнуется…
Ричард тепло посмотрел на девушку:
— Твоя чуткость, Мириам, порой важнее любых расчётов. Если будет нужно — мы непременно тебя позовём.
В столовой ненадолго повисла тишина — не неловкая, а та самая, что бывает, когда люди, давно знающие друг друга, принимают важное решение. Потом Анабель мягко произнесла:
— Ну что ж. Раз уж мы наметили план, давайте не будем омрачать завтрак тревогами. Эдвард, расскажите лучше, как обстоят дела с яблоневым садом — в прошлом году урожай был на редкость хорош.
Эдвард улыбнулся, закрывая блокнот:
— С садом всё в порядке. Думаю, в этом году мы сможем заготовить больше варенья, чем обычно. И, возможно, даже отправить партию в Лондон — если, конечно, железная дорога нам не помешает.
Анабель фыркнула, но в её глазах мелькнула улыбка:
— Вот и прекрасно. Значит, пока будем надеяться, что это событие не испортит нам урожай.
Закончив с трапезой, Эдвард поблагодарил хозяев дома за теплый приём и ночлег, а потом обратился к Мириам:
— Мисс Эртон, я буду ждать в машине.
— Я только попрощаюсь с тетушкой и дядей.
— Разумеется, можете не торопиться.
Учтиво поклонившись им, граф покинул дом Стивенсонов. Ричард сел в свое любимое кресло в гостиной, продолжив читать газету.
— Мириам, не заставляй Эдварда долго ждать, ступай, — заговорчески улыбаясь, сказал дядя, не отрываясь от чтения.
Тетушка Анабель возмущенно уперла руки в боки. Она так делала каждый раз, когда собиралась отчитывать его.
— Мириам и так редко стала навещать нас из-за запретов своей матери.
— Анабель, не говори так о её матери. Хотя она та ещё стер..
— Кхм-кхм, — демонстративно прокашлялась тётя, бросая на мужа строгий взгляд. — Юной леди не позволено слышать такие гадкие слова.
— Я пожалуй уже пойду. Спасибо вам за приглашение, буду с нетерпением ждать новой встречи, — произнесла Мириам с тёплой улыбкой. Она чувствовала себя здесь, как дома.
— Приезжай в любое время, милая, мы всегда ждём тебя. И твоих родителей тоже, — тётя сделала акцент на последней фразе с особой обидой.
— Я им обязательно передам.
За калиткой её ждал экипаж. Граф Харрингтон стоял рядом, посматривая на наручные часы. Когда девушка поравнялась с ним, слегка склонила голову.
— Прошу прощения за то, что вам пришлось ждать меня.
— Не стоит извинений, — при этих словах его взгляд оставался холодным. Эдвард приблизился к экипажу и лёгким жестом указал на ступеньку.
— Позвольте, мисс Мириам.
Он подал ей руку — не слишком твёрдо, но и не робко, ровно так, как подобает джентльмену: достаточно уверенно, чтобы поддержать, и достаточно деликатно, чтобы не нарушить приличий. Мириам оперлась на его ладонь, чуть приподняв подол, чтобы не зацепиться за край ступеньки. Эдвард едва заметно кивнул кучеру, и, когда она устроилась на бархатной подушке, аккуратно прикрыл дверцу.
В пути граф был не разговорчив. Он смотрел в сторону, на мелькающие мимо них пейзажи, а позже архитектуру города, постукивая пальцами по колену. Он выглядел напряжённо.
— Чудесная погода, — дабы завязать беседу, неожиданно сказала Мириам. — На удивление тепло в сравнении с этой и прошлой неделей.
— Конец сентября, лето ещё не успело попрощаться. Предпочитаю прохладу жаре, поэтому я даже рад, что летний сезон подошёл к концу.
— Глядя на вас, я ничуть не удивлена.
— Почему же? — губы Эдварда дрогнули в лёгкой улыбке, которая тут же исчезла.
— Вы живёте в тёмном поместье в готическом стиле, вокруг которого стелется густой туман. Предпочитаете одиночество. Строго одеваетесь. Извините мою грубость, но вы, как посмотрите своим ледяным взглядом, так сразу хочется согреться.
— Хорошо, что у меня появились вы, Мириам. Растопите мой лёд своим огнём? Или же боитесь замерзнуть? — он посмотрел на неё внимательно и цепко, как в самые первые секунды их встречи.
— Только если вы не боитесь сгореть в этом пламени.
Что-то дрогнуло в душе графа. Мириам смотрела на него непривычно серьёзно.  Было в этом взгляде обещание и вызов. Эдвард слегка ухмыльнулся своим мыслям, не сводя с неё глаз.
— Леди, вы меня продолжаете поражать. Хочу понаблюдать за тем, как именно вы будете использовать свою огненную натуру.
В этот раз в его глазах заплясали чертики. Можно было догадаться о чем он говорит, но девушку это замечание не смутило, а только раззадорило.
— Поверьте, граф, со мной вы забудете значение слова «скука», — озорно подытожила она.
— Не сомневаюсь… — подперев кулаком подборок, саркастично ответил мужчина, ненавязчиво рассматривая людей, идущих мимо них.
Глава 4
Экипаж мягко остановился у невысокого дома в тихом переулке. Лучи утреннего солнца косо падали на тёмно;серый камень фасада, выхватывая из тени резные детали карнизов и придавая им тёплый оттенок. Колёса чуть прокатились по гравию и замерли; где;то рядом звякнула упряжь, а кучер негромко перебросился парой слов с форейтором.
Утро было свежим, пахло мокрой брусчаткой, дымом из печных труб и чуть;чуть — свежеиспечённым хлебом из пекарни на углу, в которой работал Эрик. В выходные обычно вместо него работала его кузина Мэри. Очень милая девушка, которая всегда заплетала свои светлые волосы в две толстые косы. Над окнами третьего этажа уже горел свет: в квартире Мириам давно проснулись и готовились к дню. На улице ещё держалась лёгкая прохлада, и воздух казался особенно прозрачным, будто вымытым недавним дождём.
Эдвард первым откинул дверцу и легко спустился на землю. Он на мгновение задержался, вдыхая утреннюю свежесть, окинул взглядом переулок — в лучах солнца мостовая искрилась крошечными каплями росы — и затем протянул руку внутрь кареты.
— Позвольте, — тихо произнёс он, чуть наклонив голову. В его голосе звучала заботливая мягкость, словно он хотел уберечь Мириам от любой неловкости этого раннего часа.
Мириам помедлила лишь миг, вдыхая запах кожаных сидений, смешанный с едва уловимым ароматом одеколона Эдварда, а потом вложила пальцы в его ладонь. Он поддержал её крепко, но бережно, помогая переступить невысокую ступеньку экипажа. Когда её туфли коснулись брусчатки, Эдвард чуть задержал её руку, будто убеждаясь, что она твёрдо стоит на ногах, и лишь потом отпустил.
— Вот мы и приехали, — сказал он, едва заметно улыбнувшись, и, не оборачиваясь, подал знак кучеру.
Над подъездом мягко горел газовый фонарь — его свет ещё не потушили с ночи, и он странно соседствовал с ярким утренним солнцем. Из приоткрытой двери донёсся приглушённый голос консьержа и лёгкий скрип петель: кто;то уже заметил экипаж и спешил встретить гостей. Эдвард чуть отступил, давая Мириам пройти вперёд к подъезду, но остался рядом, готовый в любой миг подхватить её, если брусчатка окажется скользкой от утренней росы.
Мать спустилась к ним так быстро, будто знала о приезде заранее. Наверняка высматривала их в окно, услышав, что подъехал экипаж. Мириам впервые за долгое время видела на лице матери такую светлую улыбку и сияющие от счастья глаза.
— Миссис Эртон, для меня большая честь познакомимся с вами, — вежливо чуть склонив голову, произнес Эдвард.
Граф холодно покосился в сторону того, кого Мириам точно не ожидала увидеть на пороге своего дома в субботу. Рядом с мамой стоял Эрик, буравя строгим и оценивающим взглядом Эдварда.
— А вы, мистер? — с наигранным интересом спросил граф юного пекаря.
— Эрик Джонс, друг детства мисс Эртон, — гордо произнес он.
Воздух между молодыми людьми казалось искрился. Мириам заметила во взгляде друга ревность. Братскую? Или?..
Эдвард слегка приобнял девушку за талию, притягивая к себе. Демонстрация того, что она принадлежит ему. Мельком глядя на него, Мириам увидела чувство превосходства в глазах Харрингтона. Отчего бы ему испытывать ревность? Они познакомились только вчера. Для себя она сделала вывод, что граф просто не любит делиться. Она вновь чувствовала себя вещью, хотя с другой стороны она в подростковые годы мечтала, чтобы за неё сражались несколько юношей. Но не сейчас. Наверное…
— Граф Харрингтон, семья Эрика владеет самой лучшей пекарней в городе. Вон там она, — девушка указала на неё, предполагая, что жениху будет это интересно.
— Благое дело печь вкусный хлеб, — с лёгкой издевкой, которую разгадал в его интонации только Эрик, сказал граф. — Рад познакомиться с близким человеком моей дорогой невесты.
На последнем слове он акцентировал внимание.
— Взаимно, граф Харрингтон, — твёрдо, сдерживая своё недовольство этой встречей ответил молодой человек.
В их накаленный разговор вмешалась миссис Эртон.
— Господин Харрингтон, Эрик зашёл к нам, чтобы принести свежего хлеба и любимых булочек Мириам.
— Да, и я уже ухожу. Надеюсь, вы запомните, граф, что она любит их с шоколадом, — он коротко посмотрел на него и было в этом взгляде не что-то угрожающее, а поучающее. А потом перевёл взгляд на подругу. Он вмиг сделался тёплым и согревающим. Девушка поддерживающе кивнула, улыбаясь ему. — Мириам, будь счастлива.
— Спасибо, Эрик, — она хотела коснуться его плеча, но чувствуя, как Эдвард крепче сжал руку на её талии, в моменте опустила её, виновато опуская глаза. Она безумно злилась на себя за эту слабость. Но не могла высказать своё недовольство этой ситуацией графу перед родителями. Это будет унижением.
Друг понимающе вздохнул и поскорее ушёл вдоль по улице, не оглядываясь на них.
Миссис Эртон, суетясь и то и дело поправляя кружевную накидку, распахнула дверь чуть шире и замахала рукой, будто хотела поскорее втянуть гостей внутрь, прочь с прохладного утреннего воздуха.
— Входите, входите же! Ох, простите, что дверь не сразу открыли — я как раз проверяла, не подгорел ли чайник, а потом никак не могла найти вторую чашку с блюдцем… Ну да неважно, неважно! Проходите скорее, не стойте на пороге!
Эдвард, входя, чуть наклонил голову, чтобы не задеть притолоку, и сдержанно улыбнулся. В прихожей пахло корицей, воском для пола и чуть;чуть — ванилью; на вешалке висели отцовское пальто и лёгкая шаль миссис Эртон, а на полке у зеркала лежала стопка писем, перетянутая лентой.
Мистер Эртон, выглянув из;за приоткрытой двери гостиной, кивнул Эдварду с той степенной учтивостью, которая бывает у людей, привыкших держать дом в порядке и не выносить суету за порог.
— Рад видеть вас, граф, — произнёс он спокойно. — Прошу, проходите в гостиную. Там светлее и спокойнее, чем в прихожей, да и кресла у нас мягкие — не то что эти жёсткие стулья в коридоре.
Эдвард прошёл следом, и в гостиной сразу стало будто теснее — не от размеров комнаты, а от того, как внушительно и вместе с тем сдержанно он держался. Он окинул взглядом комнату: на каминной полке стояли фарфоровые фигурки и серебряная рамка с портретом Мириам в детстве; над диваном висела вышитая картина с пейзажем, а у окна, на маленьком столике, лежала раскрытая книга с закладкой. В углу притулился изящный секретер с резными ручками, а на стене — несколько акварелей, явно нарисованных чьей;то домашней, но старательной рукой. Всё здесь дышало уютом и бережливой заботой, без показной роскоши, но с любовью к деталям.
Миссис Эртон, не давая никому и слова вставить, подхватила Мириам под локоть.
— А мы с дочкой сейчас быстренько сделаем чай, — затараторила она. — И булочки у нас есть — те самые, с шоколадом, что Эрик принёс. Он, бедняжка, так старался: сам выбирал шоколад, говорил, что только самый лучший годится для такого случая… Ох, ну что я всё болтаю, пойдём, Мириам, не будем держать гостей!
И они поспешили на кухню, оставив мужчин одних.
В гостиной на мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием углей в камине. Мистер Эртон жестом предложил Эдварду сесть в кресло у окна, а сам устроился напротив.
— Не буду притворяться, что не догадываюсь, зачем вы пришли, — мягко сказал он, чуть склонив голову. — Вы человек прямой, граф, и я ценю это. Дом у нас небольшой, но в нём любят Мириам и желают ей счастья.
Эдвард выпрямился, но не жёстко, а так, словно хотел показать, что относится к этому разговору со всей серьёзностью. Он сложил руки на коленях, глядя прямо на мистера Эртона.
— Я пришёл не ради формальностей, — тихо, но твёрдо произнёс граф Харрингтон. — Я пришёл просить вашего благословения на то, чтобы просить руки Мириам. Я понимаю, что мой титул и положение могут казаться чем;то значительным, но для меня важнее всего — её сердце и её покой. Я сделаю всё, чтобы она чувствовала себя защищённой и счастливой.
Миссис Эртон, уже вернувшись с подносом, замерла в дверях, держа его обеими руками, а потом, не в силах сдержать улыбку, тихо поставила его на столик. Она переглянулась с мужем — казалось, они понимали друг друга без слов. И Мириам мутило от их наигранного гостеприимства.
— Благословляем, — просто сказал мистер Эртон, и голос его звучал твёрдо, но тепло. — Если вы будете беречь её так, как говорите, нам большего и не нужно.
Миссис Эртон тут же всплеснула руками, но уже не от суеты, а от радости.
— Ох, ну наконец;то! — воскликнула она, и глаза её заблестели. — А то я всё думала, когда же это случится… Ну, давайте теперь чай пить, и булочки пробовать. Пусть будет хороший день, по;настоящему хороший!
Она принялась разливать чай, ловко подкладывая булочки на тарелки, а Эдвард, слегка наклонив голову в знак благодарности, поймал взгляд Мириам. Девушка сидела с прямой осанкой, словно натянутая струна и смотрела в пол. Ему не казалось, что она чувствует себя комфортно рядом с отцом и матерью. Он накрыл её руку своей. И его взгляд будто шептал: «Я здесь. Я рядом. Ни о чем не волнуйся».
— Как прошёл вчерашний вечер? — неожиданно и довольно бестактно спросил мистер Эртон.
Мириам молчала, поэтому инициативу взял Эдвард.
— Превосходно. Миссис и мистер Стивенсон очень гостеприимны и добродушны. Была живая музыка из классики, хорошее красное вино с закусками. А также приятная компания, которую составила мне мисс Мириам. Как только я увидел её, сразу понял, что она та самая.
Он умел говорить красиво, этого не отнять. Родители завороженно внимали его словам. Видимо это у них семейное…
— Как же чудесно! — подхватила миссис Эртон. — Для нас большая честь, что вы выбрали своей невестой Мириам. Характер у неё покладистый и она отлично ведёт хозяйство.
Мать с дочерью переглянулись в немом разговоре. Женщина даже через фальшивую улыбку сумела донести до девушки, чтобы та ничего не говорила против. Граф поперхнулся чаем от услышанного.
— С вами всё в порядке, граф Харрингтон? — обеспокоенно спросила она.
— Да, всё замечательно. — подняв руку, сказал он, немного отвернувшись. Глаза заслезились. Может Мириам и была хорошей хозяйкой, он не сомневался в этом, при том, что она была трудолюбива по её же словам и работе в кофейне, о которой она вчера успела ему в подробностях рассказать. Но в то, что у неё покладистый характер, он не верил от слова совсем. Даже при том, что они знакомы всего второй день, девушка успела показать ему свою спесь и острые зубки. — Можете рассказать побольше о Мириам?
Девушка всем своим видом дала понять, что это плохая идея, но Эдварду хотелось узнать не только ради приличия о ней. Родители переглянулись, собираясь с мыслями. Им нужно было выставить её в хорошем свете графу. А на уме крутилось лишь то, чего ему знать не надобно.
— Наша Мириам умная девушка и образованная, — начал отец. — Её обучали лучшие учителя из Лондона, ей преподавали уроки французского языка. Во многом мы благодарны моей сестре и мистеру Стивенсону. Они души в ней ни чают. Помогли оплатить её образование и различные её увлечения.
В этом он не соврал. Девушка во многом благодарна семье Стивенсонов за то, что имеет сейчас. Анабель желала, чтобы Мириам получила все знания, которыми должна обладать леди из высшего общества, к которому девушка особо не относилась.
— Также мы очень обязаны семье Джонс, — продолжил мистер Эртон. — Когда я открыл кофейню, отец Эрика начал поставлять мне продукцию из их пекарни. Он доброй души человек и делал хорошие скидки нам, пока я не встал на ноги. Мы сдружились семьями. У них был двухлетний сын, а потом сразу же у нас появилась Мириам. Они постоянно проводили время вместе, — мужчина расплылся в улыбке, предаваясь ностальгии.
— Хоть Эрик и приятный парень, но мы от него и натерпелись, — снимая маску милой женщины, произнесла миссис Эртон.
— В каком смысле? — поинтересовался Эдвард.
— Ему никогда не сиделось на месте, постоянно вляпывался в неприятности, — демонстрируя трагедию на лице, продолжила мать Мириам. — Наша девочка была с детства воспитанной и тихой. А Эрик влиял на неё не лучшим образом. То нарвет яблоки в чужом саду без спроса, то нарушит покой жителей жилого района громкими песнями по вечерам.
Граф краем глаза видел, как девушка сжимает кулачки до побеления костяшек. Она вскипала от злости. Всё ли было так, как говорила миссис Эртон? На самом деле Эдварду юный пекарь не понравился и ему только нужен был повод для того, чтобы ограничить их общение с Мириам. Но мужчина понимал, что таким образом он её доверия и любви точно не добьётся. Нужно было, к сожалению, идти на уступки.
— Мама, не говорите так об Эрике, — не выдержав, сказала девушка. — Он делал это всё для меня. Нам было весело вдвоём. Он защищал меня от местных мальчишек, даже научил некоторым приемам самообороны.
Матери последнее явно не понравилось. Девушка должна быть нежной, а не махать кулаками. Но она сдержанно промолчала, лишь одарив её строгим взглядом.
— Мы с ним любили проводить время в доме Стивенсонов. Я читала книги в тени под яблоней, а он собирал урожай. Потом Сильвия готовила нам шарлотку из этих яблок. Она была восхитительной. А ещё недавно он научил меня печь мои любимые булочки и ещё некоторые изделия. Эрик добрый и отзывчивый. Я не позволю плохо о нём говорить. Никому.
Граф видел в её глазах любовь к этому парню, не понимая какой характер она имела. Внутри копилось раздражение и бушевали волны зависти этому пекарю. Будет ли Мириам с таким же теплом и улыбкой отзываться о нём? Вдруг она любит парня больше чем друга? Он захотел перевести разговор в другое русло, чтобы не выдать своей ревности.
— Миссис и мистер Эртон, я хотел бы, чтобы вы позволили Мириам переехать ко мне в поместье. Мы знакомы немного, поэтому лучше, чтобы она привыкла к роли хозяйки дома и роли моей супруги ещё до свадьбы. Если это конечно не поставит вас в неловкое положение. Это довольно дерзкое заявление, но мои намерения серьёзны и я хотел бы оберегать Мириам уже сейчас.
— Как вам будет угодно, господин, — не раздумывая дал свой ответ мистер Эртон. — Мы не против, чтобы Мириам жила с вами до свадьбы.
— Благодарю, мистер Эртон. Тогда я помогу ей собрать вещи и мы отправимся в поместье.
Эдвард шёл следом за Мириам по узкому коридору, стараясь ступать как можно тише — не из осторожности, а из уважения к её личному пространству.
Мириам то и дело оборачивалась, будто проверяя, идёт ли он, и каждый раз слегка улыбалась — не той светской улыбкой, что она надевала в гостиной, а настоящей, чуть застенчивой, с искринкой любопытства: ей и самой было странно, что она ведёт графа в свою комнату. И очень смущало. Но отступать было уже поздно.
Дверь приоткрылась со знакомым лёгким скрипом, и в коридор вырвался запах кофе и старой бумаги — так пахла сама Мириам, так пахло её детство. Комната оказалась небольшой, но удивительно уютной: у окна — узкое кресло с вязаным пледом, на комоде — фарфоровая фигурка балерины, привезенной Анабель из Франции, а на полке теснились книги, корешки которых давно потеряли глянец от частых прикосновений. На стене висела акварель с видом на океан  — видимо, подарок или работа кого-то из близких.
Эдвард остановился на пороге, не решаясь войти сразу, будто боялся нарушить хрупкий порядок этой комнаты, где всё говорило о Мириам больше, чем любые слова. Хотя в порядке там особо ничего не было, что привело его в лёгкий ужас.
— Не стойте там, Эдвард, — тихо рассмеялась она, махнув рукой на сундук у кровати. — Помогите лучше поднять его. Он тяжёлый, когда пустой, а уж когда полный…
Он шагнул внутрь, и комната словно стала чуть меньше от его присутствия — высокого, собранного, в строгом сюртуке, который здесь казался почти неуместным среди мягких тканей и акварельных красок. Эдвард поднял сундук с привычной лёгкостью, но тут же поставил его на место, заметив, как Мириам торопливо схватила с кровати шёлковый шарф и спрятала его в ящик.
— Простите, — она покраснела, прикрыв ладонью щёку. — Просто… тут столько мелочей, которые кажутся важными, а на деле…
— Каждая мелочь важна, — спокойно ответил Эдвард, и в его голосе не было ни снисхождения, ни спешки. — Расскажите, что возьмёте в первую очередь. Я помогу уложить.
И тогда Мириам начала доставать вещи: любимую книгу в потрёпанном переплёте, маленькую шкатулку с письмами, льняную салфетку, вышитую ещё бабушкой. Эдвард молча брал каждый предмет, оборачивал в тонкую бумагу и укладывал в сундук, будто не вещи паковал, а бережно собирал части её прежней жизни, чтобы перевезти их в новую.
В какой-то момент она остановилась у комода, достала из ящика тонкую тетрадь в кожаной обложке и замялась.
— Это мой дневник, — прошептала она, будто оправдываясь. — Я не знаю, стоит ли…
Эдвард не стал настаивать, только мягко кивнул:
— Если хотите взять — возьмите. Если нет — оставим здесь, и я пришлю за ним позже. Вы не должны оставлять ничего, что дорого, только потому, что боитесь, будто это не подойдёт к моему дому.
Она сжала тетрадь в руках, потом решительно положила её поверх остальных вещей.
— Спасибо, — сказала она, и голос её дрогнул от облегчения. — Просто всё это… так быстро.
Эдвард улыбнулся — не широко, но так, что в уголках глаз появились едва заметные морщинки, и в этой улыбке было столько тепла и уверенности, что Мириам вдруг перестала бояться, что что-то сделает не так.
— Мы никуда не торопимся, — тихо сказал он, застёгивая пряжки сундука. — У нас впереди целая жизнь, чтобы разложить всё по местам. А пока давайте просто соберём то, что делает вас вами. Остальное подождёт.
Девушка была польщена его отношением к ней, но вдруг резко вспомнила их разговор с Эриком и то, как вёл себя граф.
— Граф Харрингтон, у меня к вам серьезный разговор по поводу встречи с Эриком, — начала она, испортив ему всё настроение.
— Слушаю вас.
— Вы могли всё неправильно понять. Эрик не претендует на моё сердце. Мы правда просто очень близкие друзья. Он переживает за меня. Сильно.
— Я заметил, — холодно и будто бы осуждающе ответил мужчина. — Но не волнуйтесь, я и не подумал бы, что миссис Анабель и ваши родители позволят вам выйти замуж за простого пекаря.
В его голосе слышались нотки пренебрежения и высокомерия, что вызвало у Мириам злость и обиду.
— Я считаю, что если человек женится по любви, мужчина это или женщина, без разницы, то это намного лучше тех, кто не счастлив, но с деньгами.
Её суждение вызвало насмешливую улыбку у графа.
— Мириам, дорогая, вы живёте в сказках и фантазиях своих романов. И должны быть благодарны судьбе, вашей тетушке и мне за то, что вам не придётся разделять участь тех женщин, которые нарожали десятки детей от бедняка и сидят все вместе голодают в ветхом доме.
— Но Эрик не бедняк! — вступилась она за друга, делая шаг к графу. Девушка гневно хмурила брови, сверля его сердитым взглядом снизу вверх. — Он из семьи со средним достатком, они ни в чём не нуждаются. Тем более его отец владеет пекарней, которая потом пойдёт и ему в наследство.
— Мисс Эртон, — его голос стал ниже и приобрёл стальной оттенок, от которого хотелось спрятаться, а не продолжать смотреть на него с вызовом. — Вам не кажется, что так рьяно защищать другого мужчину в присутствии будущего мужа как-то… — Он пытался подобрать слова. — Не красиво, бестактно и очень глупо. Я ведь могу перестать быть благосклонным к вам. Больше не терпеть ваши капризы. И в конце концов запретить ваше общение с мистером Джонсом.
Его слова ранили её, но были и справедливы. Зная её мало времени, он и так шел на уступки и во всём потакал. А Мириам продолжала вести себя своенравно. Если он разорвёт помолвку, то ей конец.
— Умоляю, простите меня, граф, — начала слёзно девушка. — Я повела себя грубо. Надеюсь, что вы найдёте в себе силы простить меня.
Он тяжело вздохнул. Переведя уставший и в то же время ещё сердитый взгляд в сторону, а потом снова на неё.
— Я не держу на вас зла, — молодой граф увидел облегчение на её лице. — Но помните, Мириам, что у всего есть предел. У моего терпения в том числе.
— Вы очень благодушны, спасибо вам, — она благодарно склонила голову.
Теперь Мириам боялась, что из-за её несдержанности она может подставить Эрика под горячую руку графа. И тем самым их общению и дружбе придёт конец. Нельзя было допустить этого. В её планах теперь было не отталкивать Эдварда Харрингтона, а наоборот показать себя ему с лучшей стороны. Возможно, которую она ещё сама не знает. Девушка, заметив, на какие вещи в её спальне граф обратил особое внимание, решила задобрить его историями о своём прошлом.
— Кхм, Эдвард, вас заинтересовала фигурка балерины? — она подошла к комоду, бережно взяв, фарфоровую фигурку в руки.
— Она выглядит очень изящно и похожа на вас.
— Вы очень внимательно к деталям, граф. И правы. Я в двенадцать лет занималась балетом пару месяцев по настоянию тетушки. И она подарила мне эту фигурку, сделанную по моему портрету. На самом деле я не очень любила балет, все ноги себе попереломала за обучение. Поэтому оно так быстро закончилось.
— У вас была травма? — обеспокоенно спросил он, слегка касаясь её руки.
— Да, небольшое растяжение после выступления в театре. Это было моё первое выступление на сцене, хотя и небольшой. Очень сильно переживала тогда. И вот эти волнения и вылились в такую беду. Я достойно довела танец до конца, чтобы не упасть в грязь лицом. Особенно перед родными, пришедшими на моё выступление.
— Вы слишком много внимания уделяете тому, что подумают о вас другие. Это конечно похвально, вы очень стойкая, Мириам, но не стоит делать того, чего не хочет ваша душа.
Девушка грустно улыбнулась, поднимая на него карие печальные глаза.
— Но ведь прямо сейчас я делаю это. Против своей воли. Мне страшно…
Мириам обняла себя, отворачиваясь от графа. Она не хотела, чтобы он видел её слезы. Слишком много эмоций, которые казалось не свойственны ему. Эдвард подошёл к ней сзади. Между ними оставалось небольшое расстояние. Она почувствовала его дыхание возле своего уха, за которое граф заправил, выбившуюся прядь волос. Нежно провел кончиками пальцев по тонкой шее. От этого прикосновения, сердце девушки забилось чаще. Сколько можно её волновать и мучать?
— Я хочу побыть одна, Эдвард, — с трудом вымолвила она.
— Как вам будет угодно, моя драгоценная Мириам, — произнес он сдавленно, словно для него было усилием покинуть её в этот момент.
Девушка в последний раз окинула взглядом свою комнату — казалось, будто каждая мелочь здесь шептала о прежней жизни: потрёпанный томик стихов на тумбочке, лента, забытая на спинке стула, крошечная фарфоровая птичка, что стояла на подоконнике столько лет, сколько Мириам себя помнила. Она глубоко вздохнула, словно пытаясь удержать в груди этот тихий уют, и решительно застегнула ремни дорожного сундука — тяжёлого, обитого тёмной кожей, с потускневшими латунными уголками. Рядом лежал саквояж с самым необходимым, а сверху — шаль, которую мать накинула ей на плечи перед выходом.
— Эдвард, — тихо позвала она, приоткрыв дверь. — Я закончила. Помоги, пожалуйста, с вещами.
Эдвард вошёл, чуть склонив голову, чтобы не задеть притолоку. В его взгляде читалась смесь нежности и нетерпения — ему хотелось скорее увезти её туда, где она станет не просто гостьей, а хозяйкой. Они только ссорились. Граф так быстро готов простить её или просто скрывается за маской добродушия? Он без лишних слов поднял сундук — тот был тяжелее, чем казалось со стороны, — и, кивнув, будто подтверждая самому себе, что всё идёт как надо, направился к выходу.
Прощание с родителями вышло тихим, без слёз, но полным невысказанных слов. Отец крепко пожал Эдварду руку, а мать, не сдержавшись, на мгновение прижала дочь к себе, прошептала что-то о том, чтобы та берегла себя, и тут же отстранилась, будто стыдясь показать слишком много чувств. Она редко вела себя так чувственно, что для девушки такое поведение стало праздником. Мириам улыбнулась им через плечо, когда они уже спускались по ступеням, и эта улыбка была одновременно грустной и светлой — как прощальный луч солнца перед долгим путешествием.
На улице грузчики, присланные графом, ловко подхватили сундук и саквояж, уложили их в экипаж. Скрип колёс, звон упряжи, короткий приказ кучера — и лошади тронулись с места. Мириам села рядом с Эдвардом, плотнее закутавшись в шаль, и посмотрела в окно, будто пытаясь запомнить каждый дом, каждое дерево, каждый поворот улицы, который отделял её прежнюю жизнь от новой. Она станет графиней. Хозяйкой большого поместья. Это воодушевляло, словно сюжет одного из романов, и в то же время пугало ответственностью. Примут ли её в качестве жены графа? Достойна ли она этого?
Дорога тянулась вдоль побережья. Скалистый берег вставал перед ними то отвесной стеной, то уступами, поросшими жёсткой травой. Океан сегодня был тихим — ни грозного рокота, ни яростных всплесков, — но его тёмно;серая гладь казалась почти зловещей, будто скрывала под собой тайны, которые не спешила открывать. Лёгкий туман стелился над водой, цеплялся за камни, медленно полз вверх, смешиваясь с прохладой воздуха. Он окутывал прибрежные холмы, размывал очертания далёких маяков и делал пейзаж похожим на старинную гравюру — чёрно;белую, но полную полутонов и намёков.
Когда экипаж свернул к поместью, туман стал гуще. Он не был пугающим — скорее, он создавал ту самую атмосферу мистики, которая витала в воздухе, обещая, что здесь, среди старых стен и тенистых аллей, жизнь будет иной. Ворота распахнулись, и лошади неторопливо вошли на территорию.
Эдвард помог Мириам спуститься. Она на мгновение замерла, оглядывая фасад дома: высокие окна, тёмный камень, увитый плющом, строгие линии, в которых чувствовалась не показная роскошь, а вековая основательность. И тут же к ним шагнул дворецкий — высокий, статный, с прямой спиной и взглядом, в котором не было ни капли суеты.
Его звали мистер Харгроув. Ему было около сорока; каштановые волосы, аккуратно собранные в низкий хвост, подчёркивали строгость его облика, а почти чёрные глаза смотрели внимательно, будто он сразу считывал всё: и волнение Мириам, и уверенность Эдварда. В его сдержанности не было холодности — скорее, это была верность долгу и дому, которую он нёс с достоинством.
— С возвращением, господин Харрингтон и добро пожаловать в Харрингтон;Холл, мисс Мириам, — произнёс он тихо, но отчётливо, слегка наклонив голову. — Мы ждали вас.
Эдвард улыбнулся — не той светской улыбкой, которой он пользовался в обществе, а настоящей, тёплой.
— Спасибо, Харгроув, — кивнул он. — Покажи, пожалуйста, всё как есть. Хочу, чтобы Мириам знала: здесь нет тайн, которые я стал бы скрывать.
И они пошли по дому, а Эдвард представлял ей слуг, и в этом жесте было нечто большее, чем простая вежливость: он хотел, чтобы она почувствовала себя не гостьей, а частью этого места.
Первыми им встретились две горничные. Старшая, миссис Флетчер, была женщиной лет пятидесяти с сединой, аккуратно убранной под чепец. В её движениях чувствовалась привычка к порядку, а в голосе — спокойная уверенность. Она умела одним взглядом навести дисциплину, но к Мириам отнеслась с тихой заботой, будто сразу решила, что новой хозяйке нужно время, чтобы привыкнуть.
Вторая горничная, юная Элис, едва переступила порог двадцатилетия. У неё были рыжеватые кудри, которые никак не хотели прятаться под чепцом, и глаза, постоянно искрящиеся любопытством. Она улыбалась легко, чуть смущённо, и в её манере двигаться была та самая живость, которая оживляла даже самые строгие комнаты. Эдвард представил её с особой теплотой: Элис помогала ему в первые месяцы после смерти матери, когда дом казался слишком большим и слишком тихим. В этот момент Мириам укольнула игла ревности. Служанка была красива в своей простоте и обладала хорошей фигурой, которая большинство мужчин свела бы с ума. Было ли у них что-то с графом? Он ведь одинокий мужчина и мог иметь интрижки с кем пожелает. Мириам отмахнулась от этой мысли. Заметив её напряжённый взгляд, граф ухмыльнулся, будто читая её, как раскрытую книгу.
В саду их встретил садовник мистер Беннет — крепкий мужчина с обветренным лицом и руками, привыкшими к тяжёлой работе. На нём была простая куртка, местами потёртая, а на поясе висели ножницы и небольшой нож для обрезки. Он поклонился не столько из этикета, сколько из уважения, и в его взгляде Мириам увидела человека, который знает каждый куст и каждое дерево в этом саду, как знают старых друзей.
Повар, мистер Тёрнер, вышел из кухни, вытирая руки о полотенце. Он был невысоким, но плотным, с румяными щеками и глазами, в которых читалась любовь к своему делу. Его фартук был в пятнах соуса и муки — признак того, что он не доверял работу помощникам там, где речь шла о главном блюде. Он коротко поклонился и пообещал, что к их возвращению из прогулки по саду будет готов горячий чай с яблочным пирогом — его фирменным рецептом.
Конюх, Том, стоял у конюшни, держа под уздцы спокойного гнедого коня. Ему было лет двадцать пять, и в нём чувствовалась та непринуждённая сила, которая приходит с годами работы на свежем воздухе. Он улыбнулся Мириам открыто, без подобострастия, и сказал, что если она захочет прокатиться, то он подберёт ей самую смирную лошадь.
— Мириам, это моя любимая лошадь по имени Джесс, о которой я рассказывал, — с тёплой улыбкой, которая читалась и в его изумрудных глазах, указывая на кобылу, произнес граф Харрингтон. Он погладил её, а та приветственно фыркнула ему, стуча копытом. — Хотите погладить её, мисс Эртон? Не бойтесь, она спокойная.
Девушка не могла понять, последнюю фразу он сказал ей или же Джесс. Мириам было любопытно коснуться её, но также же и страшно. Видя её неуверенность, Эдвард осторожно подвёл девушку к лошади. Аккуратно взял её руку, положив её на шею Джесс, а сверху накрыл своей.
— Доверьтесь мне, Мириам, и также нужно доверять лошади, тогда и она доверится вам и будет чувствовать себя хорошо рядом.
Девушка нежно провела рукой по шелковистой чёрной гриве. Она чувствовала под подушечками пальцев дыхание Джесс. Это было удивительным опытом. Граф засмотрелся на искреннюю улыбку невесты. Эта радость была, словно детским восторгом, что умиляло его.
Ещё в доме были экономка миссис Кроули — женщина с острым умом и безупречной памятью на все хозяйственные мелочи, — и молодой помощник дворецкого Джеймс, который пока учился у мистера Харгроува и старался не пропустить ни одного его движения, ни одного слова.
Они обошли часть поместья, и с каждым новым лицом Мириам чувствовала, как тревога понемногу отступает. Здесь не было показного блеска, но была жизнь — настоящая, с привычками, заботами и маленькими ритуалами, которые делали дом не просто зданием, а местом, где можно было дышать. Эдвард шёл рядом, иногда касаясь её локтя, чтобы помочь на неровной дорожке, и в эти мгновения она понимала: он не просто вводил её в свой мир — он отдавал его ей, кусочек за кусочком, без спешки и без пафоса.
Туман всё ещё стелился по земле, обволакивая дорожки, пряча дальние уголки сада, но внутри дома уже зажигали огни, и тёплый свет пробивался сквозь окна, обещая уют и покой. Мириам остановилась на мгновение, глядя, как отблески пламени танцуют на стекле, и улыбнулась — впервые за день по-настоящему, без напряжения. Она желала, чтобы это место стало для неё домом.
Глава 5
Сумерки мягко легли на поместье, укутав его в бархатную тишину — лишь изредка её нарушал далёкий крик ночной птицы да тихий скрип старого дома, будто он вздыхал, привыкая к темноте. В гостиной пламя в камине то разгоралось, вспыхивая золотыми языками, то опадало, роняя на стены дрожащие тени. Тёплый свет ложился на резные панели, на тяжёлые бархатные портьеры, на серебряный поднос с бокалами — всё вокруг дышало покоем, но в этом покое чувствовалось напряжение, будто воздух сгустился в ожидании чего-то важного.
Запах воска от оплывших свечей смешивался с ароматом горящих дубовых поленьев и едва уловимым ароматом кофе — тот самый запах, который теперь невольно ассоциировался у графа с Мириам. Она, как и обещала, сварила ему кофейный напиток с тыквенным пюре, которое ей помог сделать мистер Тернер, измельчив тыкву. Нежные сливки, пряный вкус тыквы прекрасно сочетались с горьковатым кофе. Граф сидел в кресле, слегка наклонив голову, и медленно вращал в пальцах бокал, наблюдая, как рубиновое вино ловит отблески огня. Его поза казалась расслабленной, но в сжатой челюсти, в чуть напряжённых плечах таилась внутренняя собранность — он сдерживал себя, заставлял не спешить, хотя сердце билось быстрее, чем ему хотелось бы признавать.
Когда дверь тихо скрипнула и Мириам вошла, время будто на мгновение замерло. Она была в новом платье — глубокого сапфирового оттенка, с тонкой вышивкой по корсажу; ткань ложилась мягкими складками, подчёркивая хрупкость её силуэта. В свете камина платье казалось живым: то вспыхивало искрами, то уходило в тень, словно отражая её собственное волнение. Волосы были уложены просто, но изящно, несколько непослушных прядей цвета каштана мягко обрамляли лицо, придавая ей не светскую безупречность, а ту самую живую, тёплую красоту, которая обезоруживала графа.
Он увидел, как она остановилась на пороге, чуть склонив голову, как пальцы её нервно сжали край юбки, и в груди у него что-то дрогнуло. Эмоции накрыли волной: восхищение, нежность, почти болезненное желание защитить это её хрупкое, трепетное счастье. В этот миг она казалась ему не просто прекрасной — она была чудом, которое он боялся спугнуть неосторожным словом. В нём боролись два чувства: желание притянуть её к себе, спрятать от всего мира и необходимость дать ей пространство, позволить ей самой сделать шаг навстречу.
Мириам подошла к нему, опустив глаза, но в её взгляде, когда она всё же решилась поднять его, светилось искреннее, чистое счастье. Голос её прозвучал тихо, но твёрдо:
— Спасибо вам… оно такое красивое. Я даже не знаю, как выразить, насколько мне дорого это платье.
Граф едва заметно улыбнулся — не той светской, отточенной улыбкой, которой он пользовался в салонах, а настоящей, тёплой, предназначенной только ей. Он чуть наклонил голову, сдерживая порыв сказать что-то пылкое, и вместо этого спокойно произнёс:
— Оно лишь оттеняет то, что и так прекрасно. Вам не нужно слов благодарности. Видеть вас счастливой — этого достаточно.
Она слегка покраснела, опустила ресницы, и эта скромность, эта её неспособность принимать комплименты без лёгкого смущения тронула его до глубины души. Граф отставил бокал, подался чуть вперёд, но тут же остановился, напомнив себе о своём обещании не торопить её. В комнате потрескивали дрова, тени танцевали на стенах, а между ними двумя медленно, осторожно рождались чувства  — нежные, хрупкие, как первый луч рассвета после долгой ночи.
Мириам осторожно опустилась на диван, будто боялась нарушить хрупкую тишину, и расправила складки платья, пряча в этом движении лёгкое смущение. Пламя камина бросало на её лицо тёплые отсветы, подчёркивая румянец, который то вспыхивал, то угасал, словно она пыталась совладать с собой.
Граф чуть задержался позади дивана, позволяя себе короткую паузу — он ловил этот миг, впитывал каждую деталь: как дрожат её ресницы, как пальцы едва заметно сжимают ткань, как в глазах мелькает смесь восторга и тревоги. Потом он тихо, почти бесшумно, шагнул ближе.
— Знаете, — прошептал он ей на ухо, и его голос прозвучал непривычно мягко, без обычной стальной сдержанности, — когда я выбирал это платье, я думал не о цвете и не о кружевах. Я думал о том, как свет будет ложиться на ваши волосы. Как он будет играть на изгибе шеи. И теперь вижу, что не ошибся.
Мириам вздрогнула от близости его голоса, но не отстранилась. Она чуть наклонила голову, будто хотела спрятать улыбку, и тихо проговорила:
— Вы говорите так, что мне хочется одновременно и закрыть уши, и слушать ещё, ещё… Это слишком.
Граф едва заметно усмехнулся её смелому высказыванию, но в этой усмешке не было насмешки — только тёплая, чуть озорная нежность. Он обошёл диван и сел в кресло напротив, нарочно сохраняя дистанцию, чтобы дать ей воздух.
— Простите, — сказал он уже обычным тоном, но взгляд его оставался тёплым. — Иногда я забываю, что слова могут быть тяжелее камня. А иногда — легче перышка, но обжигают сильнее огня.
Мириам наконец позволила себе улыбнуться — широко, искренне, без попытки казаться сдержанной.
— Тогда давайте говорить о чём-нибудь простом.
— О небе, — тут же подхватил граф, будто только и ждал этого разрешения. — Сегодня оно было удивительно тёмным к вечеру, почти чернильным, но где-то на западе ещё тлела тонкая полоска заката. Я смотрел на него из окна библиотеки и думал: как странно, что один и тот же вечер может быть и тревожным, и спокойным. Всё зависит от того, с кем ты его встречаешь.
Она чуть склонила голову, прислушиваясь не столько к словам, сколько к тому, как они звучат из его уст — не напыщенно, а будто он делился чем-то личным, почти сокровенным.
— А я думала о чашке кофе, первой, которую сделала для вас, — призналась она, и в голосе её проскользнула лёгкая ирония над собственной простотой. — О том, как пар поднимается над краем чашки, как ложка звенит о фарфор… Такие мелочи вдруг становятся самыми важными.
Эдвард наклонился чуть вперёд, опершись локтем о колено, и посмотрел на неё с той самой внимательностью, которая заставляла её чувствовать себя единственной в этом огромном доме.
— В этом и есть красота, Мириам. В том, что вы умеете видеть важное в мелочах. Для меня чашка кофе, особенно сделанного вами, будет дороже любого пира приготовленного шеф-поваром.
Она снова покраснела, но теперь в её смущении уже не было тревоги — скорее, трепетное, почти счастливое недоверие к тому, что всё это происходит с ней.
— Вы опять говорите так, что у меня сердце стучит где-то в горле, — прошептала она, опустив глаза, но тут же подняла их, встретившись с его взглядом. — Но знаете… мне это нравится. Даже если я не должна так говорить.
Граф улыбнулся — спокойно, уверенно, будто наконец позволил себе быть просто человеком, а не графом, не хозяином поместья, не человеком долга и чести.
— Значит, я не зря стараюсь, — тихо ответил он. — И если позволите, я буду продолжать. Но только до той черты, за которую вы не захотите пускать.
В камине громко щёлкнуло полено, рассыпавшись искрами, и этот звук словно закрепил их негласный договор: вечер будет долгим, осторожным, полным полутонов и недоговорённостей — и от этого только прекраснее. Мириам подобрала под себя ногу, устроилась удобнее, и впервые за весь вечер её поза стала расслабленной.
— Расскажите мне что-нибудь, — попросила она. — Что-нибудь из вашего детства. Что-то, о чём никто не знает.
И граф, чуть откинувшись в кресле, начал говорить — тихо, размеренно, будто боялся спугнуть этот редкий, драгоценный миг, когда лёд и огонь научились не обжигать друг друга, а согревать.
Мужчина чуть помолчал, будто прислушиваясь к треску поленьев в камине, и, наконец, наклонил голову, устремив взгляд куда;то сквозь мерцание огня — словно сквозь годы.
— В детстве дом казался мне крепостью, а я в нём — маленьким солдатом, которому всё время нужно было держать спину прямой, чтобы не разочаровать отца. Он был человеком порядка: каждое утро начиналось с его голоса, чёткого, как команда, и с запаха кожи и табака, который тянулся за ним по коридорам. Отец мой, бывший военный, привык к дисциплине и требовал её и от меня. Даже в мелочах: чтобы ложка лежала строго параллельно краю тарелки, чтобы книги на полке стояли по высоте, чтобы я смотрел прямо, не опускал глаз и уж тем более не позволял себе дрожи в голосе, если что;то не получалось.
Он сделал паузу, провёл пальцем по краю подлокотника, будто стирая невидимую пыль, и снова заговорил, уже тише:
— Но была в этом доме и другая сила — моя мать. Отец называл её «лучиком света, проникшим в его тёмную душу». И я понимал, о чём он говорил: она была живой, словно в ней всегда горел маленький, тёплый огонь. Она смеялась так, что даже самые суровые слуги невольно улыбались, и умела превратить обычный вечер в маленькое приключение.
Граф на мгновение посмотрел на Мириам, и в этом взгляде было столько нежности, что казалось, будто он хотел сказать: «Ты тоже такой лучик».
— Однажды, помню, когда мне было кажется лет семь, отец уехал по делам, и дом сразу будто стал тише, но не мрачным — напротив, в этой тишине появилась свобода. Мать позвала меня в оранжерею, где росли экзотические растения, пахло влажной землёй и цветами, и сказала: «Сегодня мы устроим экспедицию». Она накинула на меня плащ, дала в руки старую карту, которую сама нарисовала, и мы бродили между стеллажей, «исследуя неизведанные земли», пока не наткнулись на крошечный росток, который она назвала «деревом великих открытий». Мы посадили его в отдельный горшок, и она велела мне ухаживать за ним, говоря, что каждое доброе дело — это семя, которое однажды станет деревом. Я тогда не понимал всей глубины этих слов, но помню, как важно мне было поливать этот росток, как я гордился, когда он тянулся вверх. Это воспоминание согревает меня до сих пор. В нём нет ни упрёков, ни строгих правил — только тепло её руки на моём плече и её тихий смех, когда я всерьёз называл себя капитаном этой оранжерейной страны.
Мириам слушала, чуть склонив голову, и в её глазах отражались искры камина, словно она вместе с ним шагала по тем воображаемым землям.
Эдвард снова помолчал, и на этот раз в его взгляде мелькнула тень, будто пламя на секунду померкло.
— А другая история… она не о тепле, а о холоде, который я тогда не умел назвать. Мне было лет двенадцать, может, чуть больше. Отец решил, что пора приучать меня к делу: он вёл бизнес, и со временем он должен был перейти ко мне. В тот день он привёл меня в свой кабинет — строгое, почти аскетичное помещение с высокими окнами и тяжёлым столом, за которым он казался ещё более внушительным. Он положил передо мной стопку бумаг и сказал: «Читай. Запоминай. И не смей ошибаться». Я старался изо всех сил, но буквы сливались, цифры путались, и когда я запнулся на каком;то пункте договора, отец резко отодвинул стул, встал и произнёс громко, твёрдо фразу, которая врезалась в память, как клеймо: «Слабость — это роскошь, которую мы не можем себе позволить».
Он замолчал, будто снова услышал эти слова в тишине комнаты, и его пальцы слегка сжались на подлокотнике.
— Я не позволил себе проявить чувства в тот момент. К ним отец относился с брезгливостью и осуждением. Но помню, как внутри всё сжалось, как хотелось просто убежать, спрятаться где;нибудь, где никто не будет требовать быть сильным. В тот вечер я не пошёл в оранжерея как обычно. Я сидел у себя в комнате, смотрел в окно на тёмное небо и думал, что, наверное, я никогда не стану таким, каким хочет видеть меня отец. А потом пришла мама. Она не стала меня утешать громкими словами, не стала ругать отца — она просто села рядом, взяла мою руку и сказала: «Ты не обязан быть каменным, чтобы быть достойным. Ты можешь уставать, можешь ошибаться, можешь бояться. Главное — не переставай быть добрым». И тогда я впервые понял, что сила бывает разной: есть та, что ломает, и та, что держит, когда всё рушится.
Он снова взглянул на Мириам, и в его глазах читалась не только боль прошлого, но и благодарность за то, что теперь рядом есть кто;то, кто не требует быть бесчувственным.
Девушка тихо вздохнула, будто хотела что;то сказать, но не нашла слов, и вместо этого просто кивнула и потянулась к нему, поддерживающе накрывая его сжатую в кулак руку своей, словно принимая эту исповедь, эту тень и свет его прошлого. В камине тихо потрескивали дрова, и ночь, укутавшая поместье, казалась теперь не холодной, а заботливо оберегающей этот редкий, хрупкий момент, когда два человека делились друг с другом самыми сокровенными частями своей души.
Мириам чуть наклонила голову, будто прислушиваясь к той тишине, что повисла после рассказа графа — тишине тяжёлой, наполненной чужими старыми ранами. И вдруг, словно желая развеять её, она чуть улыбнулась — сначала робко, потом всё увереннее, и в этой улыбке проскользнуло что;то озорное, почти детское.
— Знаете, — тихо сказала она, чуть подавшись вперёд, — когда я думаю о том, как люди учатся быть смелыми, мне вспоминается одна история из моего детства. Она совсем не такая серьёзная, как ваша… скорее нелепая. И, пожалуй, немного опасная.
Граф чуть приподнял бровь, и на лице его мелькнуло то самое сдержанное выражение, с которым взрослые слушают рассказы детей о великих подвигах: вежливое недоверие пополам с готовностью подыграть.
— Опасная? — переспросил он, чуть склонив голову. — Надеюсь, вы не собирались штурмовать крепость или укрощать дикого зверя.
Мириам рассмеялась — звонко, искренне, и этот смех, как лёгкий ветерок, прогнал сгустившуюся было тоску.
— Почти, — призналась она, прикрыв ладонью улыбку, чтобы сдержать её, но улыбка всё равно пробивалась сквозь пальцы. — Мне было лет девять, может, десять. У тетушки Анабель в саду рос огромный старый дуб, такой древний, что ветви его напоминали кривые руки, тянущиеся к небу. Все говорили, что на него нельзя залезать: мол, сухие сучья могут обломиться, да и вообще это не занятие для юной леди. Но как раз поэтому он и манил меня сильнее всего.
Она на секунду замолчала, будто снова видела тот день: яркое солнце, горячий воздух, запах нагретой травы и коры.
— Я тогда придумала, что в дупле этого дуба живёт лесной дух, который охраняет секрет — какой-то волшебный, невероятно важный. И я решила, что должна его найти. Надела старое платье, которое не жалко было испачкать, и полезла вверх. Сначала было легко: нижние ветки были толстыми, надёжными. Но чем выше я забиралась, тем тоньше и капризнее становились сучья. Они скрипели подо мной, как будто ворчали: «Ну куда ты лезешь?»
Граф едва заметно нахмурился, и скептицизм на его лице сменился уже не игрой, а настоящей тревогой.
— И вы, разумеется, не послушали, — пробормотал он, покачивая головой. — Продолжайте. Боюсь даже представить, что было дальше.
Мириам кивнула, не замечая его неодобрения — или нарочно не замечая, потому что ей хотелось дорассказать, хотелось снова почувствовать тот азарт.
— В какой-то момент я добралась до развилки, где две толстые ветви расходились, как руки. Там было дупло — тёмное, глубокое, и от него пахло пылью и мхом. Я протянула руку, чтобы нащупать хоть что;нибудь: камешек, перо, хоть какой;то знак, что дух действительно там живёт… И тут ветка подо мной хрустнула.
Она сделала паузу, и в её глазах мелькнул тот самый детский восторг пополам со страхом, который не забывается.
— Я успела схватиться за соседнюю ветвь, повиснуть, болтая ногами, и сердце у меня колотилось так громко, что, наверное, его слышали даже в доме. А потом я услышала голос нашей кухарки — она вышла в сад, увидела меня и закричала так, что, кажется, даже птицы разлетелись. «Госпожа Мириам, слезайте немедленно! Да что же это такое!» — кричала она. И я слезла. Медленно, дрожащими руками, потому что теперь мне и правда стало страшно.
Мириам опустила глаза, но тут же снова подняла их на графа, и в этом взгляде была просьба: не осуждать, а понять.
— Когда я наконец спустилась, кухарка схватила меня за плечи, встряхнула слегка и сказала: «Вы у меня одна, не заставляйте моё сердце стареть раньше времени». А я стояла, вся в царапинах и листве, и только кивала, потому что слова застряли в горле. И знаете… я тогда поняла, что смелость — это не только лезть на дерево. Это ещё и признаться, что тебе страшно, когда ты уже наверху.
Граф долго молчал, и лицо его было серьёзным, почти строгим. Он смотрел на неё так, будто пытался удержать в себе желание отчитать, как отчитывают непослушных детей, но вместо этого в его взгляде постепенно проступала другая эмоция — не гнев, а глубокая, почти болезненная забота.
— Вы могли разбиться, — наконец произнёс он тихо, но твёрдо, и в голосе его слышалось напряжение, будто он только что пережил тот момент заново. — Одно неверное движение, один сухой сук — и…
Он не договорил, но и не нужно было. Мириам поняла.
— Знаю, — прошептала она, уже без озорства, серьёзно. — И сейчас я бы, наверное, не стала. Но тогда… тогда мне казалось, что если я не сделаю этого, то никогда не узнаю, на что способна.
Граф медленно выдохнул, провёл ладонью по лицу, словно стирая это напряжение, и наконец чуть наклонил голову, признавая её правоту — и её безрассудство.
— Вы и сейчас способны на многое, — сказал он уже мягче, но в его голосе всё ещё звучал упрёк, приправленный тревогой. — Но, прошу вас, пусть впредь ваша храбрость не требует таких жертв. Мне… невыносимо даже думать о том, что могло бы случиться.
Мириам улыбнулась — тихо, благодарно, без прежнего озорства, но с тем же светом в глазах.
— Обещаю, — сказала она. — Больше никаких дубов. По крайней мере, без страховки.
И граф, не удержавшись, усмехнулся — коротко, но искренне, и эта усмешка сняла последнее напряжение.
— Видимо мне придётся сопровождать каждую вашу прогулку в лес. Можете не беспокоиться, я поймаю вас, если будете падать. Но конечно я бы предпочёл не допускать этих падений.
— Договорились, граф Харрингтон, — она по-детски выставила руку для скрепления клятвы. Эдвард чуть помедлил, расценивая, должен ли он потакать всем её «играм», но всё же пожал её. Он удивился тому, каким крепким было это рукопожатие со стороны девушки. Но по Мириам было сразу видно после того вечера в саду миссис Стивенсон — она не одна из тех светских львиц, которые томно хлопают ресницами при виде него, пытаясь заслужить место невесты графа. Эта девушка хоть и пытается влиться в высшее общество, всё равно остаётся настоящей, лёгкой в общении, без фальши. Она открыто заявляет о том, как видит этот мир и что ей не нравится. Эдварду хотелось научиться этой простоте у неё. Но граф также был горд тем, что ей попался такой мужчина как он — снисходительный к её изменчивому, как погода в Англии, настроению. Другой бы не стал терпеть. Множество современных мужчин всё ещё хотят видеть возле себя послушную жену. Он считал таких женщин скучными и испытывал лишь жалость.
Глава 6
Только сейчас Мириам задумалась над поводом для подарка графа. Просто знак гостеприимства и чувств, если они у него правда имелись к ней? Или он ждёт, что она проведёт с ним эту ночь? С другой стороны он сам утверждал, что не собирается торопить события в их отношениях. Ждёт, что она сама захочет близости с ним? Девушка сжала ткань платья, голова шла кругом от потока мыслей и переживаний. Мириам не заметила, как перед ней на корточках сидел граф, заглядывая в опущенные задумчивые глаза. Она вздрогнула от неожиданности, что его развеселило.
— Милая, вы устали. Позволите проводить вас в ваши покои? — он нежно провел тыльной стороной руки по её щеке. Его глаза были ловушкой, из которой трудно выбраться.
Девушка кивнула, неловко отстраняясь от его руки. Но мужчина оказался настойчивым. Вновь взял её лицо в свои руки и лёгким касанием губ поцеловал в левую щеку. Затем чуть выше. Чмокнул в нос. Она отпихнула его от себя, теряясь в своих эмоциях. Злость от его нахальства? Трепет, пронесшийся жаром до самых кончиков пальцев? В глазах Эдварда плясали озорные огоньки, а на губах была лёгкая ухмылка.
— Неужели я смог заставить ваше гордое сердечко биться чаще?
— Хах, какая самоуверенность, граф, — вздергивая нос кверху и отворачиваясь в сторону, произнесла она. Мириам старалась быть не поддаваться на его провокации. Не получалось.
— Значит мне показалось, — он встал, подавая ей руку. Девушка проигнорировала этот жест. — Не заставляйте нести вас на руках до спальни.
Мириам тут же вложила свою руку в его.
— Ни в коем случае, — прошептала она, пытаясь делать невозмутимый вид. — Не хочу, чтобы слуги подумали про меня что-то дурное.
Мужчина помог ей подняться, подставил локоть, чтобы она поднырнула рукой под него.
— Мириам, вы моя невеста, никто не подумает ничего, что могло бы скомпрометировать вас. Я более чем уверен, что вся прислуга примет вас с распростертыми объятиями. А может уже.
— Это как-то связано с тем, что вы были одиноки? — бестактно поинтересовалась она. — Скорее всего они ждали, когда вы уже приведете в поместье невесту.
Они медленно шли по коридору, увешанному семейными портретами. Его мать была невероятной красоты. Аристократические черты лица, густые вьющиеся чёрные волосы и добрые зелёные глаза. Эдвард был мужской версией своей матери. Ему, наверное, тяжело смотреть на её облик после её кончины. У Мириам напросился ещё один вопрос, хуже предыдущего, который граф ловко проигнорировал.
— Отчего умерла ваша матушка?
Эдвард остановился на миг, его глаза потемнели незабытым горем утери.
— Простите, мне не стоило вскрывать ваши раны, — скорбя вместе с ним, произнесла девушка. Она чувствовала вину за своё любопытство.
— Она внезапно заболела и за пару месяцев угасла, — тихо и сдавленно ответил мужчина, погружаясь в самые темные для него времена. — Мне было больно смотреть на неё, но я делал это через силу. Мама любила, когда я навещал её покои, когда читал ей книги. Она любила про приключения, отвагу и любовь. Не могу простить отцу его гибель, ведь она отправилась за ним, не желая жить на этом свете без него.
— У вашей матушки светлая душа и горячее сердце. Я буду рядом, чтобы помочь вам справиться с такой тяжёлой утратой, — когда они остановились у её спальни, Мириам взяла его руки в свои и нежно поцеловала, подняв к губам и не отводя от него взгляда полного сочувствия.
— Я против того, чтобы вы любили меня так же безрассудно, — голос стал серьёзным, ледяным. Во взгляде тревога и боль. — Но я не выдержу мысли о том, что вы не готовы посвятить всю себя мне, как бы это эгоистично не звучало.
Она не знала, что ему ответить. Ведь не любила никогда ещё так сильно.
— Доброй ночи, Эдвард, — единственное, что она сумела вымолвить.
Граф открыл перед ней дверь спальни и, когда она уже повернулась, чтобы закрыть дверь, произнес:
— Мириам, я не часто так откровенен, не смейтесь надо мной, но вы для меня ангел, освещающий дорогу. Я это чувствую, что именно вы способны подарить мне надежду на светлое будущее, веру в себя и искреннюю любовь. Надеюсь, что не очерню вашу душу своим присутствием.
— Не судите себя так строго. Я вам очень благодарна. И, Эдвард, узнав вас чуточку больше я начинаю верить, что вы хороший человек, умеющий чувствовать. Ваши слова о матери и любовь к ней уже делает вас добрым и заботливым сыном.
— Миледи, боюсь вы ещё успеете разочароваться во мне, — тоскливо произнес он, глядя на неё. — Но хотел бы я быть примерным мужем и в последствии отцом. — Он горько усмехнулся. — Надеюсь, мои высказывания не пугают вас. Вы не хотели торопиться, а я заглядываю так далеко в будущее. Спокойной вам ночи, Мириам. Я вам докажу, что вы не зря согласились на эту сделку.
Она наконец-то осталась одна. Закрыв за графом дверь, девушка сползла спиной по стенке, тяжело выдыхая. Эдвард с ней слишком мил и любвеобилен. Не таким она представляла Харрингтона. Скорее она ожидала, что он будет до самой свадьбы игнорировать её, делая только на светских мероприятиях вид счастливой пары. Но всё было далеко не так. В голове не укладывалось чем она могла зацепить избалованного женским вниманием богатого мужчину в самом расцвете сил. Мириам считала себя совсем обычной девушкой, ничем не примечательной. Возможно она была более начитанной чем сверстницы и не только. Но были более завидные дамы. А что если граф всё же преследует какие-то свои цели и дурачит её, чтобы она ничего не заподозрила? Он же говорил, что не собирался жениться и это инициатива его дядюшки. Ей хотелось узнать его настоящие мотивы. Но как же это осуществить? Напрямую не получится. Тем более она может сильно задеть чувства Эдварда. Может быть всё дело в том, что Мириам пыталась найти что-то плохое в нём до сих пор?
Прошла неделя пребывания Мириам в поместье в качестве хозяйки и в статусе невесты графа Харрингтона. Прогуливаясь по городу, девушка всё чаще видела шепчущихся людей. Слухи о предстоящей свадьбе разлетались быстро. Но её это не особо волновало.
Мириам зашла в пекарню к Эрику, чтобы купить любимую выпечку — булочки с шоколадом. У повара мистера Тернера они, конечно, получались вкусными, но не такими, как у Эрика. Ещё она хотела взять свежий хлеб.
Дверь тихо звякнула колокольчиком, и Мириам на мгновение замерла на пороге, позволяя теплу и запахам — свежего хлеба, корицы, растопленного шоколада — окутать её, словно мягким пледом. Зябкий ветер, который гнал по мощёной улице сухие листья и заставлял прохожих кутаться в плащи, остался снаружи, будто не смел переступить эту границу уюта.
Эрик, стоявший за прилавком, тут же расплылся в широкой, искренней улыбке, и его добрые глаза засветились радостью.
— Мириам! — воскликнул он, вытирая руки о передник, на котором уже темнели пятнышки муки. — Какая приятная неожиданность! Или… нет, не неожиданность. Ты всегда приходишь, когда на улице особенно промозгло. Будто знаешь, что у меня как раз поспели твои любимые булочки.
Мириам улыбнулась в ответ — спокойно, без напряжения, которое ещё неделю назад сковывало её всякий раз, когда она выходила в город. Теперь рядом с Эриком она чувствовала себя просто девушкой, а не невестой графа, не хозяйкой поместья, не поводом для пересудов.
— Ты меня знаешь, — сказала она, снимая перчатки и пряча похолодевшие пальцы в складках юбки. — У мистера Тернера всё безупречно, но… твои булочки — это совсем другое. В них есть что;то… домашнее и родное.
Эрик подмигнул и, наклонившись к полке, бережно достал корзинку, прикрытую льняной салфеткой.
— Специально для тебя, — прошептал он, будто раскрывал великую тайну, и приподнял край ткани: внутри лежали булочки, золотистые, с аппетитными подтёками шоколада, от которых у Мириам сразу потеплело на душе. — И свежий хлеб тоже только из печи. Ещё тёплый.
Пока молодой человек заворачивал покупки в плотную бумагу и перевязывал бечёвкой, Мириам невольно бросила взгляд в окно. На противоположной стороне улицы, возле лавки бакалейщика, снова шептались две женщины. Они то и дело поглядывали в сторону пекарни, прикрывая рты ладонями, и в их позах было столько нарочитой таинственности, что это почти выглядело комично.
Заметив направление её взгляда, Эрик чуть нахмурился, но тут же постарался скрыть это за привычной улыбкой.
— Не обращай внимания, — тихо сказал он, протягивая свёрток. — В маленьком городе любая новость — как дрожжевое тесто: стоит только положить закваску, и оно тут же вспухает, лезет через края. А уж про свадьбу графа… Да тут, наверное, каждая кухарка уже сочинила по три версии того, как всё было.
Девушка пожала плечами, принимая пакет, и на этот раз в её жесте не было ни обиды, ни раздражения — только лёгкая усталость от бесконечных домыслов.
— Пусть себе шепчутся, — спокойно ответила она. — Главное, что я знаю, как всё было на самом деле. И знаю, что граф… что Эдвард… он не такой, каким его, наверное, рисуют в этих сплетнях.
Эрик кивнул, будто принимая её слова как должное, и чуть понизил голос:
— Он хороший человек, Мириам. Строгий, да. И вид у него такой… внушительный. Но я помню, как прошлой зимой он распорядился, чтобы в деревню привезли дрова для тех, у кого не хватало. Тихо, без афиш, без благодарностей. Просто сделал, потому что так надо. Так что пусть болтают. Правда всё равно крепче слухов.
Мириам благодарно улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло — не от печки, а от этих простых, честных слов.
— Спасибо, Эрик, — тихо сказала она. — Ты всегда умеешь сказать именно то, что нужно. Я думала, что ты недолюбливаешь графа после вашей последней встречи.
— Это не так, — слегка смущённо отвёл глаза парень. — В тот день я испугался за тебя, что ты будешь несчастлива с ним, зная как ты переживала накануне. Поэтому был немного не в себе в его присутствии. Однако я не держу зла за его высказывание по поводу моего социального положения. Он наверное приревновал тебя. Я вполне понимаю его в этой ситуации.
— Он всё равно не смел так говорить о тебе и твоей семье. Я всё же надеюсь, что в будущем вы подружитесь. Потому что я собираюсь звать тебя на семейные встречи. Ты всегда будешь дорог мне, Эрик.
Мириам крепко обняла его, как делала это в детстве. Эрик застыл с опущенными руками на мгновение, но в следующий миг так же обнял её. Только в отличие от него, её тело было хрупким, поэтому он старался сдерживать себя.
— Мириам, тебе же там хорошо, правда? — его голос немного дрожал.
— Да, Эдвард, его прислуга, они все обходительны со мной и можно сказать, что мы все стараемся друг другу понравиться.
— Главное, чтобы к тебе относились с добром.
Попрощавшись, она накинула капюшон, плотнее закуталась в плащ и вышла на улицу. Ветер тут же попытался пробраться под ткань, но Мириам уже не чувствовала его так остро: в руках был тёплый свёрток, а в груди — спокойствие, которого ей так не хватало в первые дни.
Проходя мимо шепчущихся женщин, она не опустила глаз, не ускорила шаг. Лишь чуть приподняла подбородок и пошла дальше, ровно и уверенно.
А когда она свернула на тихую улочку, ведущую к выезду из города, где уже виднелась аллея, ведущая к поместью, Мириам позволила себе чуть замедлиться. Она достала из свёртка одну булочку, отломила кусочек и, вдохнув густой шоколадный аромат, улыбнулась. Пусть город шепчет. Пусть придумывает истории. А её история — настоящая, живая, тёплая — только начиналась.
Вернувшись в поместье, Мириам тихо проскользнула на кухню и осторожно положила свёрток с хлебом и булочками на край стола. Мистер Тернер стоял у плиты, ловко орудуя деревянной лопаткой, и по комнате разносился манящий аромат пряных трав и запечённого мяса — такой густой и уютный, что казалось, будто он сам по себе способен согреть в самый промозглый день.
Девушка замерла на мгновение, надеясь остаться незамеченной. Она вовсе не хотела задеть гордость мистера Тернера — его обеды были истинными шедеврами, достойными лучших лондонских домов. Но эти булочки… в них было что;то особенное, простое и родное, от чего на душе становилось светлее.
Увы, остаться в тени не вышло. Мистер Тернер чуть повернул голову, бросил короткий взгляд на свёрток, потом — на Мириам, и в его глазах мелькнуло едва уловимое разочарование. Он ничего не сказал, лишь чуть крепче сжал лопатку, и этого хватило, чтобы девушка почувствовала себя виноватой.
— Простите, мистер Тернер, — тихо проговорила она, теребя край рукава. — Это не потому, что ваши блюда мне не нравятся… Просто эти булочки напоминают мне о доме. О чём;то очень простом и хорошем.
Повар помолчал, потом тяжело вздохнул, но в этом вздохе уже не было обиды — скорее, понимание.
— Ах, молодость, — пробормотал он, чуть смягчившись. — Вам всё хочется чего;то особенного, непривычного. Но знайте, юная леди: если однажды вам захочется чего;то по;настоящему особенного, приходите ко мне. Я приготовлю такое, что эти городские булочки покажутся просто пылью.
Мириам улыбнулась, благодарная за это великодушное прощение.
— Обязательно, — пообещала она. — И, может быть, даже сегодня вечером. Если позволите.
Мистер Тернер кивнул, снова отвернувшись к плите, но уголок его губ едва заметно дрогнул в сдержанной улыбке.
Тихо выдохнув, Мириам покинула кухню и направилась к лестнице. Поднимаясь на второй этаж, где располагалась её спальня, она невольно замедлила шаг, проходя мимо кабинета Эдварда. Дверь была приоткрыта, и сквозь узкую щель пробивалась полоска тёплого света.
Из комнаты доносился голос — звонкий, энергичный, сопровождаемый заливистым смехом, который звучал так непринуждённо, что Мириам на секунду замерла, прислушиваясь. В этом смехе не было ни капли высокомерия — скорее, искреннее веселье, какое бывает у людей, давно знающих друг друга.
«Кто же там?» — пронеслось у неё в голове. Она чуть наклонилась вперёд, пытаясь разглядеть хоть что;нибудь, но щель была слишком узкой. На мгновение её охватило странное чувство — лёгкая ревность, смешанная с любопытством. Эдвард редко смеялся вот так, открыто, в её присутствии. И теперь ей вдруг стало важно узнать, кто способен вызвать у него эту лёгкость.
Но тут смех стих, и голос Эдварда, спокойный и чуть приглушённый, произнёс:
— Довольно, Остин. Если ты сейчас же не возьмёшься за дело, мы до полуночи будем обсуждать твои приключения в Лондоне, а у нас ещё целая кипа бумаг.
И тут же последовал ответ — тот самый звонкий голос:
— Ну, Эдвард, ты всегда такой серьёзный! А ведь именно это и делает меня таким интересным собеседником.
Мириам невольно улыбнулась. Значит, это был Остин Бенсон — друг графа, аристократ с рыжими волнистыми волосами, серыми глазами и россыпью веснушек на лице. Среднего роста, он всегда казался удивительно живым, будто в нём было больше энергии, чем в троих обычных людях. Эдвард как;то рассказывал, что Остин вечно втягивает его в какие;нибудь авантюры, а потом сам же и вытаскивает из них своим неуёмным оптимизмом.
Она хотела уже было тихо пройти дальше, чтобы не мешать, но тут Эдвард поднял голову и заметил её тень в проёме.
— Мириам? — позвал он, чуть приподнимаясь в кресле. — Ты вернулась? Заходи, не стой в коридоре.
Девушка на секунду замешкалась, будто чувствуя себя незваной гостьей, но потом всё же толкнула дверь и вошла.
Остин, сидевший напротив Эдварда, тут же вскочил, чуть не опрокинув стул, и расплылся в широкой улыбке. Его серые глаза загорелись живым интересом, рыжие кудри взметнулись в такт порывистому движению, а веснушки на лице словно заиграли в свете лампы.
— Остин, позволь представить тебе мою невесту, мисс Мириам Эртон, — с гордостью произнес граф.
— О, так вот она, та самая очаровательная леди, о которой Эдвард так уклончиво говорил! — воскликнул он, делая лёгкий, нарочито театральный поклон. — Мириам, я бесконечно рад познакомиться! Меня зовут Остин Бенсон, и, поверьте, я единственный человек, который способен заставить этого мрачного графа смеяться.
Эдвард закатил глаза, но в его взгляде читалась тёплая, почти братская привязанность.
— Не слушай его, — спокойно произнёс он, указывая на кресло рядом с собой. — Он преувеличивает. Садись, расскажи, где была. И… судя по запаху, ты снова ходила к Джонсу?
Мириам уловила в его голосе подозрительность и недовольство, когда он произнес последнюю фразу. Но граф старался не выдавать своего отношения к этой ситуации при друге. Это бы поставило его невесту в неловкое положение.
— Да, — призналась она, опускаясь в кресло и прижимая к себе свёрток. — Но я уже помирилась с мистером Тернером. Так что можете не волноваться, что я подрываю устои вашей кухни.
Остин тут же всплеснул руками, отчего одна из бумаг со стола едва не слетела на пол.
— Булочки из пекарни Эрика Джонса? О, я их обожаю! Говорят, он добавляет в тесто какой;то секретный ингредиент — то ли щепотку счастья, то ли каплю солнечного света.
Эдвард посмотрел на него с лёгким укором, уголки его губ дрогнули в едва заметной ухмылке.
— Или просто знает, как правильно замешивать тесто, — равнодушно возразил он, переводя взгляд на Мириам.
Мириам опустила глаза, и в этом едва уловимом движении сквозила та тихая печаль, которая рождается не от громких обид, а от тяжести невысказанных тревог. Она уже поняла: Эдвард едва ли когда;нибудь смягчится по отношению к лучшему другу — а может, и вовсе не станет этого делать. И эта мысль, подобно холодной тени, ложилась на душу, вызывая глухую тоску. Мириам не сможет вынести разлуку с Эриком. Каким бы заботливым, внимательным и благородным ни был граф, она не предаст того тихого, искреннего тепла, что связывало её с Джонсом. Это чувство было сродни верности не человеку даже, а самой себе — той девочке, что когда;то бегала по улочкам и верила, что мир добр.
Заметив, как потускнел её взгляд, Эдвард поспешил сменить тему — словно хотел заслонить её от тягостных дум, будто мог укрыть от них, как от промозглого ветра.
— Мириам, — произнёс он чуть твёрже, но с мягкой интонацией, призванной развеять её грусть, — завтра вечером мы идём в театр на балет. Будет выступать моя кузина. Я уже распорядился: миссис Кроули передала ваши параметры в ателье, чтобы вам сшили новое платье — достойное театральной ложи и вашего положения.
Мириам вскинула глаза, в них мелькнуло искреннее смятение.
— Эдвард, но вы мне только недавно дарили столь прекрасное платье… А успеют ли сшить новое к завтрашнему дню?
Граф чуть наклонил голову, и на его лице проступила спокойная уверенность, свойственная человеку, привыкшему, что его воля исполняется без промедления.
— О последнем можете не переживать, я сделал это ещё позавчера. У моей невесты должен быть лучший гардероб — и я не намерен поступаться этим правилом.
Остин наблюдал за их переглядками с нескрываемым интересом, будто следил за тонкой игрой, где каждое слово имело двойное значение. Его серые глаза искрились любопытством, а рыжие кудри, казалось, подрагивали от сдерживаемого веселья.
— Мисс Эртон, вы непременно должны увидеть выступление мисс Вуд, — с восторгом произнёс Бенсон, подавшись вперёд. — Она столь элегантна и изящна в своих движениях, что, право, кажется, будто танцует не по сцене, а по лунным дорожкам.
Граф Харрингтон чуть нахмурился, и в его взгляде мелькнуло сдержанное предостережение.
— Будь менее пылок, Остин, — спокойно, но твёрдо произнёс он. — Ты говоришь о моей дорогой кузине.
Остин лишь легкомысленно взмахнул рукой, ничуть не смутившись.
— Я обязан был заинтересовать мисс Эртон, мой друг. Иначе какой из меня спутник в светских беседах?
Эдвард едва заметно поджал губы, словно пытался удержать улыбку, но в итоге лишь покачал головой.
— Мне кажется, что тебе пора идти. Я хочу побыть наедине с леди Мириам.
— Как скажете, — Остин слегка поклонился девушке, его движения были непринуждёнными, почти игривыми, — у меня ещё есть дела в городе.
И, бросив напоследок озорной взгляд, он покинул кабинет. Дверь тихо закрылась за ним, и звук этот прозвучал в комнате почти торжественно, будто отсекал шум внешнего мира.
Эдвард тяжело вздохнул и приложил ладонь к лицу, словно хотел на мгновение скрыть усталость, скопившуюся за день.
— Извините моего друга, леди, — произнёс он, опуская руку и глядя на Мириам с лёгкой неловкостью. — Остин бывает излишне пылок, порой даже вульгарен.
Мириам покачала головой, её губы тронула мягкая, искренняя улыбка.
— Он не сказал ничего дурного, Эдвард. Мистер Бенсон показался мне забавным.
Граф скептически изогнул бровь, будто не мог постичь такой точки зрения.
— Можете пояснить, что вы имели в виду?
Мириам чуть наклонила голову, подбирая слова так, чтобы не обидеть ни друга графа, ни самого Эдварда.
— Ну, знаете, Эдвард, ваш друг улыбчив и лёгок в общении. В нём столько жизни, что даже хмурый день кажется светлее. Я рада, что у вас есть такие люди в окружении — те, кто умеет напоминать, что мир не состоит из одних обязанностей и правил.
На мгновение в кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в камине. Эдвард смотрел на неё долго, внимательно, будто видел не только её слова, но и те чувства, что прятались за ними. Потом он медленно кивнул.
— Возможно, вы правы, — тихо произнёс он. — Порой я забываю, что лёгкость — тоже добродетель. Особенно когда она не противоречит чести.
Мириам улыбнулась чуть шире, и в этой улыбке было столько тепла, что даже строгие тени кабинета, казалось, отступили, уступая место свету.
— Главное, чтобы она не противоречила сердцу, — мягко добавила она.
Девушка чуть наклонила голову, будто хотела разглядеть в словах графа что;то большее, чем просто сухие родственные связи, и тихо попросила:
— Расскажите мне немного о вашей кузине. Мне хочется знать её не как имя в приглашении, а как человека.
Эдвард на мгновение задумался, подбирая слова так, чтобы они не прозвучали ни слишком сухо, ни излишне пристрастно. Потом чуть кивнул, словно соглашаясь не столько с её просьбой, сколько с тем, что в этом желании нет ничего дурного.
— Её зовут Амелия Вуд, — произнёс он спокойно, и голос его звучал ровно, будто он перечислял факты, не позволяя себе окрашивать их эмоциями. — Она дочь моего дяди по линии матери — Теодора Вуда. Именно он настаивал на том, чтобы я женился. Считает, что титул и поместье требуют не только твёрдой руки, но и достойного продолжения.
Мириам слушала, не перебивая, и в груди у неё шевельнулось странное чувство — будто она ступает по тонкому льду, где каждое слово может отозваться эхом в её собственной судьбе.
— Пойдёмте, — вдруг сказал Эдвард, чуть приподнимаясь. — Я покажу вам портрет. Там есть и Амелия.
Он провёл её в просторный коридор, где вдоль стен тянулись ряды семейных портретов, написанных в разные десятилетия. Масляные краски хранили в себе не только черты лиц, но и дух времени: строгие позы, тяжёлые ткани, сдержанные взгляды. В самом центре висело большое полотно — на нём была изображена целая ветвь семьи Вуд. Семьи со стороны отца так сразу не увидеть. Возможно Эдвард упрятал его подальше от глаз.
Граф остановился перед ним и, чуть склонив голову, указал на юную девушку в лёгком платье цвета слоновой кости, с веером в тонких пальцах.
— Вот она, Амелия, — тихо произнёс он.
Мириам замерла, вглядываясь. Девушка на портрете и правда была необыкновенно хороша: светлые локоны, уложенные в изящную причёску, голубые глаза, светлая кожа с мягким румянцем, который придавал лицу почти фарфоровую утончённость. Ей было на вид лет шестнадцать, на то время. Но стоило задержать взгляд чуть дольше, как становилось ясно: при всей миловидности её лицо не излучало тепла. Взгляд был холодным, отстранённым, будто она смотрела сквозь художника, сквозь время, сквозь саму картину — и видела что;то, недоступное остальным.
От этого взгляда по спине Мириам пробежала едва уловимая дрожь, и она невольно подумала: сомнений нет, они с Эдвардом — родственники. Этот ледяной оттенок в глазах нельзя спутать ни с чем: он был сродни тому спокойному, властному взгляду, которым граф умел останавливать любые возражения одним движением бровей.
Мириам хотела было спросить, в кого Амелия пошла такой внешностью, но Эдвард, словно угадав её мысль, заговорил сам:
— Мой дядя Теодор — единственный светловолосый ребёнок в семье. В отличие от моей матери Анны и тёти Адель, у него всегда были волосы цвета спелой пшеницы и эти самые голубые глаза. Говорят, он унаследовал их от бабушки по отцовской линии, но в семье об этом не любят вспоминать — считают, что такие детали лишь отвлекают от главного: от обязанностей и долга.
Он помолчал, будто сам прислушивался к собственным словам, и продолжил:
— Теодор младше моей матери на три года, а тётя Адель, напротив, старше её на те же три года. И характеры у них совершенно разные. Адель — самая старшая из детей, и с юности привыкла, что на неё смотрят как на опору. Она строга, но не жестока: её строгость сродни дисциплине в хорошей школе — жёсткой, но справедливой. Она не терпит суеты, пустых слов и легкомысленных поступков. Если Адель говорит «нет», это «нет» не обсуждают.
Эдвард чуть склонил голову, и в его голосе проскользнула едва уловимая теплота:
— А вот Теодор… Он тоже строг, но иначе. Его строгость — это требовательность к совершенству. Он не кричит, не повышает голоса, но умеет одним взглядом заставить человека почувствовать, что он мог бы сделать лучше. Для него недостаточно просто выполнить поручение — нужно сделать его безупречно. Именно поэтому он так настаивает на моём браке: для него это не просто союз, а часть большого, тщательно выстроенного порядка.
Мириам перевела взгляд с портрета на Эдварда, и ей вдруг стало понятнее, откуда в нём эта внутренняя собранность, эта привычка держать спину прямо даже в тишине.
— Значит, Амелия унаследовала эту… требовательность? — тихо спросила она.
Граф чуть нахмурился, будто ему не хотелось говорить о кузине в таком ключе, но всё же кивнул:
— Да. В ней это особенно заметно. Она не жестока, но холодна — и считает эту холодность достоинством. Для неё чувства — это роскошь, которую можно позволить себе лишь после того, как исполнены все обязанности. Амелия твоя ровесница, нужно будет вас познакомить.
В коридоре было тихо, только где;то вдалеке проскрипела половица, да часы в холле мерно отсчитывали секунды. Мириам снова посмотрела на портрет, и теперь в холодном взгляде Амелии ей виделось не столько высокомерие, сколько тяжесть ожиданий, возложенных на неё с детства.
— Наверное, это нелегко, — прошептала она, скорее себе, чем Эдварду. — Когда от тебя всё время ждут совершенства.
Граф посмотрел на неё внимательно, будто впервые услышал в её словах не простое сочувствие, а понимание.
— Возможно, — медленно произнёс он. — Но в нашей семье привыкли считать, что трудности закаляют. Что мягкость — это слабость, а долг — единственная мера, которой стоит мерить поступки.
Мириам не стала спорить, но в её душе шевельнулось тихое упрямство: она не верила, что долг и теплота обязательно должны исключать друг друга. И ей хотелось верить, что рядом с Эдвардом она сможет показать ему: можно быть сильным и при этом не становиться холодным.
Они ещё немного постояли перед портретом, и в этом молчании не было неловкости — скорее, общее признание того, что прошлое семьи не выбирают, но будущее можно строить по;своему. Потом Эдвард чуть отступил, предлагая ей пойти в гостиную, где в камине всё ещё теплился огонь, обещая тепло и покой.
И когда они шли обратно по коридору, Мириам вдруг почувствовала, что этот дом, со всеми его портретами, строгими взглядами и негласными правилами, понемногу перестаёт быть для неё чужим. Он тихо раскрывал свои тайны. Открывался ей с новых сторон, показывал свою историю.
Глава 7
Воскресное утро разлилось по поместью мягким, золотистым светом, будто само небо решило быть особенно бережным в этот день. Мириам позавтракала с Эдвардом в малой столовой — на столе стояли фарфоровые чашки с кофе, который она успела заварить до прихода жениха, тонкие ломтики поджаренного хлеба, мёд в хрустальной вазочке. Разговор их был лёгким, почти будничным: о погоде, о том, что листья на аллее у дома уже окончательно сменили цвет с зелёного на янтарный, о письме, которое пришло из соседнего имения.
Когда завтрак подошёл к концу, Мириам, чуть помедлив, словно собираясь с духом, тихо сказала:
— Эдвард, я хотела бы сегодня пойти в церковь. Я часто ходила туда… сама, без родителей. Это место давало мне покой. И мне бы хотелось, чтобы вы разделили этот момент со мной.
Граф чуть приподнял бровь, не скрывая лёгкого удивления. Он не был человеком глубокой веры; религия для него была частью порядка — как законы, как этикет, как долг перед титулом. Он относился к ней с почтительным равнодушием, не отвергая, но и не ища в ней утешения. Ранее он также пару раз посещал церковь ради матушки, которая любила это место всей душой. Он искренне надеялся, что теперь она в лучшем мире, что она нашла там покой после месяцев тяжёлых мук, что принесла ей болезнь.
Мириам, заметив его сдержанность, поспешила добавить:
— Там служит очень хороший священник. В его голосе слышна искренняя любовь к Богу — не напыщенная, не холодная, а тёплая, как свет от камина в морозный вечер. И… мне кажется, это могло бы помочь вам отпустить боль утраты матушки. Не потому, что слова исцеляют сами по себе, а потому, что иногда нужно просто позволить себе услышать что;то доброе, обращённое ко всем сразу и ни к кому в отдельности.
Эдвард долго молчал, глядя куда;то мимо неё, в окно, где солнечные лучи играли на стекле. Потом медленно кивнул:
— Хорошо, Мириам. Я пойду с вами. Не ради веры, а ради вас.
Она едва заметно улыбнулась — не торжествующе, а с тихой благодарностью, будто приняла не просто согласие, а маленький, но важный дар.
Путь до церкви был недолгим. Экипаж мягко покачивался на ухабах просёлочной дороги, а за окнами проплывали знакомые пейзажи: поля, укрытые утренним туманом, старая ива, склонившая ветви к воде, аккуратные домики с дымом из труб. Мириам смотрела на всё это с тем особенным вниманием, какое бывает у человека, который хочет запомнить мгновение, сделать его своим.
Церковь стояла на небольшом возвышении, окружённая старыми вязами. Её серые каменные стены казались почти суровыми снаружи, но стоило переступить порог, как суровость сменялась покоем. Внутри пахло воском, старым деревом и чуть — лавандой, которой натирали скамьи. Свет лился сквозь витражи, окрашивая пол и ряды скамей в мягкие оттенки синего, зелёного и алого.
Прихожане сидели тихо, почти не шевелясь, и в этом безмолвии чувствовалось не напряжение, а сосредоточенность — словно каждый из них пришёл сюда не для того, чтобы быть услышанным другими, а чтобы услышать что;то важное внутри себя.
Священник, отец Грегори, был человеком неброским: невысокий, с седыми висками и добрыми, чуть усталыми глазами. Его голос не гремел под сводами — он звучал ровно, спокойно, но в нём действительно была та самая теплота, о которой говорила Мириам. Он не пытался поразить красноречием; каждое его слово казалось выстраданным, прожитым. Он говорил о милосердии, о терпении, о том, как важно уметь прощать не только других, но и себя. И в этих простых словах вдруг открывалось что;то огромное — будто они были не о правилах, а о сердце.
Мириам сидела, чуть склонив голову, закрыв глаза, и слушала. Её душа словно тянулась к этим словам, как цветок к свету. Она чувствовала, как уходит тревога, как растворяется тяжесть, которую она и не замечала, пока та не начала таять. Рядом с ней Эдвард сидел прямо, как всегда, сдержанно, почти неподвижно. Лицо его оставалось бесстрастным, но время от времени он едва заметно вздыхал, и в этих вздохах слышалось не раздражение, а что;то другое — будто слова священника задевали в нём струны, давно притихшие.
Когда служба закончилась, прихожане стали расходиться, тихо переговариваясь, а отец Грегори подошёл к ним, приветливо кивнув.
— Рад видеть вас здесь, мисс Эртон, — мягко сказал он, глядя на Мириам с той особой внимательностью, какую добрые люди дарят тем, кто нуждается в тепле. — И благодарю вас, лорд Харрингтон, что пришли. Иногда самое важное — просто побыть рядом.
Эдвард чуть наклонил голову в знак уважения:
— Благодарю за службу, отец. Ваши слова… заставляют задуматься.
В этих словах не было восторга, но в них было признание — тихое, сдержанное, но оттого ещё более ценное.
На обратном пути Мириам сидела в экипаже рядом с Эдвардом, чувствуя, как её наполняет спокойная, светлая усталость — такая, какая бывает после долгого, но доброго разговора. Она позволила себе облокотиться головой о его плечо, прикрыв глаза. Этот жест был не дерзким, а доверчивым — будто она говорила без слов: «Я знаю, что ты меня удержишь».
Эдвард не обнял её. Он даже почти не шевелился, лишь чуть повернул голову, чтобы видеть её профиль, её опущенные ресницы, лёгкую улыбку, тронувшую губы. Он улыбнулся — тихо, одними уголками губ, так, чтобы не потревожить её покой. В этот миг он вдруг понял, что доверие — это не громкие клятвы и не обещания, а вот такие маленькие, хрупкие моменты, когда кто;то позволяет себе быть слабым рядом с тобой и знает, что ты не воспользуешься этой слабостью.
Экипаж катился по дороге, колёса тихо постукивали по камням, а в воздухе пахло осенью, дымом и чем;то неуловимо добрым — тем, что бывает, когда два сердца, пусть и стучащих в разном ритме, начинают звучать в унисон.
Вернувшись в поместье, Мириам не сразу поднялась к себе. День, начавшийся в тишине церкви, не хотелось завершать в одиночестве. Она прошла по коридору, где солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие окна, ложились на паркет янтарными полосами, и остановилась у комнаты старшей горничной — миссис Флетчер. Та как раз складывала стопку свежевыглаженного белья, и её лицо, хоть и хранило следы долгих лет службы, светилось той особой теплотой, какая бывает у людей, привыкших беречь чужие тайны.
— Миссис Флетчер, — тихо позвала Мириам, чуть наклонив голову, — если у вас есть минутка… я хотела бы поговорить. О госпоже Анне. О матери графа.
Горничная на мгновение замерла, потом аккуратно опустила последнюю салфетку и, кивнув, пригласила девушку присесть на низкий стул у окна.
— Ох, голубушка, — вздохнула она, усаживаясь напротив и складывая руки на коленях. — О госпоже Анне я могу говорить долго. Сердце у неё было такое открытое, что, право, казалось, будто она и холода не чувствует — всё хотела согреть каждого, кто рядом.
Девушка слушала, не перебивая, боясь спугнуть эти воспоминания, будто они были живыми птицами, готовыми вспорхнуть и улететь. Перед глазами всплыл семейный портрет семьи Вуд, на котором кроме мисс Амелии рядом с ней сидел дядя Теодор, её отец, по правую руку от юной девушки стояла Адель также как и они со всей строгостью и холодом смотря на художника, а по левую руку от господина Вуда стояла Анна. На лице женщины сияла светлая улыбка, а в глазах была нежность и живость.
— Она ведь ещё до болезни страдала, бедняжка, — продолжала миссис Флетчер, чуть понизив голос, словно даже стены могли подслушать. — От холодности господина Харрингтона;старшего. Он был хорошим мужем, верным, это правда. Всё для неё делал: наряды, драгоценности, дом — всё, что душа пожелает. Но она хотела не этого. Ей нужна была любовь — чистая, искренняя, та, что в глазах светится, а не в счетах отражается. А он… он был слишком бездушен для таких чувств. Не злой, нет, просто будто сердце у него было укрыто толстыми стенами, и пробиться туда никто не мог.
Горничная помолчала, вспоминая, и в её взгляде мелькнула старая, тихая печаль.
— Они играли счастливую пару на людях. Улыбались, держались за руки, говорили вежливые слова. И от этого ей было ещё горше. Ведь она знала, что за закрытыми дверями всё иначе. А на похоронах его горевала больше всех. Будто только тогда поняла, сколько лет пыталась растопить этот лёд и как устала от этой борьбы. Всё же любила его…
Мириам тихо вздохнула, и в груди у неё шевельнулось сочувствие, почти физическое, как укол.
— А Эдвард? — прошептала она. — Каким он был тогда?
Миссис Флетчер улыбнулась — тепло, с той особой нежностью, какую приберегают для воспоминаний о детях.
— О, он был послушным ребёнком. Тихий, внимательный, будто всё время прислушивался к миру, чтобы не нарушить его хрупкое равновесие. И госпожа Анна… она его берегла. Защищала от строгости отца, хотя и не смела открыто перечить. Она была смелой женщиной, но мягкой — не любила конфликтов, старалась сглаживать острые углы, чтобы в доме не звенела обида. Сколько раз я видела, как она садилась рядом с ним, брала его маленькую ручку в свою и шептала: «Всё будет хорошо, мой мальчик. Ты ни в чём не виноват».
Миссис Флетчер не могла знать, что в день смерти, держа Эдварда за руку, мама сказала ему те же слова, подарив в последний раз свою фирменную улыбку, которую он постарался запомнить навсегда, запечатать в своём сердце.
Горничная снова вздохнула, будто стряхивая с плеч тяжесть тех давних дней.
— Правда, не всем нравилась её мягкость. Госпожа Адель, старшая сестра, частенько отчитывала Анну за наивность, за излишнюю доброту. Говорила, что так нельзя, что жизнь не прощает слабости. Но Анна лишь кивала, соглашалась, а потом всё равно делала по;своему — тихо, незаметно, но твёрдо. Она была так щедра с прислугой, помогала нам чем могла. — глаза миссис Флетчер намокли, она тут же промокнула их платком. — Нам всем не хватает её. Но вы, мисс Эртон, так похожи на неё своей душой. Мне кажется, что госпожа Харрингтон одобрила бы ваш с господином Эдвардом брак. Если жизнь после смерти есть, то я уверена, что именно она поспособствовала вашей встречи.
Мириам опустила глаза, представляя эту картину: хрупкую женщину, которая, не повышая голоса, день за днём защищала своего сына от холода, царившего в доме. И вдруг ей стало понятно, откуда в Эдварде эта сдержанность, эта привычка держать спину прямо даже в тишине. Он не был рождён холодным — он научился быть сильным, потому что рядом была мать, которая шептала ему, что он ни в чём не виноват.
Девушка не знала пугает или радует её сравнение с госпожой Харрингтон, но эти люди и Эдвард явно делают это не со зла. Может быть они правда так похожи. И не разочаруется ли граф, если Мириам всё же не оправдает её ожидания. Не ищет ли он в ней ласки и материнской любви. Он ещё не отпустил её. И может это произойдёт не скоро. Девушка до сих пор не понимала своих чувств к нему, но хотела быть ему той, кому можно открыться, быть собой.
— Спасибо вам, миссис Флетчер, — тихо сказала Мириам, поднимаясь. — Вы рассказали мне не просто историю. Вы показали мне его.
Горничная мягко улыбнулась и чуть наклонила голову:
— Пусть это знание будет вам не грузом, а опорой, мисс. Иногда понять прошлое — значит лучше слышать настоящее.
Мириам вышла в коридор, чувствуя, как в душе у неё что;то тихо сдвигается на место. Теперь она видела не только строгого графа, привыкшего к долгу и порядку, но и того мальчика, которого мать укрывала от холода своим голосом.
Она нашла Эдварда в библиотеке: он стоял у окна, держа в руках старую книгу, но не читал — просто смотрел, как ветер гонит по саду последние листья. Услышав шаги, он обернулся, и на лице его мелькнуло привычное спокойствие, но теперь Мириам видела за ним что;то ещё — ту самую затаённую уязвимость, которую он так старательно прятал.
— Вы искали меня? — спросил он, чуть склонив голову.
Мириам подошла ближе, не торопясь, и остановилась напротив него.
— Да, — сказала она просто. — Хотела просто побыть рядом.
Эдвард чуть приподнял бровь, будто не понимал такого желания — ведь они только что вернулись вместе, и всё же в его взгляде мелькнуло облегчение. Он закрыл книгу и отложил её на стол.
— Тогда посидим, — тихо предложил он, указывая на кресло у камина. — Здесь тепло.
Они устроились друг напротив друга, и между ними не было ни напряжённого молчания, ни необходимости заполнять тишину пустыми словами. Просто огонь потрескивал в камине, отбрасывая на стены мягкие тени, а за окном ветер всё гнал и гнал по аллеям золотые листья.
И в этот миг Мириам поняла: она не хочет «исправить» его холодность. Она хочет стать тем местом, где ему не нужно быть холодным. Где можно опустить плечи, не боясь показаться слабым. Где прошлое не давит, а тихо укладывается на полку.
Вечер опускался на город бархатной, густой тенью, и в комнатах поместья зажигали свечи — их трепетный свет ложился на стены тёплыми пятнами. Мириам стояла перед зеркалом, а рядом хлопотала служанка Элис — её глаза сияли от восторга, будто наряжать госпожу было для неё самым важным и радостным делом на свете. Она то поправляла складки платья, то бережно расправляла тонкую вышивку, то тихонько вздыхала, любуясь тем, как ткань ложится мягкими волнами.
— Ах, мисс Мириам, вы словно сошли со страниц волшебной сказки! — прошептала Элис, чуть дрожащими пальцами застёгивая крошечные пуговки на рукаве. — Это платье… оно будто светится само по себе.
Платье и правда было изумительным — молочного цвета, нежное, словно сотканное из лунного света и утреннего тумана. Лёгкие складки струились, не стесняя движений. К наряду подобрали украшения — не кричащие, но благородные: жемчуг, прохладный и чистый, как капля росы.
Когда приготовления были почти завершены, в дверь тихо постучали, и на пороге появился Эдвард. Он стоял, чуть придерживая створку, и в его взгляде мелькнуло не просто восхищение, а почти благоговение, будто он боялся спугнуть этот миг. На нём был тёмный костюм, безупречно сидящий, подчёркивающий сдержанную элегантность: строгий крой, тонкая работа портного, ни одной лишней детали. В этом контрасте — её воздушности и его собранной строгости — было что;то удивительно правильное.
Он шагнул ближе, держа в руках колье — тонкое, с одним крупным жемчугом в центре, обрамлённым едва заметной филигранью.
— Позвольте, — тихо произнёс он, и голос его звучал непривычно мягко, будто сам воздух в комнате стал тише.
Мириам чуть наклонила голову, позволяя ему подойти. Эдвард остановился совсем близко — так близко, что она слышала его ровное дыхание. Он приподнял колье, и металл на мгновение блеснул в свете свечей, прежде чем лечь на её кожу. Его пальцы были прохладными и твёрдыми, но касались с невероятной осторожностью, будто она была не из плоти, а из тончайшего фарфора.
Этот момент стал почти интимным — не из;за близости, а из;за доверия, которое в нём звенело, как натянутая струна. Мириам не смотрела на Эдварда, но чувствовала его взгляд — внимательный, сосредоточенный.
— Готово, — наконец сказал он, чуть отступая, но не разрывая взгляда. — Вы выглядите так, будто созданы для этого вечера.
Мириам улыбнулась — тихо, без показной радости, но с тем внутренним светом, который появляется, когда чувствуешь себя по;настоящему красивой.
Путь до театра пролетел незаметно. Экипаж мягко покачивался, за окнами мелькали фонари, отражаясь в лужах, как золотые звёзды. Театр возвышался посреди площади, словно дворец из сказки: колонны, лепнина, огни, рассыпавшиеся по фасаду, будто само здание хотело сиять. Внутри всё дышало торжественностью: мраморные лестницы, бархатные портьеры, позолота, приглушённо мерцающая в свете люстр.
Они поднялись в свою ложу — просторную, с удобными креслами и видом прямо на сцену. Отсюда всё казалось немного иным: зал внизу напоминал огромную чашу, наполненную шёпотом, смехом, шуршанием платьев и звоном украшений. Ложа была устроена так, что они могли наблюдать за всем, оставаясь чуть в стороне от суеты.
Едва они устроились, Эдвард едва заметно напрягся. Он кивнул в сторону другой ложи, чуть правее и выше:
— Видите? Там мои тётя Адель и дядя Теодор.
Мириам взглянула туда. Госпожа Адель сидела прямо, будто невидимая струна тянула её спину вверх; в её осанке чувствовалась непреклонная сила, а в лице — строгость, лишённая мягкости. Рядом с ней дядя Теодор выглядел чуть спокойнее, но и в нём ощущалась властность — не грубая, а уверенная, привыкшая к тому, что её признают. Они оба смотрели вперёд, будто весь мир был для них не местом для радости, а пространством, требующим порядка. Они пребывали в ожидании начала выступления, готовясь оценивать Амелию.
Занавес поднялся, и зал затих. Сцена преобразилась: на ней царили приглушённые тона — серебро, пепел, бледно;голубой, — словно художник хотел изобразить не день, а сумерки души. И в этом полумраке появилась Амелия, не как балерина, а как видение — будто сама тень сумерек приняла человеческий облик. Её платье было цвета чайной розы: полупрозрачные слои тюля ложились друг на друга, словно слои тумана над рекой на рассвете, и при каждом движении ткань чуть мерцала, будто в ней прятались крошечные искры. На шее — тонкая нить жемчуга, не для украшения, а скорее как напоминание о чём;то утраченном; в волосах — маленькая заколка с каплей горного хрусталя, которая вспыхивала и гасла в такт её поворотам.
Она не входила на сцену — она словно вырастала из полумрака, появляясь там, где свет ещё не успел рассеять тьму. Первое движение было почти незаметным: едва уловимый наклон головы, будто она прислушивалась к чему;то, чего никто другой не мог услышать. Потом — медленный подъём руки: не театральный, не рассчитанный на аплодисменты, а такой, каким человек тянется к чему;то далёкому и дорогому, зная, что не дотянется.
Каждое её па казалось не просто элементом танца, а жестом, полным смысла. Когда она делала арабеск, её линия вытягивалась в одну чистую, пронзительную ноту: спина была прямой, но не жёсткой, а будто натянутой от внутреннего напряжения, нога уходила назад, как стрела, выпущенная в пустоту. В этом движении была не сила, а хрупкость — ощущение, что если чуть изменить угол, вся эта красота рассыплется.
Амелия кружилась, и её вращения не были стремительными вихрями; они напоминали падение осеннего листа — плавное, неизбежное, завораживающее. Она будто не управляла своим движением, а позволяла ему вести себя, как река ведёт лодку. И в каждом повороте, в каждом лёгком касании сцены кончиком пуантов чувствовалась не техника, а эмоция, прожитая до дна.
Особенно поражали её руки. Они жили отдельно от тела, рассказывая свою историю: то сжимались в маленькие кулачки, будто удерживая слёзы, то раскрывались, предлагая невидимому собеседнику принять эту боль, то замирали в воздухе, словно она пыталась удержать ускользающий миг. Даже когда она стояла почти неподвижно, её пальцы продолжали «говорить»: подрагивали, сплетались, расходились — как будто слова, которые она не могла произнести вслух, прорывались через эти едва заметные движения.
В одном из эпизодов она опустилась на колени, медленно, будто под тяжестью воспоминаний, и склонила голову. Свет софитов лёг на её светлые локоны, превращая их в ореол, но в этой картине не было святости — скорее, смирение перед чем;то большим и безжалостным. Потом она резко вскинула голову, и в этом порыве была не ярость, а отчаяние: попытка вырваться из невидимых оков.
Её прыжки не были высокими и эффектными — они были тихими, почти беззвучными, словно она старалась не потревожить воздух вокруг себя. Каждый раз, приземляясь, она будто прислушивалась к тому, как пол отзывается на её вес, как мир принимает её присутствие.
И самым пронзительным был финал. Амелия остановилась в центре сцены, вытянув вперёд обе руки, но не к залу, а куда;то сквозь него, в даль, которую видела только она. Её поза была одновременно открытой и уязвимой — как у человека, который наконец перестал прятать свою боль и позволил ей стать частью себя. На мгновение она замерла, и в этой неподвижности было больше движения, чем во всём танце: в ней чувствовалось освобождение, принятие, тихая капитуляция перед судьбой.
Зал взорвался аплодисментами. Когда она склонилась в поклоне, на долю секунды её маска дала трещину: в глазах мелькнуло что;то живое, настоящее — усталость, облегчение и, возможно, благодарность за то, что её услышали, даже если никто не понял.
Мириам смотрела на неё, не дыша, чувствуя, как по коже бегут мурашки, а в груди сжимается сердце. Этот танец не развлекал — он обнажал душу. И Амелия, такая холодная и безупречная на портрете, здесь, на сцене, оказалась живой, настоящей и бесконечно печальной.
Эдвард сидел рядом, прямой и сдержанный, но время от времени его пальцы чуть сжимались на подлокотнике, выдавая внутреннее напряжение. Он не сводил глаз со сцены, и в его лице не было гордости за родственницу — скорее, тяжёлое понимание. Он видел не только изящество движений, но и ту боль, которую Амелия вкладывала в каждый шаг.
Мириам повернулась к Эдварду, её глаза ещё блестели от пережитых эмоций.
— Это было… невероятно, — прошептала она, не в силах подобрать более точные слова. — Будто она рассказала целую жизнь — и не сказала ни слова.
Граф медленно кивнул, и на его лице проступила едва уловимая грусть.
— Да, — тихо ответил он. — В ней всегда было много печали. Мы редко говорим об этом, но… иногда мне кажется, что она танцует не для публики, а чтобы самой не утонуть в этой тишине.
Мириам хотела сказать что;то ещё, но не стала. Вместо этого она просто посидела рядом, позволяя этому вечеру, этой музыке, этому танцу остаться внутри, как тихий отзвук, который ещё долго будет звучать в памяти.
Когда занавес окончательно опустился, а зал ещё гудел от оваций, Эдвард чуть наклонил голову в сторону Мириам:
— Хотите поздравить Амелию? Она будет ждать за кулисами.
Мириам кивнула, и в её глазах мелькнуло волнение — не от страха, а от желания сказать что;то настоящее, идущее от сердца. В руках она держала небольшой букет белых лилий — не пышный, но изящный, будто сотканный из утреннего света.
Они спустились из ложи, прошли по коридору, где пахло пылью, лаком и чуть — театральным дымом от спецэффектов, и оказались у тяжёлой бархатной портьеры, отделявшей зрительский мир от закулисного. Там уже стояли госпожа Адель и дядя Теодор. Адель, прямая, словно натянутая струна, что;то строго говорила племяннице; её голос не был громким, но в нём звенела непреклонность, будто каждое слово высекалось из камня. Теодор рядом с ней кивал, не вмешиваясь, но своим молчанием словно подтверждал каждое её замечание.
Амелия стояла, чуть опустив плечи, и слушала, не поднимая глаз. Лицо её было бледным, почти прозрачным после сценического грима, а пальцы нервно теребили край накидки. Но стоило ей заметить Эдварда и Мириам, как в её взгляде промелькнуло облегчение — будто она увидела в толпе знакомое лицо и поняла, что сейчас можно чуть-чуть выдохнуть.
Эдвард шагнул вперёд и сдержанно поклонился родственникам:
— Тётя, дядя. Рад видеть вас здесь. Кузина, ваше выступление было изумительным.
Девушка едва позволила себе улыбнуться. Госпожа Адель чуть приподняла бровь, будто сама радость была чем;то неуместным в этом месте и в этот час.
— Эдвард, — произнесла она сухо, и в этом коротком слове прозвучала целая гамма чувств: и упрёк за то, что он слишком поздно подошёл, и ожидание безупречности, и скрытая забота, которую она никогда не позволила бы себе выразить открыто. — Надеюсь, ты понимаешь, что успех Амелии — это не только её талант, но и ответственность всей семьи.
Теодор, напротив, смотрел спокойнее. Его взгляд скользнул по Мириам — оценивающе, но без недоброжелательности, скорее как человек, привыкший замечать детали и делать выводы.
— А это, полагаю, ваша невеста, Эдвард? — произнёс он, чуть склонив голову.
— Позвольте вам представить, мисс Мириам Эртон, — граф гордо произнес её имя.
Девушка слегка склонила голову.
— Для меня большое счастье с вами познакомиться, мистер и миссис Вуд, — уверенным тоном сказала Мириам, стараясь смотреть им в глаза. Хотя её руки подрагивали от волнения.
— Должен признать, в ней есть… достоинство. Не кричащая красота, но та, что держится прямо и не теряется в тени титула, — заметил дядя Теодор.
Мириам чуть покраснела, но не опустила глаз. В этом комплименте, сдержанном и почти деловом, было больше признания, чем в бурных восторгах.
— Благодарю, сэр, — улыбчиво и искренне от души ответила она.
Но госпожа Адель не собиралась смягчать тон. Её взгляд скользнул по платью Мириам, по её причёске, по букету в руках — и в этом взгляде не было ни одобрения, ни любопытства, лишь холодная оценка.
— Цветы, конечно, уместны, — сказала она, чуть поджав губы. — Но в будущем стоит помнить, что в присутствии семьи не следует проявлять излишнюю эмоциональность. Сдержанность — вот что украшает леди.
Эдвард едва заметно напрягся. Его пальцы чуть сжались, но голос остался ровным — тем самым тоном, который используют, когда хотят осадить, не устраивая сцены.
— Мириам пришла от чистого сердца, тётя, — спокойно, но твёрдо произнёс он. — И я не позволю считать это недостатком. Её искренность для меня дороже любой показной сдержанности.
Адель чуть прищурилась, будто хотела что;то возразить, но сдержалась. В её лице мелькнуло что;то похожее на уважение — не к самой Мириам, а к тому, что племянник умеет стоять на своём.
Тем временем Амелия наконец подняла глаза и едва заметно улыбнулась Мириам — той улыбкой, в которой было столько усталости и столько благодарности, что она казалась почти исповедью.
— Спасибо, что пришли, — тихо сказала она. — Для меня это много значит.
Мириам шагнула чуть ближе, не нарушая дистанции, но сокращая её ровно настолько, чтобы слова прозвучали лично:
— Вы танцевали так, будто знали, что чувствует каждая душа в зале. Это было не просто красиво — это было… правдиво. Я никогда не видела ничего подобного.
Амелия чуть склонила голову, и на мгновение в её холодном облике проступила настоящая, живая девушка — та, что хотела быть услышанной, а не просто замеченной.
— Вы очень добры, — прошептала она. — Иногда кажется, что все видят только технику, а не то, что внутри.
— В вашем танце невозможно было не увидеть душу, — мягко добавила Мириам.
Адель хотела было что;то сказать, но Теодор едва заметно коснулся её рукава — лёгким, почти незаметным жестом, означавшим: «Сейчас не время».
— Что ж, — произнёс дядя, чуть смягчая атмосферу, — Амелии нужно отдохнуть. После выступления силы уходят быстро.
— Да, — кивнула Амелия, снова надевая привычную маску безупречности. — Благодарю вас за добрые слова, мисс Эртон. Они… согрели.
Она ещё раз едва заметно улыбнулась Мириам и, слегка поклонившись всем, тихо ушла за кулисы, растворившись в полумраке коридора, будто снова стала тенью, которой и была на сцене.
Когда они вышли на улицу, ночной воздух оказался неожиданно свежим, смывая с души остатки театральной духоты. Эдвард чуть замедлил шаг, словно давая Мириам время прийти в себя.
— Простите за мою тётю, — тихо произнёс он. — Она не со зла.
Мириам покачала головой:
— Не нужно извиняться. Я понимаю: в вашей семье чувства прячут. Но я рада, что смогла сказать Амелии то, что чувствовала. И рада, что вы… защитили мои слова.
Он посмотрел на неё чуть дольше обычного, и в его взгляде мелькнуло то самое редкое тепло, которое он редко позволял себе показывать.
— Потому что они важны, — просто сказал он. — Ваши слова. Ваше сердце. И я хочу, чтобы в нашем доме им всегда было место.
И, не говоря больше ни слова, он предложил ей руку, и они пошли к экипажу — не спеша, под светом фонарей, среди тихого города, который уже засыпал, оставляя им этот вечер.
Глава 8
Шла вторая неделя октября, и воздух уже звенел от осенней прозрачности — в нём чувствовалась лёгкая горечь увядающих листьев и едва уловимый запах дыма из труб. Туман стелился над лугами, будто сам мир решил укутаться в мягкую серую шаль, чтобы сберечь тепло перед наступающими холодами. День рождения Мириам близился — двадцать четвертое октября, и Эдвард, будто желая подарить ей что;то перед главным подарком, по-настоящему живое, устроил это свидание: конную прогулку. Он обещал, что научит её ездить верхом — не как в скучных уроках этикета, а по-настоящему, так, чтобы она почувствовала, как земля отзывается на стук копыт.
Утро выдалось особенно туманным: белые клочья плыли над дорожками, размывая очертания деревьев и превращая привычные виды в загадочные силуэты. Мириам вышла из дома в тёплой накидке, с шарфом, плотно обмотанным вокруг шеи, и с затаённым волнением в груди. Она не боялась Эдварда — но боялась самой себя: вдруг она окажется неловкой, вдруг не сможет справиться с силой, которая живёт в лошади.
Они направились к конюшне — старому, добротному зданию из тёмного дерева, пахнувшему сеном, кожей и чем;то вечным, что всегда живёт рядом с лошадьми. Конюх Том уже ждал их, привычно подтянутый, с лёгкой улыбкой в уголках губ. Рядом стояла Джесс — любимая лошадь графа: коричневая, с чёрной, словно лакированной гривой, блестящей даже в рассеянном утреннем свете. Глаза у неё были внимательные, спокойные, но к Мириам она отнеслась насторожённо — будто чувствовала её неуверенность и пыталась понять, можно ли ей доверять.
Эдвард, заметив эту молчаливую оценку, подошёл к Джесс, провёл ладонью по её шее, тихо что;то шепнул — и лошадь чуть наклонила голову, признавая его право вести. Потом он повернулся к девушке, и в его взгляде не было ни насмешки, ни нетерпения — только спокойная уверенность человека, который знает, как важно не торопить чужой страх.
— Не волнуйтесь, — тихо сказал он. — Джесс умна. Она не сделает ничего, что может вас напугать.
Мириам кивнула, стараясь унять дрожь в пальцах. Эдвард помог ей подняться в седло — полубоком, как подобало леди. Его руки были твёрдыми и надёжными, и от этого простого прикосновения тревога чуть отступила. Когда она наконец устроилась, Эдвард легко вскочил сзади, занял место так, чтобы не стеснять её, но быть достаточно близко, чтобы удержать.
— Теперь обнимите меня, — спокойно произнёс он, чуть наклонившись к её уху. —  Чтобы не потерять равновесие.
Мириам сначала обвила его руками совсем слегка — так, как делают, когда боятся нарушить границы. Её пальцы едва касались его камзола, будто она хотела убедиться, что это не сон. Эдвард тихо усмехнулся — не обидно, а с той особой теплотой, которая появляется, когда видишь чье;то смущение.
— Крепче, Мириам, — сказал он с лукавой улыбкой, чуть повернув голову, так что она увидела в его глазах искорку веселья. — Я не рассыплюсь. А вот вы можете свалиться, если Джесс решит взять рысь.
Она вздохнула, собираясь с духом, и наконец прижалась к нему чуть сильнее. И в этот миг всё изменилось: из неловкого, скованного движения объятие превратилось в опору. Она почувствовала его тепло, ровное биение сердца сквозь ткань камзола, твёрдость спины, которая словно говорила: «Я здесь. Я не дам вам упасть». И страх, ещё недавно сжимавший грудь, начал таять, уступая место доверию.
Джесс тронулась с места плавно, будто понимала, что сегодня нужно быть особенно бережной. Сначала они шли шагом, и туман обволакивал их, делая мир маленьким и уютным — только они двое и мягкая поступь лошади по сырой траве. Потом Эдвард чуть подбодрил Джесс, и она перешла на рысь. Ветер ударил в лицо, холодный и свежий, как глоток родниковой воды. Он срывал с волос лёгкие локоны, трепал шарф, заставлял щуриться — но в этом было столько жизни, что Мириам невольно рассмеялась.
Они выехали на открытое поле, где туман уже рассеивался, обнажая простор. Вдали темнел лес, похожий на огромную неровную стену, а перед ним тянулись луга, усыпанные последними осенними цветами. Над полем кружил одинокий ястреб, высматривая добычу, а где;то неподалёку прокричала птица, и этот звук, чистый и резкий, прорезал тишину, как лезвие.
Когда Джесс перешла в лёгкий галоп, Мириам на секунду снова испугалась — ощущение скорости было непривычным, почти пугающим. Но Эдвард сидел позади неё, спокойный и уверенный, и его присутствие действовало как якорь. Она крепче прижалась к нему, чувствуя, как его рука чуть крепче ложится на её талию, удерживая, но не стискивая. И страх постепенно растворился в ветре, в ритме копыт, в ощущении, что она летит — не по воздуху, а по земле, но всё равно летит.
И вдруг пришло чувство свободы — не громкое, не кричащее, а тихое, глубокое, как понимание, что ты можешь быть смелой. Что ты можешь довериться и не потерять себя. Мириам запрокинула голову, подставляя лицо ветру, и рассмеялась — на этот раз не от испуга, а от восторга.
— Чувствуете? — тихо спросил Эдвард, его голос звучал рядом, приглушённый ветром, но тёплый. — Это и есть настоящая езда. Только вы и мир, который мчится навстречу.
Она кивнула, не в силах говорить, потому что слова казались слишком мелкими для этого мгновения.
Они доскакали до небольшой полянки на краю леса — здесь туман почти рассеялся, и солнце, едва поднявшееся над горизонтом, золотило траву. Джесс остановилась, шумно выдохнула, будто тоже радовалась прогулке, и принялась щипать траву, время от времени поднимая голову, чтобы убедиться, что всё в порядке.
Мириам медленно разжала руки, но не сразу отстранилась от Эдварда. Ей хотелось ещё немного побыть вот так — в его защите, в его спокойствии, в этом чувстве, что рядом есть кто;то, кто не даст упасть. Эдвард мягко помог ей спуститься, а потом сам соскочил на землю, легко, по-молодецки, и улыбнулся ей — не как граф, не как жених, а как человек, которому искренне радостно видеть её счастливой.
— Ну, что скажете? — спросил он, чуть склонив голову. — Было страшно?
Мириам улыбнулась в ответ, и в этой улыбке было столько света, что даже утренний холод отступил.
— Сначала да, — призналась она. — А потом… потом я поняла, что если вы рядом, то можно не бояться. Ветер так приятно бил в лицо, это не описать словами.
Эдвард чуть наклонил голову, будто принимая эти слова как самый дорогой комплимент.
— Тогда пусть ветер будет нашим союзником, — тихо произнёс он. — И пусть он несёт только хорошие новости.
Они постояли немного на полянке, слушая тишину, нарушаемую лишь шелестом травы и редким фырканьем Джесс. И в этом тихом утре, в золоте октябрьского солнца, в лёгком холоде, который щекотал щёки, было что;то удивительно правильное — будто сама природа благословляла этот день, это утро и эту робкую, но настоящую радость, расцветавшую в душе Мириам.
Эдвард не стал торопить события. Он знал: чтобы приручить страх, нужна не сила, а терпение. Сняв перчатки, он небрежно перекинул их через луку седла и, чуть склонив голову, посмотрел на Мириам так, будто весь мир сузился до этого маленького пространства между ними.
— Сейчас мы пойдём шагом, — спокойно сказал он, кладя ладонь на шею Джесс, словно передавая лошади своё спокойствие. — А я пойду рядом. Так вам будет проще привыкнуть к ритму.
Он вновь усадил её на лошадь. Мириам кивнула, чувствуя, как в груди всё ещё трепещет то самое чувство полёта, но теперь к нему примешивалось и другое — лёгкое волнение от того, что сейчас ей предстояло попробовать самой. Эдвард шёл рядом, не слишком близко, но так, что она чувствовала его присутствие каждой клеточкой: его уверенный шаг, лёгкое шуршание сапог по сырой траве, даже то, как он время от времени чуть поворачивал голову, чтобы поймать её взгляд и ободряюще кивнуть.
— Следите за спиной, — тихо подсказывал он. — Не зажимайтесь. Лошадь чувствует напряжение. Если вы будете твёрдой, но не жёсткой, она пойдёт ровно. И слушайте стук копыт — он должен стать вашим метрономом. Раз;два, раз;два… Пусть ваше тело покачивается в такт.
Мириам старалась следовать его словам. Сначала её движения были неловкими, чуть дёрганными, и Джесс, умная и чуткая, шла осторожно, будто понимала, что сегодня её всадница учится доверять земле под копытами. Но постепенно девушка начала чувствовать этот ритм: мягкий, ровный, убаюкивающий. Её спина выпрямилась не от напряжения, а от внутреннего согласия с движением.
Эдвард шёл рядом, время от времени касаясь ладонью бока лошади — не для управления, а чтобы напомнить: он здесь, всё под контролем. Иногда он говорил что;то совсем простое:
— Вот так… чуть мягче поводья. Да, именно так. Вы молодец.
И от этих слов, сказанных не громко, а так, будто это была тайна только для неё, у Мириам теплело внутри. В них не было похвалы ради похвалы — в них слышалось настоящее внимание, тот редкий дар, когда кто;то видит твои маленькие победы и не делает из них пустяка.
Они обошли полянку по кругу, потом Эдвард чуть подвёл Джесс к невысокому склону.
— Теперь попробуем рысь, — сказал он, чуть повысив голос, чтобы перекрыть лёгкий шум ветра. — Но сначала я покажу.
Он легко вскочил в седло, сел уверенно, будто родился в нём, и пустил Джесс лёгкой рысью по краю поля. Мириам смотрела, как он держится: спина прямая, но не каменная, колени мягко обнимают бока лошади, руки спокойные, поводья лежат свободно. В нём не было показной удали — только та естественная сила, которая приходит с привычкой и уважением к животному.
Когда он вернулся, соскочил на землю и снова встал рядом, в его глазах мелькнула едва уловимая улыбка:
— Теперь ваша очередь. Я буду идти рядом. Если почувствуете, что теряете равновесие — просто потяните поводья. Джесс остановится. Но я не дам вам упасть.
Мириам глубоко вдохнула, чувствуя, как холодный воздух наполняет грудь, и кивнула. Она снова поднялась в седло, на этот раз чуть увереннее. Эдвард пошёл рядом, его шаг легко подстраивался под ритм лошади. Сначала рысь казалась ей слишком быстрой, мир замелькал, трава под копытами превратилась в размытую зелёно;жёлтую полосу. Но она смотрела не вперёд, а на Эдварда — на его профиль, на то, как ветер чуть треплет прядь волос над виском, как он чуть щурится от солнца. И этот спокойный образ стал её якорем.
— Дышите, — тихо сказал он. — Не задерживайте дыхание. Пусть оно идёт в такт с копытами.
Она послушалась — и вдруг почувствовала, как тело само нашло нужный баланс. Рысь перестала быть пугающей и стала… волнующей. В ней было столько жизни, столько движения, что казалось, будто сама осень шепчет: «Живи, чувствуй, не бойся».
Они проехали ещё немного, и когда Эдвард наконец остановил Джесс у старой каменной ограды, Мириам рассмеялась — тихо, но искренне, от того самого счастья, которое рождается из преодоления.
— Я сделала это, — прошептала она, будто боялась спугнуть миг. — Я ехала сама.
Эдвард улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что оно, казалось, согревало даже холодный октябрьский воздух.
— Вы не просто ехали, Мириам, — мягко сказал он. — Вы научились слушать лошадь. А это самое главное.
Он помог ей спуститься, и на этот раз она не цеплялась за него так отчаянно — но всё же задержала руку в его ладони чуть дольше, чем требовалось, словно хотела запомнить это ощущение надёжности.
Они подошли к ограде и сели на тёплый камень — по крайней мере, он казался тёплым после утренней прохлады. Джесс паслась неподалёку, время от времени поднимая голову, чтобы проверить, всё ли в порядке. Над поляной кружил ветерок, принося с собой запах прелой листвы, сена и чего;то неуловимо родного.
Эдвард снял шляпу и положил её рядом, потом чуть наклонился вперёд, упираясь локтями в колени.
— Знаете, — тихо произнёс он, глядя куда;то вдаль, туда, где лес смыкался с небом, — когда я был мальчишкой, я приходил сюда почти каждый день. Отец считал, что графу не пристало носиться по полям, будто деревенскому мальчишке. Но мама… она улыбалась и говорила: «Пусть бегает. Пока он может чувствовать ветер, он не станет холодным».
Мириам чуть повернула голову, ловя его взгляд.
— И вы не стали, — тихо сказала она. — Холодным. Вы просто научились прятать это чувство.
Эдвард чуть нахмурился, будто слова задели что;то внутри, но потом кивнул, признавая их правдивость.
— Возможно, — произнёс он чуть хрипловато. — Но сегодня… сегодня я рад, что могу снова его почувствовать. И рад, что вы здесь.
Между ними повисла тишина, но она не была неловкой. В ней было что;то особенное — как будто два человека, каждый со своим прошлым и своими страхами, вдруг нашли место, где можно просто быть. Где не нужно ничего доказывать.
Мириам подобрала маленький камешек и провела пальцем по его шероховатой поверхности.
— Спасибо вам, — тихо сказала она. — За то, что не торопили. За то, что были рядом. Я невероятно счастлива, что могу учиться у вас новому, тому, что до этого меня страшило.
Эдвард повернулся к ней, и в его взгляде мелькнула не просто забота, а та самая лёгкая романтика, которая рождается не из пылких слов, а из простых, настоящих моментов.
— Не благодарите, — мягко ответил он. — Для меня это тоже было важно. Видеть, как вы побеждаете свой страх… это редкое счастье.
Он протянул руку и осторожно стёр с её щеки крошечную пылинку — совсем незаметную. Это прикосновение было таким лёгким, что Мириам едва его почувствовала, но запомнила навсегда: в нём была бережность, которую он скрывал от других.
Потом он снова надел шляпу, чуть сдвинув её набок, и улыбнулся:
— Ну что, попробуем ещё круг? Или сначала просто посидим и посмотрим, как солнце золотит верхушки деревьев?
Мириам улыбнулась в ответ и, не раздумывая, выбрала второе. Она чувствовала усталость:
— Посидим. Пусть этот миг подольше останется с нами.
К обеду они вернулись в поместье: утренний туман давно рассеялся, и солнце, хоть и не грело по;летнему, ласково скользило по крышам и дорожкам, окрашивая камень в тёплый медовый цвет. У Эдварда была назначена встреча — какая;то неотложная хозяйственная беседа с управляющим, и он, слегка нахмурившись от досады, что приходится прерывать их чудесный день, всё же не мог пренебречь долгом.
— Простите, Мириам, — сказал он у дверей библиотеки, чуть склонив голову, — мне придётся оставить вас ненадолго. Но я вернусь, как только смогу.
Она улыбнулась, стараясь не выдать лёгкого разочарования: ей хотелось, чтобы это утро длилось вечно.
— Не извиняйтесь, — тихо ответила она. — Я посижу здесь, почитаю. Недавно мне принесли новый роман — говорят, он очень трогательный.
Эдвард задержался на мгновение, будто хотел запомнить её такой: с лёгким румянцем на щеках, с искоркой радости в глазах, ещё пахнущей ветром.
— Тогда до вечера, — произнёс он и, чуть помедлив, добавил: — Я придумаю что;нибудь особенное.
И придумал. Когда он наконец освободился и нашёл её в гостиной, где она всё;таки успела прочесть несколько страниц, но теперь рассеянно водила пальцем по краю страницы, будто мысли её были далеко, Эдвард стоял в дверях с той самой едва уловимой улыбкой, которая появлялась у него, когда он затевал что;то приятное.
— Мириам, — позвал он чуть тише, чем требовалось, чтобы его услышали. — Хотите устроить пикник? Недалеко отсюда, там, где никто не помешает. Только мы вдвоём.
Она подняла глаза, и в них вспыхнуло то самое искреннее, почти детское предвкушение, которое он так любил замечать.
— Да, — просто сказала она, и этого «да» хватило, чтобы день снова наполнился светом.
Служанки, узнав о затее, тут же засуетились: они сами собрали корзинку, уложили туда горячие булочки, завернутые в льняную салфетку, чтобы не остыли, маленькие сэндвичи, фрукты, термос с чаем и даже несколько шоколадных конфет — тех самых, что Мириам особенно любила. Девушка пыталась возражать, уверяя, что справится сама, но миссис Флетчер только покачала головой:
— Пусть уж мы, мисс, знаем своё дело. А вы просто будьте красивой и счастливой. Ещё заляпаетесь, не дай боже.
Мириам улыбнулась и сдалась. Она надела своё любимое коричневое платье с бежевыми кружевными вставками — оно было не парадным, но таким уютным, что в нём хотелось сидеть у камина или гулять по саду, когда солнце уже клонится к закату.
Когда Эдвард увидел её, он чуть задержал дыхание, а потом тихо произнёс:
— Вы выглядите так, будто созданы для осенних дней. В этом платье вы словно часть этого пейзажа — такая же тёплая и настоящая.
— Не напрасно я рождена была осенью, — с тихим смешком ответила она.
Они отправились пешком, и корзинка, хоть и была аккуратно уложена, оказалась тяжеловатой. Эдвард тут же взял её из рук Мириам.
— Позвольте, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Я не позволю вам нести такие тяжести.
Тропинка вела их прочь от шумных дорожек поместья, туда, где парк переходил в небольшой лесок, а за ним открывалась уютная полянка, укрытая от ветра старыми дубами. Здесь трава ещё хранила остатки летнего тепла, а воздух был напоён запахом сухих листьев. Эдвард расстелил плед, потом лёг на него полубоком, подпёр голову рукой и с хитринкой оглядел Мириам — так, будто знал какой;то секрет, но не собирался его выдавать.
— Ну вот, — сказал он, чуть прищурившись. — Теперь можно считать, что день удался.
Мириам стояла рядом, не зная, как себя вести. Это был её первый настоящий пикник с ним — не формальный обед, не светский приём, а просто они вдвоём, плед, корзинка и тихий вечер. Она чувствовала себя немного неловко, будто каждое движение могло оказаться неправильным. Но потом вдруг какая;то немыслимая смелость, родившаяся из его спокойного взгляда и этой уютной тишины, заставила её решиться.
Она присела рядом, достала из корзинки шоколадную конфету и протянула Эдварду:
— Попробуйте. Шоколад немного подтаял от горячих булочек, но, думаю, от этого он даже вкуснее.
Он улыбнулся, принимая конфету, и, прежде чем положить её в рот, посмотрел на Мириам так, что у неё внутри всё замерло от волнения. Потом он съел конфету, а когда на пальцах остался тонкий слой шоколада, не упустил случая поддразнить её: он медленно, нарочно неторопливо, облизнул пальцы девушки — и в этом жесте не было ничего вызывающего, лишь лёгкая, почти мальчишеская игривость.
Мириам вспыхнула и невольно отдёрнула руку, будто обожглась.
— Ах, вы… — прошептала она, смеясь и смущаясь одновременно. — Вы просто дразните меня!
Эдвард рассмеялся — тихо, искренне, и этот смех был таким редким, таким живым, что Мириам вдруг поняла: она никогда не видела его таким. Не графом, не строгим наследником, а просто мужчиной, которому приятно быть рядом с ней.
— Возможно, — признался он, чуть наклоняясь к ней. — Но знаете, в этом есть своя прелесть. Видеть, как вы краснеете… это как увидеть, как солнце пробивается сквозь тучи. Приятно и очень красиво.
Она покачала головой, пытаясь сохранить серьёзность, но улыбка всё равно пробиралась наружу.
— Вы невозможны, — сказала она, но в голосе не было упрёка.
Они устроились поудобнее: Мириам села, поджав ноги, а Эдвард остался лежать, глядя в небо, где облака медленно плыли, меняя очертания. Они ели булочки, пили чай из термоса, говорили о пустяках — о том, какая осень в этом году, о том, что Джесс, наверное, уже скучает по прогулкам, о книге, которую читала Мириам. И в этих простых словах не было ничего особенного, но именно в них рождалось что;то настоящее.
Когда солнце стало опускаться к горизонту, окрашивая поляну в золотисто;розовые тона, Эдвард сел и потянулся, будто сбрасывая с себя остатки дневной суеты.
— Знаете, — тихо сказал он, глядя на Мириам, — я давно не чувствовал себя так спокойно. Будто весь этот груз, который я привык носить, вдруг стал легче. И всё потому, что рядом есть вы.
Мириам кивнула, чувствуя, как в груди разливается тихое, тёплое счастье.
— Я тоже, — призналась она. — Иногда самые важные моменты — это не великие события, а вот такие вечера.
Он протянул руку и осторожно убрал с её волос крошечный сухой листок, который, наверное, прицепился, пока они шли по тропинке.
— Пойдём? — спросил он чуть позже, когда сумерки начали сгущаться. — Пора возвращаться, пока совсем не стемнело.
Они собрали плед, сложили корзинку, и по дороге обратно шли рядом, не слишком близко, но и не на расстоянии, которое принято между малознакомыми людьми. Иногда их рукава едва касались друг друга, и от этих случайных прикосновений по коже бежали мурашки.
— Можно попросить у вас кое-что, Эдвард? — начала робко она, потирая предплечье.
— Я вас внимательно слушаю, леди.
— Знаю, что вы и так для меня многое делаете и балуете. Наверное, это будет крайне наглой просьбой. Но я бы хотела изредка помогать отцу в кофейне. Я безумно скучаю по этому.
Он обдумал её слова в течение пары минут.
— Невесте графа не подобает работать. Люди могут неправильно понять, подумать, что я не могу обеспечить вас. Это подорвет мою репутацию, — строго изложил он.
Мириам печально вздохнула, поникнув.
— Но я позволю вам быть гостьей этого заведения, — снисходительно произнес граф. — Я и так разрешил вам готовить кофе в доме. И лишь потому что верю в преданность моей прислуги, не способной на злые сплетни.
— Да, конечно, я вас прекрасно понимаю, — не скрывая разочарования его словами, ответила девушка.
— Миледи, мне очень жаль, что вам приходится так тяжело привыкать к новому статусу.
Когда они подошли к дому, где в окнах уже зажигались огни, Эдвард остановился и посмотрел на неё так, будто хотел запомнить этот вечер, её лицо в отблесках фонарей.
— Спасибо, Мириам, — тихо произнёс он. — За то, что вы есть. За то, что делаете обычные дни особенными. Хотел бы я, чтобы вы меньше находили поводов для печали.
Она слегка улыбнулась и чуть склонила голову:
— Это вы делаете их особенными. Просто тем, что рядом. И я вовсе не печалюсь… Я…
Не договорив, она смолкла, не зная, что придумать. Последнее ведь было враньем. А лгать жениху она не хотела. И, не говоря больше ни слова, они вошли в дом, оставив за порогом этот тихий, золотой вечер — но унося его в своих сердцах, как самое дорогое воспоминание, не смотря на последний их разговор.
Глава 9
День рождения Мириам выдался прохладным и пасмурным: небо затянуло плотной серой пеленой, а ветер с океана нёс с собой солёную влагу и запах дальних штормов. Эдвард встал в половине седьмого, чувствуя в груди приятное, щекочущее волнение — ему хотелось первым поздравить Мириам, вручить подарок, увидеть, как в её глазах цвета молочного шоколада вспыхнет радость.
Он тихо постучал в дверь её спальни, потом приоткрыл её, но комната была пуста. Лёгкая тревога шевельнулась где;то под рёбрами: в такую рань, в такую погоду… Куда она могла пойти?
В коридоре он встретил помощника дворецкого Джеймса — тот как раз расставлял свежие свечи в канделябрах.
— Джеймс, вы не видели мисс Мириам?
Тот чуть склонил голову:
— Видел, милорд. Без малого в шесть она выходила через боковую дверь. Накинула шаль и пошла в сторону утёса.
Эдвард кивнул, не тратя времени на лишние слова. Он быстро оделся потеплее, накинул чёрное пальто, которое слегка шуршало плотной тканью, и вышел наружу. Воздух ударил в лицо — резкий, колючий, будто сотканный из ветра и соли. Тропа к утёсу петляла между невысокими кустами, прибитыми к земле постоянными ветрами, и Эдвард шёл быстро, почти бегом, чувствуя, как холод пробирается под воротник.
Интуиция его не подвела. На краю утёса, чуть ниже, там, где скалы уступали место узкой полоске берега, он увидел её. Мириам сидела на плоском камне, поджав ноги, укутанная в тонкую накидку, которая создавала лишь видимость тепла. В руках у неё была книга, и она читала, будто не замечая ни ветра, ни сырости, ни того, как мир вокруг сжимался от холода.
Эдвард спустился к ней, осторожно, чтобы не поскользнуться на мокрых камнях. И вдруг поймал себя на мысли: именно так он впервые её и увидел — одинокую, тихую, будто принадлежащую этому берегу больше, чем дому, в который её привели обстоятельства.
— Мириам! — позвал он чуть громче, чтобы перекрыть шум прибоя.
Она вздрогнула от неожиданности, подняла голову, и на мгновение в её взгляде мелькнуло что;то похожее на испуг — а потом, когда она узнала его, на лице расцвела улыбка, такая светлая, что даже серое небо будто чуть посветлело.
— Эдвард! Как вы узнали, что я здесь?
Он только покачал головой, снимая пальто.
— Есть свои источники, — буркнул он, недовольный её безрассудством, и накинул пальто на её плечи. Ткань была ещё тёплой от его тела, и Мириам невольно втянула голову в плечи, будто хотела спрятаться в этом тепле.
— Вы испачкаете костюм о песок! — воскликнула она, пытаясь встать, чтобы вернуть ему пальто, но он мягко удержал её за плечи.
— Сидите, — строго, но с нежностью сказал он. — Костюм можно почистить. А вот если вы простудитесь — этого я себе не прощу.
Он сел рядом, не обращая внимания на сырость, на песок, прилипающий к ткани, и притянул её к себе, крепко, но бережно, словно хотел передать ей всё своё тепло. Её руки были ледяными, и он, не раздумывая, взял их в свои, согревая горячим дыханием, а потом, не в силах сдержаться, начал легонько целовать кончики пальцев, приговаривая:
— Ну как же так, Мириам… Вы же заболеете. Разве можно сидеть на ветру в такой холод? Разве можно быть такой беззащитной?
Она тихо рассмеялась, и этот смех, лёгкий и тёплый, был похож на солнечный луч, пробившийся сквозь тучи.
— Я не беззащитная, — прошептала она, глядя на него снизу вверх. — Просто иногда мне нужно побыть одной. Послушать океан. У меня крепкое здоровье, можете не волноваться об этом.
Эдвард замер, услышав эти слова. Он вдруг понял, что она не искала одиночества, чтобы отгородиться от него, — она искала места, где можно снять все маски и просто быть.
— Прости, — тихо сказал он, чуть ослабив объятия, но не отпуская её совсем. — Я не хотел давить. Просто… когда я не нашёл тебя в комнате, мне вдруг стало холодно. Сильнее, чем от этого ветра.
Мириам положила голову ему на плечо, и её волосы, пахнущие ванилью и солью, коснулись его щеки.
— Я с вами, Эдвард, — тихо сказала она. — И никуда не денусь.
Он улыбнулся, достал из внутреннего кармана маленькую коробочку, обёрнутую в простую, но изящную бумагу, перевязанную тонкой лентой.
— С днём рождения, Мириам, — произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — Я хотел подарить это, когда мы будем пить чай в гостиной, с цветами и пирожными. Но, кажется, сейчас — самое правильное время.
Она осторожно взяла коробочку, чувствуя, как пальцы всё ещё дрожат от холода, но теперь уже не от ветра, а от волнения. Развязала ленту, открыла крышку — и на мгновение замерла.
Внутри лежали кулон с лунным камнем и серебряные серьги с такими же маленькими камушками.
— Они чудесны, — с мягкой улыбкой произнесла Мириам, но тут же закрыла коробку.
Эдвард уже успел узнать, что к украшениям она практически равнодушна, поэтому не стал разочаровываться её реакции. Впереди её ждал ещё один подарок, который точно должен был понравиться.
— Пойдёмте домой, — шёпотом произнес он ей на ухо. — Я попрошу подать вам горячий ягодный чай, чтобы согреться.
Мириам встала, опираясь на его руку.
— Хорошо, — согласилась она. — Только сначала давайте просто постоим ещё минуту. Пусть этот день начнётся вот так: с ветра, с океана и с того, что вы пришли за мной.
Когда они зашли в гостиную, девушка заметила на чайном столике ещё одну коробку только побольше, перевязанную подарочной лентой. Кинув взгляд на графа, стоящего рядом чуть позади, она как бы спросила можно ли открыть её и, он кивнул.
Мириам аккуратно потянула ленту. Внутри лежал набор для кофеварения: изящный серебряный кофейник с тонкой гравировкой, две фарфоровые чашечки с золотым ободком и маленькая мельничка для зёрен. Всё было подобрано с такой тщательностью, что казалось, будто этот набор создан специально для неё.
— Эдвард… — прошептала она, проводя пальцем по изгибу кофейника. — Это так красиво.
— Я подумал, — тихо сказал он, — что каждый раз, когда вы будете варить кофе, пусть это будет не просто ритуал, а маленький праздник.
Мириам подняла на него глаза, и в них блестели слёзы — той самой тихой радости, которая приходит, когда понимаешь, что тебя по;настоящему видят.
— Спасибо, — прошептала она. — Это самый лучший подарок.
Она тут же осеклась, стыдливо отводя взгляд.
— Конечно же украшения тоже были изумительны…
Эдвард издал низкий грудной смешок, что ещё больше смутило её. Она пытается извиниться перед ним, а его это только забавляет.
— Мириам, ваши глаза говорят сами за себя, — сказал он с той же веселостью в голосе. — Я со временем изучу все ваши предпочтения. Обещаю.
К вечеру поместье преображалось, словно сбрасывало с себя будничную сдержанность и надевало парадный наряд. Слуги сновали по коридорам бесшумно, но деловито: кто;то полировал бронзовые ручки, кто;то расставлял в вазах последние осенние цветы — бархатистые хризантемы, тёмно;бордовые георгины, веточки рябины, чьи гроздья алели, как капли вина на фоне серого дня. В столовой уже накрывали длинный стол: на белоснежной скатерти сверкало фамильное серебро, фарфор с тонкой каймой из позолоты ждал своего часа, а хрустальные бокалы ловили отсветы свечей и дрожали в этом свете, будто собирались запеть.
В каминном зале, где позже должны были собраться гости, дворецкий мистер Харгроув лично проверял, чтобы дрова лежали ровно, а угольки уже тлели, обещая уютное тепло. И ещё подгонял юного Джеймса, чтобы тот делал свою работу быстрее. По углам расставили канделябры, и когда зажгли свечи, мягкий свет лёг на тёмные панели стен, сглаживая резкость линий и придавая комнате ту самую обволакивающую атмосферу, ради которой люди так любят старые дома.
На кухне кипела особая жизнь: повара под строгим взглядом мистера Тернера колдовали над угощениями, которые должны были и впечатлить, и не показаться вычурными. Запечённая индейка с пряными травами, пироги с яблоками и корицей, крошечные тарталетки, воздушные бисквиты и, конечно, праздничный торт — высокий, с кремовыми розами и сахарной глазурью, он стоял на отдельном столике, как маленький дворец, ожидающий своего триумфа.
Мириам почти не видела этой суеты — она оставалась в своей комнате, где время будто замедлилось. Служанка Элис хлопотала вокруг неё с той нежной настойчивостью, какая бывает у людей, которым искренне хочется сделать другого красивее. Она уложила волосы Мириам мягкими волнами, оставив несколько непокорных прядей у висков — так, чтобы они слегка обрамляли лицо, придавая ему не столько торжественность, сколько живую нежность. Платье было цвета слоновой кости — не белое, но такое чистое, что казалось, будто оно впитало в себя весь свет этого пасмурного дня. Тонкие кружева на рукавах и воротнике были почти невесомыми.
Когда последние штрихи были закончены, Элис отступила на шаг, склонила голову, будто оценивая свою работу, и тихо произнесла:
— Вы прекрасны, мисс. Просто… необыкновенно.
Мириам улыбнулась, чувствуя, как внутри всё дрожит от волнения — не столько от предстоящего вечера, сколько от того, что сегодня их посетят её родители и даже Эрик с младшим братом.
— Спасибо, Элис, — прошептала она. — Ты сделала всё так, как я и не смела мечтать.
Служанка ещё раз кивнула, чуть покраснела от похвалы и, тихо откланявшись, вышла, прикрыв за собой дверь.
Почти сразу же в дверь постучали, и на пороге появился Эдвард. Он остановился на мгновение, будто хотел запомнить её именно такой: в этом платье, в полумраке комнаты, с лёгким румянцем на щеках и с той особой тишиной в глазах, которая бывает перед важным событием. На нём был тёмный фрак, безупречно сидящий, белоснежная рубашка и галстук, завязанный строго, но элегантно. И всё же в его взгляде не было ни высокомерия, ни холодной отстранённости — только волнение, которое он не пытался скрыть.
— Мириам, — тихо произнёс он, переступив порог и закрыв за собой дверь, словно хотел на минуту отделить их от всего остального мира. — Вы… вы выглядите так, будто сошли со страниц какой;то старинной легенды. Не как героиня бала, а как та, ради которой устраивают балы.
Она опустила глаза, чувствуя, как тепло разливается по щекам, но тут же снова подняла их, потому что в его словах было столько искренности, что прятать взгляд казалось почти предательством.
Эдвард сделал шаг вперёд, потом ещё один, и вдруг опустился перед ней на одно колено. В его движениях не было театральности — только глубокая, почти торжественная серьёзность. Он открыл маленькую бархатную коробочку, и в приглушённом свете комнаты тускло блеснуло золото, а в центре кольца мерцал небольшой сапфир, окружённый крошечными бриллиантами — не кричащий, не подавляющий, но удивительно гармоничный, словно созданный, чтобы отражать её характер.
— Я уже просил вас стать моей женой, — тихо, но твёрдо сказал он, глядя ей прямо в глаза. — И тогда вы согласились, потому что так было нужно. Сегодня я прошу снова, но не из долга и не из необходимости. Я прошу, потому что не представляю своей жизни без вас. Вы делаете этот дом домом, а не просто зданием из камня. Вы возвращаете мне чувства, о которых я забыл. И я хочу, чтобы каждый день рядом с вами был не обязанностью, а счастьем. Согласны ли вы стать моей женой — не титулом, а сердцем?
Мириам замерла, чувствуя, как в груди всё сжимается от нежности и понимания: теперь она видела разницу. В прошлый раз это было решение, принятое под давлением обстоятельств. Теперь же перед ней стоял мужчина, который не требовал, а просил, и делал это так, что отказать было бы равносильно тому, чтобы задуть свечу в тёмной комнате.
— Да, — тихо, но уверенно ответила она, и голос её не дрогнул. — Я согласна. Я люблю вас, Эдвард.
Он улыбнулся — так светло и искренне, что в эту улыбку хотелось верить, как в рассвет после долгой ночи. Он надел кольцо на её палец, и оно село идеально, будто ждало именно этого момента, именно этой руки.
Потом Эдвард медленно поднялся, не сводя с неё глаз, и, не торопясь, наклонился к ней. Его поцелуй был лёгким, едва ощутимым — как прикосновение утреннего ветра к щеке. Он не стремился покорить или подчинить, он хотел лишь показать: «Я здесь. Я рядом. Ты в безопасности».
Мириам закрыла глаза на мгновение, чувствуя, как этот поцелуй согревает не губы, а что;то гораздо глубже, и когда он отстранился, она улыбнулась — тихо, счастливо, без тени смущения. Это был её первый поцелуй. Она была счастлива, что смогла разделить его именно с графом Харрингтоном.
— Нам нужно выходить встречать гостей, — сказала она, чуть крепче сжимая его руку.
Они вышли из комнаты и спустились по лестнице, где внизу уже собирались приглашённые.
Со стороны Мириам приехали Стивенсоны: тётушка Анабель, в тёмно;синем платье с меховой накидкой, сразу принялась расспрашивать о самочувствии племянницы и о том, как прошёл её день, а дядя Ричард, сдержанно улыбнулся и протянул ей маленькую коробочку с изящным браслетом. Родители Мириам выглядели счастливыми, но немного растерянными среди всей этой роскоши, и Эдвард тут же подошёл к ним, чтобы успокоить и заверить, что здесь им рады.
Эрик и его младший брат Алекс, которому было тринадцать лет, вошли чуть позже: Эрик — с букетом поздних астр, Алекс — с застенчивой улыбкой и глазами, полными восторга от самого факта, что его пустили на взрослый вечер.
Эдвард крепко пожал Эрику руку, приветствуя, но улыбка графа была натянутой. Это всё ради Мириам. Он должен держаться.
Со стороны графа пришли дядя Теодор и его младшая дочь Оливия — ровесница Алекса. Девочка, в платье из голубого муслина, выглядела одновременно взволнованной и гордой, что её пригласили. Она тут же нашла общий язык с Алексом, и они, смущённо переглядываясь, отошли к окну, чтобы рассмотреть старинные гравюры на стенах. Остин пожал графу руку и с тёплой улыбкой поздравил Мириам:
— С праздником вас, Мириам, — с улыбкой произнес он. — Поместье и граф с каждым днём расцветают рядом с вами. Хочу пожелать вам, чтобы вы никогда не теряли своей искры в глазах.
— Благодарю, Остин, — с теплотой ответила она. — Ваши слова греют душу.
Гости постепенно собирались, и дом наполнялся звуками: смехом, шёпотом, звоном бокалов, тихими аккордами рояля, на котором кто;то из гостей начал наигрывать лёгкую мелодию. Но среди этого шума Мириам и Эдвард стояли рядом, держась за руки, и знали, что теперь у них всё взаимно и по-настоящему.
Вечер поначалу тек спокойно, будто нарочно стараясь быть безупречным: в гостиной мягко горели свечи, от камина шло ровное тепло, а разговоры лились неторопливо, как густой мёд. Мистер Вуд учтиво беседовал со Стивенсонами и Эртонами, ловко удерживая нить беседы — то о погоде, которая нынче так обманчива, то о новых дорогах в графстве, то о достоинствах старой школы верховой езды, то о политике и философии. Мама Мириам, сидя чуть ближе к огню, с тихой радостью рассматривала помолвочное кольцо на руке дочери: сапфир в свете пламени то вспыхивал глубоким синим, то прятал свой цвет, становясь почти чёрным, и она то и дело тихонько вздыхала, будто не верила, что этот вечер — настоящий. Была ли она искренне рада за счастье дочери или больше восхищалась выгодностью этого брака, знала лишь ответ на этот вопрос она сама. Хотя догадаться было не трудно.
А в стороне, у окна, где сумерки уже ложились на стёкла прохладными тенями, стояли Алекс и Оливия.
Алекс был в тёмно;зелёном сюртучке, который ему слегка великоват — видно, что сшит «на вырост» и оттого придаёт ему одновременно и серьёзности, и трогательной неловкости. Пшеничного цвета волосы у него вились непослушными прядями, и он то и дело проводил по ним ладонью, будто хотел их усмирить. В его движениях сквозила мальчишеская энергия: он стоял, чуть расставив ноги, будто готов был в любую минуту сорваться с места — побежать по коридору, перепрыгнуть через ступеньку, схватить яблоко со стола и умчаться в сад. Но сейчас он сдерживался, стараясь выглядеть старше своих тринадцати лет.
Оливия же казалась его противоположностью: в голубом муслиновом платье, с аккуратно уложенными светлыми, почти белыми, локонами и лентой в тон, она выглядела почти как юная леди, но в её взгляде светилась та самая озорная искорка, которая выдаёт, что строгость — лишь маска. Оливия была намного живее своей старшей сестры Амелии. Она стояла, чуть наклонив голову, и слушала Алекса так, будто каждое его слово — редкая драгоценность.
— Тут столько комнат, — тихо сказал Алекс, оглядываясь, будто боялся, что стены подслушают. — И все такие… важные. Никогда не понимал, зачем такие большие дома людям, которые живут одни. Это же всё так давит на тебя. И чувство одиночества лишь вырастает.
Оливия тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью:
— Вы такой забавный, Алекс, — хихикнула девушка, манерно прикрывая рот рукой. — В старом доме всегда так: кажется, будто он шепчет. Но если знать нужные места, он шепчет добрые вещи.
— А вы знаете? — тут же оживился Алекс.
Она кивнула, чуть прищурившись:
— Одно место я люблю больше всего. Там никто не ходит. Там тихо, но не страшно. Хотите, покажу? Только никому ни слова.
Он сразу кивнул, даже не раздумывая:
— Клянусь. Я умею хранить секреты.
Они отошли от окна, стараясь ступать бесшумно, и Оливия повела его по узкому боковому коридору, мимо двери, которую, казалось, давно не открывали. В конце коридора была неприметная лесенка, ведущая наверх, к мансарде. Оливия поднималась первой, придерживая подол, Алекс — за ней, уже не скрывая восторга.
Мансарда оказалась уютной и странной: косые потолки, пылинки, танцующие в полосах лунного света, старые кресла, накрытые чехлами, и в самом углу — небольшое окно, выходящее на сад. Оливия подошла к нему, села на подоконник и похлопала рядом:
— Вот. Отсюда видно, как сад становится совсем другим, когда гаснут огни. Он будто принадлежит только тебе.
Алекс сел рядом, вытянул шею, вглядываясь в темноту:
— И правда… Там, внизу, всё такое большое. А отсюда кажется, что это просто игрушечный мир.
— Именно, — прошептала Оливия, улыбаясь. — Иногда хочется, чтобы всё было игрушечным. Тогда не так страшно, что ты ещё совсем юн.
Алекс покосился на неё:
— Я не маленький. Просто… тут все такие взрослые, искусственные. И смотрят так, будто ждут, что я что;нибудь уроню или скажу глупость. Но это даже больше не от возраста, а нашего социального статуса.
Парень печально выдохнул.
— Они не ждут, — мягко возразила Оливия. — Они просто сами немного растеряны. Взрослые ведь тоже не знают, что делать в некоторых ситуациях. Просто они не признаются. И я не считаю, что вы какой-то не такой, Алекс. Вы мне кажитесь довольно милым и смешным. В хорошем смысле.
Оливия немного смутилась своим же словам. Алекс хмыкнул, но в этом звуке не было обиды — скорее облегчение, будто кто;то наконец назвал вещи своими именами.
— Спасибо, что показали, — тихо сказал он.
— Теперь это будет наше место, — добавила девушка, мягко положив руку ему на предплечье. Чистые голубые глаза улыбчиво смотрели на пару карих, в которых вдруг появилась неловкость. Алекс будто бы впервые за вечер увидел в ней леди, а не просто новую подругу. Долго удерживать взгляд они не смогли и торопливо отвели их в разные стороны.
Тем временем в другом конце гостиной Эрик стоял у камина, держа в руках бокал с белым вином, и старался выглядеть непринуждённо. Но плечи его были напряжены, а взгляд то и дело скользил к Эдварду — к тому, как граф держится, как спокойно и уверенно подаёт руку гостям, как чуть склоняет голову, выслушивая комплименты. В этом спокойствии Эрику чудилось презрение, будто Эдвард каждым своим движением говорил: «Ты здесь лишний».
Он подошёл к Мириам, стараясь, чтобы голос звучал ровно:
— Ты выглядишь прекрасно, Мириам. Но… признаюсь, мне здесь немного не по себе. Всё это великолепие… оно давит. И ещё… мне кажется, Эдвард смотрит на меня так, будто я пятно на его паркете. Он пытается это скрыть, но я вижу. И это не ревность даже… это будто он заранее решил, что я не гожусь.
Мириам мягко коснулась его руки — не как утешение, а как просьба: не сдавайся.
— Он не такой, Эрик, — тихо сказала она. — Эдвард сложный, закрытый, и да, он ревнует. Не потому, что хочет тебя унизить, а потому, что боится потерять меня. Но это не значит, что он не способен тебя услышать. Пожалуйста, дай ему шанс. И дай себе шанс. Может, у вас найдётся что;то общее.
Эрик криво улыбнулся:
— Единственное, что у нас общее — это ты.
Мириам чуть нахмурилась, но тут же снова улыбнулась — так, что в этой улыбке было и понимание, и лёгкая укоризна:
— Тогда давайте попробуем найти что;то ещё. Хоть что;нибудь. Эдвард, — позвала она, подходя к нему и чуть касаясь рукава, — Эрик хотел бы поговорить с вами. О чём;нибудь… о чём говорят мужчины. О лошадях, об охоте, о книгах — о чём угодно.
Эдвард на мгновение замер, будто его застали врасплох, но тут же склонил голову:
— Конечно. Простите, если казался отстранённым. День волнительный. Давайте пройдём к креслам.
Они сели, и начался тот самый неловкий разговор, который бывает, когда два человека стараются быть вежливыми и одновременно не выдать, что им неуютно. Эдвард спросил о делах в пекарне, как они пришли к такому семейному бизнесу, и дальше разговор пошёл мелкими шажками, как по хрупкому льду: о погоде, о дорогах, о том, что осень нынче дождливая. Общие интересы не находились, и единственным связующим звеном по;прежнему оставалась Мириам: оба мужчины то и дело поглядывали на неё, будто она была компасом, который должен указать верное направление.
Видя эту печальную картину, Остин, стоявший неподалёку и наблюдавший за всем с лёгкой иронией и искренним желанием помочь, подошёл, хлопнул обоих по плечам — не слишком фамильярно, но достаточно бодро, чтобы снять напряжение:
— Господа, хватит мучить светские темы. У меня есть идея получше. В бильярдной стоит колода, а на столе — графин с морсом. Предлагаю партию в карты. Без ставок, без церемоний, просто чтобы размять пальцы и язык. Что скажете?
Эдвард чуть приподнял бровь, но в его взгляде мелькнуло облегчение:
— Это замечательная идея, Остин.
Эрик выдохнул, будто сбросил тяжёлый плащ:
— Согласен. Карты я люблю.
Остин улыбнулся:
— Вот и славно. Пойдёмте. А Мириам пусть останется здесь с гостями.
И они ушли втроём. Остин весело подмигнул невесте графа, как бы говоря: «не благодари». В дверях Эдвард обернулся, поймал взгляд Мириам и чуть склонил голову — как человек, который благодарен за то, что ему дали возможность не быть неловким.
В бильярдной было уютно и чуть сумрачно: тяжёлые портьеры приглушали свет, а лампы над карточным столом бросали на сукно тёплый круг, в котором карты казались почти живыми — с резкими тенями и загадочными узорами на рубашках. Остин ловко тасовал колоду, его пальцы двигались быстро и уверенно, будто он всю жизнь только этим и занимался.
— Ну что, господа, — весело произнёс он, раскладывая карты, — сегодня играем без ставок. Только ради удовольствия и чтобы размять язык. А то в гостиной он у всех заплетался.
Эдвард усмехнулся, но в его улыбке чувствовалась натянутость:
— Боюсь, Остин, язык у нас заплетается не от волнения, а от того, что приходится подбирать слова, чтобы никого не обидеть.
Эрик взял свои карты, быстро скользнул по ним взглядом и чуть нахмурился:
— Иногда проще сказать прямо, чем ходить вокруг да около.
Остин тут же поднял ладонь:
— Только не сегодня, прошу. Сегодня у Мириам праздник. Пусть хотя бы этот вечер будет без обид.
Они начали играть, и поначалу всё шло гладко: короткие реплики, сдержанный смех, стук карт о сукно. Но напряжение никуда не делось — оно просто спряталось за вежливыми улыбками.
В какой-то момент Эрик, явно раздосадованный неудачным ходом и вечером в целом, после победы графа и его самодовольной ухмылки тихо пробормотал:
— Видимо, вы очень довольны тем, что всё у ваших ног, граф Харрингтон.
Фраза повисла в воздухе, как тяжёлый запах. Обычно Эрик не отличался тем, чтобы инициировать разногласия, но в этот момент в нём что-то переклинило. Ему хотелось стереть с лица графа эту самодовольную улыбку. Эдвард замер, его пальцы чуть крепче сжали карты, а взгляд стал холодным и острым.
— Что вы имеете в виду, Эрик? — спокойно, но с отчётливой угрозой в голосе спросил он.
Эрик тут же понял, что сказал лишнее, но гордость не позволила ему отступить.
— Ничего такого, — буркнул он, но голос прозвучал неубедительно. — Просто… иногда кажется, что некоторые вещи достаются не за заслуги, а просто потому, что так вышло.
Эдвард чуть наклонился вперёд, и в его позе появилось что;то хищное, собранное:
— Заслуги, Эрик, бывают разными. Не только в том, чтобы выиграть скачку или удачно сыграть в карты. Иногда заслуга — в том, чтобы нести ответственность за сотни людей, за земли, за имя, которое произносят с уважением или страхом. Это не подарок, это тяжесть.
Эрик вспыхнул:
— А может, это просто привычка считать себя выше других?
Остин резко хлопнул ладонью по столу — не грубо, но так, что оба вздрогнули и посмотрели на него.
— Господа, — твёрдо, но с привычной весёлой интонацией произнёс он. — Если мы сейчас начнём выяснять, кто кому что должен, я позову дворецкого и попрошу принести нам по чашке ромашкового чая. И мы будем пить его и обсуждать вышивку на салфетках.
На мгновение повисла тишина, а потом Эдвард неожиданно хмыкнул — тихо, почти про себя, и напряжение чуть спало.
— Простите, — негромко сказал он, откидываясь на спинку стула. — Вы правы, Остин. Сегодня не тот вечер.
Эрик опустил глаза, потом снова поднял их, уже без вызова:
— И я… прошу прощения.
Остин снова принялся тасовать карты, но теперь движения его были спокойнее.
— Знаете, — сказал он, хитро прищурившись, — когда я впервые попал в этот дом, я уронил графин с водой прямо на новый ковёр. Дворецкий посмотрел на меня так, будто я сжёг фамильный архив. А потом спокойно сказал: «Сэр, у нас есть ещё один графин». И я вдруг понял: главное — не то, что ты роняешь, а то, поднимаешь ли ты голову после этого.
Оба мужчины невольно улыбнулись.
— Пожалуй, это самый мудрый совет, который я слышал за последнее время, — тихо заметил Эдвард с едва заметной усмешкой на губах.
— Тогда давайте поднимем головы, — предложил Остин. — И пойдём к столу. Там нас ждут не карты, а торт, разговоры и, что важнее всего, именинница.
Когда они вошли в столовую, вечер уже достиг той приятной стадии, когда формальности растворились в тепле и смехе. Эрику было стыдно смотреть в глаза Мириам. Он обещал, что не будет ссориться с её женихом. Но из-за своей вспыльчивости и гордости не смог промолчать. Поставил её в неловкое положение тем самым. Вдруг Эдвард будет злиться на неё и всё выскажет в порыве. Подруга приятно отзывалась о графе, но Джонс не мог знать наверняка подлинные ли это рассказы или же она сглаживает углы и не хочет выставлять графа в плохом свете. Стол сиял серебром и хрусталем, а в центре, как маленький дворец, возвышался праздничный торт. Гости уже расселись, и только для них троих оставались свободные места.
Оливия и Алекс вернулись незадолго до этого: их щёки раскраснелись, а глаза блестели от какого;то общего, только им известного секрета. Они сели рядом, и Алекс, стараясь выглядеть серьёзным, всё же не удержался и тихо хихикнул, вспомнив что;то из их тайного уголка.
Теодор, сидевший напротив, заметил это и нахмурился. Его взгляд скользнул по дочери, потом по Алексу — и в нём читалось явное неодобрение. Он чуть наклонился к Оливии и негромко, но отчётливо произнёс:
— Где ты пропадала, Оливия? Не подобает юной леди исчезать невесть куда с малознакомым мальчиком.
Оливия гордо подняла голову, чуть вздёрнув подбородок:
— Мы просто смотрели на сад сверху. Там очень красиво, когда зажигаются огни. И Алекс вовсе не плохой. Он умный и смелый.
Господин Вуд хотел было возразить, но сдержался, лишь поджал губы и покачал головой. Оливия отвернулась, гордо хмыкнув, и принялась рассматривать узор на своей тарелке, делая вид, что разговор её больше не интересует.
Тем временем миссис Эртон, сияя от счастья, поднялась, держа в руке бокал:
— Дорогие друзья, сегодня мы собрались здесь, чтобы поздравить нашу Мириам. Она выросла такой доброй, умной и чуткой девушкой. И я счастлива, что рядом с ней теперь есть Эдвард — человек, который, я верю, будет беречь её так же, как мы с отцом.
Гости дружно подняли бокалы, и по комнате прокатилось тихое «ура» и звон стекла. Но Мириам не сияла от счастья. Речь матери показалась ей пустой и лишь для красивого словца перед высшим обществом Стивенсонов и семьи графа.
Следом встал дядя Ричард Стивенсон — немного неуклюже, будто сам стеснялся быть в центре внимания:
— Мириам, ты всегда была особенной. Даже когда была маленькой и прятала в карманах жуков, что собирала у нас в саду, мы знали: в тебе есть что;то необыкновенное. И сегодня я вижу, что это необыкновенное только расцвело. Будь счастлива, голубушка!
Именинница улыбалась, но в её глазах стояли слёзы — тёплые, счастливые. Она посмотрела на Эдварда, и он едва заметно кивнул ей, словно говоря: «Всё хорошо. Ты здесь своя».
Но когда Теодор тоже поднялся, в его взгляде не было той мягкой радости, что у остальных. Он обвёл взглядом стол, задержался на Эдварде, потом скользнул по Эрику — и в этом взгляде читалось что;то холодное.
— Сегодня мы празднуем не только день рождения Мириам, — начал он размеренно, — но и помолвку. Событие, которое связывает не только двух людей, но и два рода. И мне кажется важным помнить, что имя — это не просто слово. Это история, ответственность, традиции. Не каждый может нести эту тяжесть достойно.
Эрик побледнел. Он понял, куда клонит Теодор. Тот не называл имён, но все за столом почувствовали, как воздух стал тяжелее.
— Я думаю, — продолжил Теодор, чуть повышая голос, — что в такие моменты стоит помнить о корнях. О том, откуда ты родом и что твой род значит для общества. И, мистер Стивенсон, было не совсем правильно говорить о каких-то жуках в отношении леди. Это только выставило её неряшливой девчонкой, способной лишь на шалости.
Эрик сжал кулаки под столом, но не опустил глаз.
— Сэр, — твёрдо произнёс он, глядя прямо на Теодора, — я не могу похвастаться длинной родословной или обширными землями. Но мой отец всю жизнь работал честно, и наша фамилия для нас — не пустой звук. Мы не стыдимся своего происхождения и не позволим никому его унижать. Так же как я не позволю говорить такие злые речи в сторону семьи Эртон. Они чудесные люди, которые добились успехов сами. А Мириам сокровище, какое ещё поискать нужно среди вашей напыщенной знати.
Мистер Эртон то ли был благодарен ему за эти слова, то ли хотел убить на месте, но на деле он просто сжимал зубы и вилку в руках, взглядом пытаясь заставить того замолчать. А миссис Эртон нервно обмахивалась веером, дабы не свалиться в обморок от стыда перед господином Вудом.
Теодор прищурился, будто оценивая, насколько далеко готов зайти этот молодой человек.
— Честность — достойное качество, юноша, — холодно ответил он. — Но в нашем мире одной честности недостаточно.
Эдвард резко встал. Его движение было таким стремительным, что все за столом невольно замерли.
— Достаточно, дядя Теодор, — спокойно, но твёрдо произнёс он. — Сегодня мы не разбираем родословные и не взвешиваем достаток друг друга. Сегодня мы празднуем. И если кто;то хочет сказать доброе слово о Мириам — пусть говорит. Если нет — пусть помолчит.
Мужчина на мгновение замер, потом медленно сел, не сводя с племянника пристального взгляда. В этом взгляде было раздражение.
Остин, воспользовавшись паузой, громко и жизнерадостно произнёс:
— Раз уж мы тут все собрались, предлагаю самое важное, что случается под конец празднества: разрезать торт! А потом можно будет снова спорить о фамильных ценностях, но уже с куском бисквита в руке — это всегда смягчает нравы.
Лёгкий смех прокатился по столу, напряжение чуть отступило. Мириам благодарно посмотрела на Остина, а потом на Эдварда — в её взгляде были смешанные чувства — тепло и признательность, а также смущение и печаль от услышанной словесной перепалки между её другом и мистером Вудом.
Алекс тихо шепнул Оливии:
— Вот видишь, взрослые тоже иногда говорят неудобные глупости. Но потом всё равно разрезают торт и снова будто погружаются в детство.
Оливия тихо хихикнула, прикрыв рот салфеткой:
— Значит, главное — дождаться десерта.
Они были наивны в силу возраста. Пускай такими и остаются, пока не придёт время.
И когда торт наконец разрезали, и каждому достался кусочек, и свечи на нём догорели, оставив на столе лишь лёгкий запах воска, вечер снова стал тем, чем должен был быть с самого начала — праздником. Не идеальным, не лишённым шероховатостей, но настоящим. И в этом было его очарование.
Глава 10
К половине девятого последние гости наконец покинули поместье. Кареты одна за другой отъезжали по подъездной аллее, и с каждым стуком копыт и скрипом колёс напряжение, копившееся весь вечер, понемногу уходило. Мириам стояла у окна гостиной, провожая взглядом огни фонарей, и, когда последний экипаж скрылся за поворотом, она наконец облегчённо выдохнула — будто сбросила с плеч тяжёлый бархатный плащ, который весь день давил на плечи.
Она медленно развернулась, собираясь уйти к себе, и тут же столкнулась с Эдвардом. Случайно уткнулась носом прямо в его грудь, в плотную ткань фрака, пахнувшую холодом улицы и едва уловимым запахом терпкого мужского одеколона. На мгновение она замерла, смущённая собственной неловкостью, но Эдвард тут же мягко обнял её, не давая пошатнуться.
— Тише, тише, — тихо произнёс он, прижимая её к себе чуть крепче, словно хотел уберечь даже от этого мимолётного столкновения. — День был долгим. Вы устали.
Он наклонился и сначала поцеловал её в макушку — так, как целуют, когда хотят показать: «Я рядом, всё позади». Потом чуть отстранился, чтобы взглянуть ей в лицо, и коснулся губами лба. И в тот же миг его лицо изменилось: из расслабленного и усталого оно стало собранным, почти строгим. Он нахмурился, задержав ладонь у её виска.
— Мириам… у вас жар.
Она чуть поморщилась, будто он сказал что;то нелепое, и попыталась отмахнуться, словно отгоняя назойливую муху.
— Это просто усталость, Эдвард. День был волнительным, столько людей, столько разговоров… Я просто хочу лечь и закрыть глаза. К утру всё пройдёт.
Но в её голосе не было уверенности — он звучал чуть хрипловато, а щёки пылали румянцем, который не походил на обычный румянец от волнения.
Эдвард нахмурился ещё сильнее, и в его взгляде мелькнуло взрослое, почти отцовское возмущение — не на неё, а на её беспечность.
— Скорее всего, вы простудились сегодня утром, — твёрдо сказал он, вспоминая, как нашёл её на берегу: в одной накидке, дрожащую от ветра. — Сидели на ветру, на сырости, читали книгу, будто вам не холодно… А теперь расплачиваетесь.
Мириам обиженно фыркнула, чуть вздёрнув подбородок, но тут же поморщилась — даже это резкое движение отозвалось в теле тяжестью.
— Я не больна, — упрямо прошептала она. — Просто устала. Дайте мне поспать, и всё пройдёт.
Но Эдвард уже не слушал упрямства. Он позвал горничную, распорядился, чтобы Мириам немедленно отвели в спальню, уложили в постель и укутали тёплым одеялом, но не слишком плотно — чтобы не усиливать жар. Сам он остался рядом, хотя все вокруг пытались его уговорить пойти отдохнуть.
— Я побуду здесь, — коротко отрезал он, и в этом тоне не было места возражениям.
Ночь тянулась медленно, будто время решило нарочно замедлить свой бег, испытывая терпение всех в доме. Служанки бегали в комнату Мириам поочерёдно, как часовые на посту: кто;то приносил свежий таз с прохладной водой, кто;то менял мокрые полотенца на её лбу, кто;то тихо шептал молитвы, будто слова могли отогнать болезнь. В комнате пахло мятой и ромашкой — в настое, которым смачивали ткань, были эти травы: считалось, что они помогают сбить жар.
Мириам металась между сном и явью. Иногда она проваливалась в тяжёлую дремоту, в которой видела обрывки сегодняшнего вечера: то торт со свечами, то строгий взгляд Теодора, то Оливию с Алексом, смеющихся где;то в полутьме. А потом снова выныривала, вздрагивая от озноба, и тогда Эдвард тут же был рядом: поправлял одеяло, тихо шептал что;то успокаивающее, держал её за руку, словно хотел передать ей своё тепло и спокойствие.
Когда в комнате не оставалось никого, кроме них двоих, он позволял себе быть не графом, не хозяином дома, а просто человеком, которому невыносимо видеть, как страдает тот, кто стал ему дороже всего. Он сидел у её постели, не выпуская её ладони из своей, и время от времени тихо спрашивал:
— Вам холодно? Или, может, слишком жарко? Скажите мне, Мириам. Не терпите.
А она, едва приоткрывая глаза, шептала:
— Всё хорошо… Просто посидите рядом. Мне от этого легче.
И он сидел. Смотрел на её лицо, на то, как лихорадка то придавала ему болезненный румянец, то вдруг делала его почти прозрачным, и чувствовал, как внутри всё сжимается от беспомощности. Ему хотелось сделать что;то большее, чем просто сидеть и держать за руку. Хотелось прогнать эту болезнь одним своим желанием. Но он знал: иногда самое сильное оружие — это просто быть рядом. Эдвард вспомнил их с Мириам поход в церковь. Он начал молиться за её здоровье. Впервые за долгое время, когда вера покинула его сердце. От души. С надеждой.
К рассвету жар наконец начал понемногу спадать. Лицо Мириам стало менее пылающим, дыхание выровнялось, и она наконец смогла уснуть по-настоящему — глубоко, без метаний, без стонов, без того лихорадочного напряжения, которое сковывало её тело всю ночь. Эдвард долго сидел, прислушиваясь к её дыханию, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий покой.
Только убедившись, что опасность, кажется, миновала, он позволил себе немного расслабиться. Сил не было даже на то, чтобы дойти до своей комнаты. Он опустился в кресло у её кровати, вытянул уставшие ноги, положил голову на высокую спинку и, не выпуская из пальцев тонкую ленту, которую Мириам накануне сняла с платья и оставила на тумбочке, наконец закрыл глаза.
Сон навалился на него мгновенно, тяжёлый и глубокий, как бывает только после ночи, когда ты боролся с чем;то невидимым и, кажется, одержал маленькую, но очень важную победу.
А за окном уже занимался рассвет: первые лучи солнца осторожно скользили по стенам, по полу, по лицу спящей Мириам, обещая, что новый день будет тише и спокойнее. И пусть впереди ещё предстояло лечение, разговоры с врачом и долгие дни покоя — главное, что худшее было позади. И они прошли эту ночь не поодиночке, а вместе.
Проснувшись, Мириам сперва не поняла, где она и что с ней: комната была залита мягким утренним светом, воздух пах мятой и прохладой, а в голове ещё клубились обрывки тревожных снов. Но стоило ей чуть повернуть голову — и всё вспомнилось: вчерашний праздник, неловкие тосты, жар, который сковывал тело, и Эдвард, сидевший у её постели всю ночь.
Он и сейчас был здесь. Спал в кресле, слегка откинувшись назад, и выглядел непривычно беззащитным — будто титул, обязанности и эта вечная сдержанная осанка вдруг соскользнули с него, как плохо пригнанный фрак. Его лицо, обычно такое собранное, сейчас было умиротворённым: черты смягчились, исчезла привычная складка между бровями, и даже лёгкая тень усталости не портила его, а, напротив, делала живым, настоящим.
Мириам всё ещё ощущала слабость — каждое движение давалось с усилием, будто она шла по глубокому песку. Но вопреки этой слабости на губах сама собой появилась улыбка. Та самая, что рождается не от веселья, а от тихого, почти робкого счастья: тот, кого она когда;то ненавидела, просидел с ней всю ночь, не отходя ни на шаг.
Она медленно, чтобы не спугнуть эту хрупкую тишину, приподнялась на локте и подошла ближе. Ей хотелось запомнить его таким — человеком, который не побоялся остаться рядом. Рука сама потянулась вперёд, и Мириам легонько провела кончиками пальцев по его щеке — по этой твёрдой линии скулы, по едва заметной щетине, по тому месту, где под кожей бился спокойный, ровный пульс.
Рефлекторно, спросонья, Эдвард резко схватил её руку — крепко, но не больно, будто хотел удержать, не понимая ещё, что происходит. На долю мгновения в его лице мелькнул тот самый насторожённый, собранный взгляд, с которым он встречал любую опасность. Но тут же он узнал её, осознал, где находится, и тут же отпустил, чуть отстраняясь, будто стыдясь своей резкости.
— Простите, — тихо пробормотал он, хмурясь и потирая ладонью лоб, словно хотел стереть остатки сна. — Я не хотел… Я просто…
Мириам не смогла сдержать тихий смешок — слабый, чуть дрожащий, но искренний.
— Ничего, — прошептала она. — Это я виновата. Не стоило вас будить.
И тут до него дошло. Он опустил взгляд на её пальцы, потом снова на её лицо, и на губах его медленно расцвела та самая привычная хитрая ухмылка — не насмешливая, а тёплая, чуть лукавая, будто он поймал её на чём;то очень милом и теперь собирался этим беззастенчиво наслаждаться.
— Так это вы меня трогали, — протянул он, чуть приподняв бровь. — И как? Достойно ли моё лицо для подобных исследований?
Мириам вспыхнула, и не только от жара — её щёки залились румянцем, и она поспешила спрятать лицо, уткнувшись лбом в его плечо, будто хотела спрятаться от его взгляда.
— Не смейтесь, — пробормотала она, стараясь звучать строго, но голос выдал её: в нём слышалась смущенная улыбка. — Просто… я хотела убедиться, что вы настоящий. Что это не сон.
Эдвард тут же перестал улыбаться, и в его взгляде появилось что;то глубокое, почти торжественное. Он осторожно взял её за руку, но теперь уже не резко, а бережно, словно боялся сломать.
— Я настоящий, Мириам, — тихо сказал он. — И я здесь. И никуда не уйду.
Она подняла на него глаза, и в них было столько благодарности, столько тихой радости, что Эдвард на мгновение замер, будто кто;то крепко сжал ему сердце.
— Но больше не пугайте меня так, — добавил он уже твёрже, возвращая в голос привычную властность, но с такой нежностью, что она звучала не как приказ, а как просьба. — Ещё одна такая ночь — и я потребую, чтобы вы вообще не выходили из дома без тёплой шали и моего сопровождения.
Мириам тихо рассмеялась, и этот смех был похож на первый луч солнца после долгой грозы.
— Договорились, — прошептала она, чуть склонив голову. — Только… не оставляйте меня одну.
Он кивнул, будто принимая самое важное обещание в своей жизни. Потом поднялся из кресла — медленно, разминая затёкшие плечи, — и подошёл к окну, чтобы отдёрнуть тяжёлые шторы. Свет хлынул в комнату, разгоняя остатки ночной тревоги.
— Сейчас я позову Элис, — сказал он, не оборачиваясь, но так, чтобы она слышала каждое слово. — Пусть принесут горячий бульон и отвар из трав. А потом вы снова ляжете и будете отдыхать. Никаких разговоров, никаких волнений. Только покой.
Мириам хотела было возразить — привычное упрямство уже шевелилось где;то внутри, — но, встретив его взгляд, поняла: спорить бесполезно. Да и не хотелось. Впервые в жизни ей было спокойно принимать эту заботу, не чувствуя себя обязанной, не ощущая тяжести долга.
— Хорошо, — тихо согласилась она. — Только сначала… посидите ещё немного рядом. Пока не придёт Элис.
Эдвард улыбнулся — уже не хитро, а просто, искренне, — и снова опустился на край кресла, не сводя с неё глаз.
— Я здесь, — повторил он. — И буду здесь столько, сколько нужно.
И в этой простой фразе было столько тепла, столько надёжности, что Мириам почувствовала, как внутри что;то тихо и окончательно оттаивает. Она снова легла, укрывшись одеялом, и закрыла глаза, но не потому, что её снова одолевала слабость, а потому, что рядом был тот, кто не даст ей упасть. И этого было достаточно.
Завтрак подали на изящном подносе, который дворецкий внёс с той особой торжественностью, с какой в этом доме делали даже самые простые вещи. На подносе стоял фарфоровый чайник с тонким узором, чашка из того же сервиза, маленькая тарелочка с тостами, нарезанными тонкими ломтиками, и миска лёгкого куриного бульона — прозрачного, золотистого, с едва уловимым ароматом укропа и петрушки. Рядом лежала долька лимона и крошечная вазочка с мёдом — на случай, если Мириам захочется чего;то сладкого.
Эдвард сам расставил всё на прикроватном столике, будто от того, как ровно встанет чашка, зависело её выздоровление. Потом пододвинул кресло поближе к кровати, сел так, чтобы ей было удобно, и мягко, но настойчиво произнёс:
— Сначала бульон. Он тёплый, лёгкий, и именно то, что нужно сейчас. А потом, если захотите, можно и тост.
Мириам слабо улыбнулась, чуть приподняв брови:
— Вы говорите так, будто это лекарство, а не еда.
— В каком;то смысле — да, — серьёзно ответил он, подавая ей ложку. — Силы — это тоже лекарство. Без них даже самое крепкое сердце устаёт.
Она послушно взяла ложку, но движения были неловкими, будто она заново училась держать простые вещи. Эдвард не торопил, не смотрел на неё с нетерпением — он просто сидел рядом, спокойный, собранный, и в этой его собранности было столько заботы, что она невольно чувствовала себя в безопасности.
Бульон оказался удивительно вкусным: не наваристым и тяжёлым, а именно таким, каким должен быть в утро после болезни — тёплым, почти ласковым, он согревал изнутри, прогоняя ту самую зябкость, которая ещё цеплялась за плечи. Мириам съела почти всё, сама не заметив, как опустела миска, и только тогда позволила себе чуть расслабиться.
— Теперь тост, — мягко, но твёрдо сказал Эдвард, протягивая ей кусочек, аккуратно уложенный на маленькую тарелку. — Совсем немного. Для сил.
Она взяла его, откусила, и тут же почувствовала, как уголки губ стали липкими от мёда. Прежде чем она успела потянуться за салфеткой, Эдвард уже взял её, сложил особым образом — так, чтобы уголок был острым и аккуратным, — и очень осторожно, почти невесомо, промокнул ей губы.
— Вот так, — тихо произнёс он, откладывая салфетку. — Теперь можно и чаю.
Мириам опустила глаза, чувствуя, как жар приливает к щекам. Но это был не жар болезни — это было смущение, тёплое и неловкое, от которого хотелось одновременно и спрятаться, и широко улыбаться от счастья. Она всё ещё не могла привыкнуть к этой близости: к тому, как спокойно он делает такие вещи, к тому, что для него это не унизительно и не странно, а просто естественно — заботиться о ней.
А когда она вспомнила их вчерашний поцелуй — лёгкий, осторожный, будто он боялся её спугнуть, — смущение стало ещё сильнее. Ей казалось, что он сейчас увидит это воспоминание в её глазах, прочтёт его, как открытую книгу, и снова улыбнётся своей хитрой улыбкой. Она коснулась своих губ кончиками пальцев, забывая, что Эдвард всё ещё здесь.
Словно услышав её мысли, Эдвард чуть наклонил голову, вглядываясь в её лицо, и вдруг тихо, почти шёпотом, сказал:
— Не прячьте глаза, Мириам. Я не буду вас смущать ещё сильнее. И не буду делать вид, что ничего не было. Да, я поцеловал вас. И если честно… я бы сделал это снова. Но не сейчас. Сейчас вам нужно просто отдыхать и набираться сил. А всё остальное… оно никуда не денется. Когда поправитесь, я подарю вам столько поцелуев, сколько будет вашей душе угодно.
Она подняла на него взгляд, поймав в его глазах огонёк страсти. В низу живота непривычно заныло, а по телу прошла волна жара. Девушка накрылась с головой одеялом, полностью игнорируя полный желудок. Мама всегда запрещала ей ложиться после приёмов пищи. Но её сейчас рядом нет, зато есть граф Харрингтон, который волнует её бедное сердце, бешено отбивающее удары.
— Вы меня мучаете… — страдальчески выдавила она.
Он чуть улыбнулся, но ничего не ответил. Слегка отодвинул одеяло с её головы. Нежно поцеловал в румяную щеку. Потом налил ей чаю, добавил каплю молока, как она любила, и поставил чашку так, чтобы ей было удобно дотянуться.
— Пейте, — сказал он чуть тише. — А я посижу тут. Если захотите поговорить — поговорим. Если нет — будем молчать. Мне и этого достаточно.
И она пила чай, чувствуя, как тепло разливается по телу, как уходит та тяжесть, что сковывала её со вчерашнего дня, и как рядом с ним даже молчание становится уютным. А когда чашка опустела, она откинулась на подушки и закрыла глаза, но не потому, что снова накатывала слабость, а потому, что впервые за долгое время ей было спокойно.
Эдвард подождал, пока её дыхание станет ровным и глубоким, потом тихо встал, подобрал упавшую на кровать салфетку, аккуратно сложил её и положил на столик. Он не уходил. Просто пересел в кресло, чтобы быть рядом, но не мешать её сну. И пока она спала, он сидел и смотрел в окно, где осенний сад медленно просыпался под лучами солнца, и думал о том, что иногда самое сильное чувство проявляется тогда, когда его совсем не ждёшь.
Глава 11
Через пару дней Мириам наконец почувствовала, что силы вернулись — не все, не разом, а потихоньку, как возвращается свет в комнату, когда за окном медленно рассеивается туман. Она надела простое платье из мягкого льна, накинула на плечи лёгкую шаль — ту самую, которую Эдвард вчера сам аккуратно повесил на спинку стула, будто даже в этом простом жесте хотел сказать: «Пусть будет под рукой». И вышла в сад.
Утренний воздух был прохладным, но уже не колючим, как в тот день на утёсе, а ласковым. Сад будто радовался её возвращению: капли росы сверкали на листьях, как крошечные бриллианты, а запах влажной земли и увядающих роз казался особенно родным. Мириам шла по дорожке, осторожно ступая, и улыбалась каждому пустяку: тому, как смешно топорщится трава после дождя, тому, как воробей сердито чирикает на соседнюю ветку, будто ругает весь мир за ранний подъём.
У оранжереи она встретила мистера Беннета — садовника с лицом, изборождённым морщинами, как старая садовая дорожка, и с руками, грубыми от работы, но удивительно бережными, когда он касался цветов. Он как раз подрезал сухие стебли, но, завидев Мириам, тут же отложил секатор и поклонился, чуть наклонив голову:
— Доброе утро, мисс Мириам. Рад видеть вас в здравии. А то уж мы тут все перешёптывались, что сад без вас скучает.
Она рассмеялась — тихо, но искренне:
— Сад, мистер Беннет? Или вы сами?
Он хмыкнул, пряча улыбку в седой бороде:
— И сад, и я. Тут без женской руки всё как будто чуть не так цветёт.
Они немного поговорили о розах, о том, что зима уже подкрадывается, и о том, какие луковицы стоит посадить, чтобы весной сад встретил её буйным цветением. А потом Мириам будто невзначай спросила:
— А вы не видели графа? Мистер Беннет, вы ведь всё тут знаете… Говорят, он где;то с Остином.
Садовник кивнул, указывая рукой в сторону дальнего луга, где начинался небольшой лесок:
— Да, видел. Туда пошли. Остин всё уговаривал графа прогуляться. Вы не поверите, но тот быстро согласился.
Мириам улыбнулась, представляя эту картину, и, чуть помедлив, спросила:
— Расскажите про Остина, мистер Беннет. Про его семью. Я ведь почти ничего о них не знаю, а он столько раз выручал всех нас…
Мистер Беннет оперся на секатор, будто собирался рассказать долгую историю, и прищурился, глядя куда;то вдаль, туда, где солнце уже золотило верхушки деревьев.
— Семья Остина — это род старинный, хоть и не такой громкий, как у некоторых. Фамилия у них Бенсон. Отец, лорд Бенсон, человек спокойный, рассудительный, больше любит книги и карты, чем балы и приёмы. Говорят, в молодости он много путешествовал, привозил семена редких растений и даже пытался выращивать в их поместье чай — правда, чай у нас всё равно не прижился, но оранжерея у них до сих пор славится.
— А сёстры? — тихо спросила Мириам. — Остин говорил, что у него две младшие сестры…
— Ага, — кивнул мистер Беннет, и в его голосе появилась тёплая насмешливость, какая бывает, когда говорят о чьих;то шалостях. — Старшей, Алисии, уже почти шестнадцать — она вся в мать: любит порядок, музыку, вышивку и терпеть не может, когда в доме пыль. А младшей, Беатрис, всего десять, и она — огонь. То залезет на дерево, чтобы посмотреть, где гнездо у сойки, то принесёт в дом ежа, то уговорит конюха дать ей прокатиться на пони. Остин с ними вечно как с двумя ураганами справляется: то одну отчитывает, то другую вытаскивает из какой;нибудь передряги. Но любит их до безумия. И они его тоже.
Мириам слушала, улыбаясь, и чувствовала, как в груди становится теплее — от этих простых историй, от того, что рядом есть люди, которые не просто носят титулы, а живут настоящей, шумной, иногда неловкой жизнью. Она подумала, что наверняка Биатрис дружит с Оливией, они бы сошлись характерами, хотя возможно ещё мала для неё.
— Леди Бенсон общаются с дочерями господина Вуда? — поинтересовалась девушка.
—  Да, мисс Эртон. Они видятся на светских мероприятиях и на семейных праздниках. Вот на Рождество точно будет много народа в поместье. Соберутся все. Мисс Алисия восхищается леди Амелией. Она для неё пример для подражания. А леди Оливия частенько играет с мисс Биатрис. Кстати, Мириам, вы знали, что у графа Харрингтона день рождения за день до Рождества, 24 декабря?
— Нет, благодарю, что рассказали. Уже совсем скоро, — со всей этой суетой девушка совсем забыла про то, что у Эдварда тоже есть такой праздник. Она была приятно удивлена, что у него и у неё день рождения двадцать четвёртого числа. Нужно обязательно придумать для него подходящий подарок. Только что ему нравится? Мириам поймала себя на мысли, что его вкусов особо не знает, хотя он многое успел узнать о её желаниях. Может всё дело в том, что она много говорит, а он слушает, но сам ничего не рассказывает про себя. Ей необходимо расспросить всех накануне. Пусть для графа будет сюрприз.
— Но праздновать все собираются в Рождество.
— Немного печально, что у Эдварда нет отдельного дня для празднества. День рождения заслуживает того, чтобы праздновали его в свою дату.
— Граф Харрингтон сам так распорядился. Он давно не отмечает этот праздник.
Эдвард не любит свой день рождения? Но почему? Мириам не стала больше докучать мистеру Беннету и отвлекать его от дел. Чуть позже она всё;таки дошла до луга. Эдвард и Остин стояли у старого дуба, склонившись над чем;то на траве. Когда Мириам подошла ближе, Остин поднял голову, расплылся в широкой улыбке и тут же театрально прижал руку к груди:
— О, чудо! Сама леди Эртон, да ещё и на ногах! Эдвард, ты видел? Это лучшее событие недели!
Эдвард тут же выпрямился, и в его взгляде мгновенно вспыхнуло то самое беспокойство, которое теперь всегда появлялось при виде Мириам, — но тут же смягчилось, стоило ему увидеть её улыбку.
— Мириам… — начал он, будто хотел тут же развернуть её и отвести обратно в дом, укутать в плед и запретить даже думать о прогулках.
Но она подняла руку, останавливая его:
— Всё в порядке, честно. Просто хотела подышать. И увидеть вас.
Остин тут же подхватил:
— Вот! А мы тут занимаемся важным делом. Смотрите.
На траве лежала карта поместья — старая, с потёртыми краями, но очень подробная. Рядом были разложены камешки, палочки и даже пара сухих желудей.
— Мы планируем тайные тропы, — гордо объявил Остин. — Чтобы никто не догадался, где мы ходим. Вот тут, — он ткнул пальцем в угол карты, — можно пройти через заросли шиповника и выйти прямо к ручью. А тут — обходной путь мимо конюшен, чтобы не попадаться на глаза дворецкому.
Эдвард посмотрел на него с лёгкой укоризной, но в глазах у него плясали смешинки:
— Это не планирование, Остин. Это подготовка к побегу из дома.
— Ну а что? — пожал плечами тот. — Иногда хочется просто быть мальчишкой. Даже если тебе уже двадцать четыре.
Мириам присела на траву, стараясь не морщиться от лёгкой слабости, и вдруг заметила, что Эдвард тут же опустился рядом, но так, чтобы быть чуть позади, будто готов был подхватить её, если она покачнётся. Он незаметно подложил ей под спину свёрнутое пальто, чтобы ей было удобнее, и тихо спросил:
— Вам не холодно? Если хотите, я могу принести шаль. Или мы можем пойти в дом…
Она покачала головой, улыбаясь:
— Не надо. Здесь хорошо. И вы оба… вы делаете этот день хорошим.
Остин подмигнул:
— Значит, мы на верном пути. Ну что, Мириам, хотите стать нашим тайным агентом? Мы вам даже значок придумаем. Из желудя.
Она тихо рассмеялась, и этот смех был похож на первый тёплый луч солнца после долгой пасмурной недели.
А Эдвард, глядя на неё, вдруг тихо сказал:
— Пусть Остин придается ребячеству. А я прикажу подать нам чай или кофе, как вам угодно?
— Кофе я предпочитаю готовить сама, поэтому чай, пожалуйста, — ответила Мириам.
Остин пожелал то же самое с одной ложкой сахара.
Веранда выходила прямо в сад, и казалось, будто сам воздух здесь был другим — лёгким, напоённым запахом увядающих листьев, влажной земли и едва уловимой пряностью поздних астр. Чайный столик стоял в укромном уголке, укрытом от ветра резной решёткой, увитой пожелтевшим плющом. На нём — фарфоровый сервиз с тонким узором из золотых листьев, три чашки, молочник, сахарница с щипчиками и тарелка с тонкими ломтиками имбирного кекса, посыпанного корицей.
Дворецкий бесшумно расставил всё, поклонился и так же бесшумно исчез, оставив троицу наедине с тихим днём. Мириам села осторожно, будто ещё не до конца верила, что слабость отступила, но в её движениях уже чувствовалась прежняя лёгкость. Эдвард занял место рядом, чуть подавшись вперёд, чтобы быть ближе, если вдруг ей понадобится помощь — хотя он старался не показывать этого беспокойства, пряча его за привычными жестами: пододвинул ей чашку, налил чай ровно на две трети, добавил каплю молока.
Остин плюхнулся на стул напротив, вытянул ноги и блаженно вздохнул:
— Вот это я понимаю — настоящая жизнь. Не эти ваши светские приёмы, где нужно улыбаться так, будто тебе подарили именно тот подарок, который ты хотел, а не какую;нибудь бронзовую статуэтку, которую потом стыдно поставить на полку.
Мириам рассмеялась, прикрыв рот ладонью, и тут же потянулась к кексу:
— А что, вам правда дарили бронзовую статуэтку?
— Дважды! — театрально вздохнул Остин. — Один раз тётушка, второй — дальний кузен, который, кажется, скупает их оптом. Теперь у меня в комнате целая армия бронзовых всадников.
Эдвард покачал головой, но уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке:
— Ты сам виноват. Слишком охотно всем улыбаешься. Люди думают, что ты обрадуешься чему угодно.
— Так я и радуюсь! — возразил Остин, откусывая большой кусок кекса и тут же морщась от того, что он с морковью. — Ой… А этот кекс, кажется, решил отомстить мне за всех бронзовых всадников сразу.
Мириам хихикнула и подвинула к нему блюдце с ложкой:
— Возьмите немного сливок. Сразу станет мягче.
Он послушно взял, смешал кусочек кекса со сливками, попробовал и довольно зажмурился:
— Вы — гений, Мириам. Или просто ангел. Или и то, и другое.
Она снова покраснела, но теперь уже не от жара — от удовольствия, от того, как легко и просто было сидеть вот так втроём, когда никто не требовал от неё быть безупречной, когда можно было смеяться и делиться маленькими хитростями.
Эдвард налил себе чай, сделал глоток и, будто между прочим, заметил:
— Кстати, о светских приёмах. В середине ноября будет бал. В честь помолвки.
Слова повисли в воздухе, как первые снежинки, которые ещё не падают, а просто кружатся, проверяя, готовы ли к зиме. Мириам замерла с чашкой в руке, и на мгновение в её глазах мелькнуло то самое беспокойство, которое она так старательно прятала. Бал. Помолвка. Сотни глаз, оценивающих, сравнивающих, шепчущих.
— Я… — начала она, но голос чуть дрогнул, и она поспешила сделать глоток, чтобы скрыть это. — Я думала, мы не будем устраивать ничего пышного.
Эдвард тут же понял её тревогу и чуть наклонился вперёд, словно хотел сократить расстояние между ними:
— Мы и не будем. Это не будет бал ради бала. Это будет вечер, чтобы показать, что мы вместе. И чтобы те, кто нам дорог, могли разделить это с нами.
Остин, который до этого весело жевал кекс, вдруг стал серьёзнее — настолько, насколько вообще мог быть серьёзен Остин:
— Да уж, те, кто нам дорог и ещё парочка сливок общества. И я буду там. И если кто;то скажет что;то не то, я тут же предложу ему потанцевать со мной. А я танцую так, что после одного вальса любой сноб забудет, зачем пришёл.
Мириам не удержалась и тихо рассмеялась:
— Вы ужасны.
— Зато надёжен, — подмигнул он. — А ещё я могу быть вашей личной спасательной лодкой. Если станет слишком шумно или слишком ярко, просто посмотрите на меня. Я сделаю что;нибудь нелепое — подскользнусь на паркете или уроню бокал. И все сразу забудут про вас и начнут обсуждать меня.
Эдвард фыркнул, но в его взгляде читалось тихое «спасибо» другу за эту лёгкость, за то, что он умел снимать напряжение одним словом.
— Не надо ничего разбивать, — осуждающе, но с лёгкой ухмылкой сказал он. — Можно выйти из ситуации другими способами.
Мириам опустила глаза на чашку, где на поверхности чая дрожали золотые блики, и тихо спросила:
— А… что мне надеть? Я никогда не была на таком балу. То есть, была, конечно, но… не как невеста графа.
Эдвард чуть помедлил, будто подбирая слова, которые не прозвучали бы как приказ или требование:
— Наденьте то, в чём вы чувствуете себя собой. Не той, кем хотят вас видеть, а той, кто вы есть. Если это платье с вышивкой, которое вы носили в саду — пусть будет оно. Если что;то новое, блестящее, торжественное — пусть будет и это. Главное, чтобы вам было спокойно.
Остин кивнул, соглашаясь с этой простой мудрость.
— Спасибо, — тихо сказала девушка . — Мне этого… очень не хватало. Понимания, что я не должна быть идеальной. Но всё же я хочу, чтобы вам, Эдвард, не пришлось за меня краснеть. Как бы вы не потакали мне, я должна привыкать к новому статусу.
Эдвард накрыл её руку своей — не крепко, а едва касаясь, будто боялся спугнуть эту хрупкую уверенность:
— Вы и так идеальны. Потому, что умеете быть настоящей.
Остин шумно вздохнул, приложил ладонь ко лбу и театрально закатил глаза:
— Ну всё, сейчас я расплачусь. Вы оба делаете из меня сентиментального старика раньше времени.
Ещё один милый момент случился ближе к вечеру. Мириам сидела в библиотеке, листая старый альбом с гравюрами, когда Эдвард вошёл, неся поднос. На подносе был тёплый какао в фарфоровой чашке, ломтик яблочного пирога и маленькая тарелочка с вареньем.
— Я подумал, — сказал он, ставя поднос на столик рядом с ней, — что какао лучше всего пить там, где пахнет книгами. И где тихо.
Она подняла на него глаза, удивлённая и тронутая этой простой заботой:
— Вы сами его приготовили?
Он чуть нахмурился, будто она сказала что;то нелепое:
— Нет, но я проследил, чтобы его не сделали слишком горячим. И чтобы в пирог положили именно то варенье, которое вы любите — из чёрной смородины.
Мириам откусила кусочек, закрыла глаза от удовольствия и тихо вздохнула:
— Идеально.
Эдвард сел напротив, наблюдая за ней, и когда она, сама того не замечая, испачкала уголок губ каплей варенья, он не стал громко смеяться или делать вид, что не видит. Просто достал платок, аккуратно промокнул ей губы и, чуть склонив голову, сказал:
— Теперь идеально.
Она вспыхнула от того, как естественно и спокойно он это сделал — будто заботиться о ней было для него так же просто, как дышать.
— Спасибо, — тихо прошептала она. — За какао, за пирог… и за то, что вы так стараетесь для меня.
Он искренне улыбнулся.
— Для моей милой невесты что угодно, — произнес он с присущим ему очарованием, целуя её в губы — медленно, наслаждаясь моментом.
Дорога домой тянулась сквозь осенний лес, и казалось, будто деревья провожают его тихим шёпотом листвы. Остин сидел в экипаже, слегка откинувшись на мягкую обивку, но не чувствовал ни усталости, ни желания закрыть глаза. Внутри всё было слишком живым, слишком ярким — словно он проглотил солнечный луч, и тот теперь светился где;то под рёбрами, мешая ему быть прежним беззаботным парнем.
Сначала он улыбался своим мыслям, вспоминая, как Мириам смеется над его шутками. В этом смехе не было насмешки — только искренняя радость, лёгкая и тёплая, как пар от горячего кофе. Потом улыбка медленно сползла с его лица, потому что пришло осознание, тихое и неотвратимое: он начинает влюбляться в Мириам, в будущую жену его друга.
Не той мальчишеской влюблённостью, которая вспыхивает и гаснет за неделю, а чем;то более глубоким, почти тревожным. Он вдруг увидел её не как невесту Эдварда, не как ту, кого нужно оберегать и веселить, а как человека, рядом с которым хочется становиться лучше. Хочется быть тем, кто не только шутит и строит нелепые планы, а тем, кто может поддержать, если вдруг снова поднимется жар, тем, кто заметит, что она устала, прежде чем она сама это скажет.
Молодой человек провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть это понимание, вернуть себе привычную лёгкость. Но не получилось. Вместо этого перед глазами вставали мелочи: как она слушала про его сестёр и в её взгляде не было скуки, только искренний интерес; как она присела на траву, не боясь испачкать платье, потому что ей было важно быть с ними, а не казаться безупречной; как она смотрела на Эдварда — не с покорностью, а с той тихой преданностью, которая дороже любых клятв.
«Она уже выбрала», — тихо прошептал он себе, и от этих слов в груди что;то сжалось, но не от злости, а от горького, взрослого принятия. И в этом принятии не было обиды на Эдварда. Эдвард был его другом, и он видел, как тот меняется рядом с Мириам — становится мягче, человечнее, будто наконец сбрасывает тяжёлый панцирь графского достоинства. И Остин понимал: Мириам нужна именно такая опора — твёрдая, надёжная, готовая стоять между ней и всем миром. А он… он был другим. Он был тем, кто может быть для неё просто другом. Он всю жизнь живёт в свое удовольствие, не думая об ответственности. У него было не мало романов без обязательств. Меняться не поздно, но подвергать Мириам опасности он не желал.
Экипаж мягко покачивался, и этот ритм убаюкивал мысли, но не чувства. Остин выглянул в окно: солнце уже садилось, окрашивая поля в золотисто;медовые тона, и в этом свете всё казалось чуть более правильным, чуть менее болезненным. Он подумал о своих сёстрах — о том, как Алисия будет ворчать, что он опять вернулся поздно, а Беатрис тут же повиснет у него на шее, требуя рассказать какую;нибудь историю. И вдруг он понял, что в эту историю он не включит Мириам так, как раньше — не как забавную деталь дня, а как что;то важное, что нельзя ворошить словами, чтобы не спугнуть.
Он улыбнулся этой мысли — тихо, почти про себя. Пусть это чувство останется его маленьким секретом. Он будет хранить его не как обиду, а как дар: возможность видеть, как расцветает чужое счастье, и радоваться этому, даже если оно не про него.
Когда экипаж наконец подъехал к дому Бенсонов, Остин вышел, вдохнул прохладный вечерний воздух и на мгновение замер, прислушиваясь к тишине. В окнах уже горел свет, и из одного из них выглянула Беатрис — она тут же замахала руками, будто хотела допрыгнуть до него прямо оттуда. Алисия стояла чуть позади. Ветер чуть взлохматил её длинные прямые рыжие волосы, которые она безуспешно пыталась пригласить. Она сдержанно улыбалась приезду брата, но в её глазах тоже светилась радость.
— Ты опять задержался! — крикнула Беатрис, сбегая по ступеням и чуть не спотыкаясь о подол платья. — Мы думали, ты вообще не вернёшься!
Остин поймал её, прижал к себе на мгновение, чувствуя, как её тепло прогоняет ту самую странную грусть, которая подкралась к нему в дороге.
— Я вернулся, — тихо сказал он, улыбаясь и гладя её рыжие кудри, немного растрепывая их. — И привёз с собой хороший день.
Алисия подошла ближе, чуть нахмурившись, но в этом хмуром взгляде было столько заботы, что он невольно рассмеялся.
— Что;то ты сегодня тихий, — заметила она, слегка поджав губы. — Не заболел?
— Нет, — покачал он головой, всё ещё улыбаясь. — Просто… день был особенный.
И он не стал рассказывать им про Мириам. Не потому, что хотел скрыть, а потому, что некоторые чувства слишком хрупкие, чтобы облекать их в слова. Вместо этого он предложил:
— Давайте все вместе завтра поедем в деревню. Я куплю вам по пирожному, а потом мы можем покормить уток. И Беатрис может взять с собой того ежа, если он ещё не убежал.
Беатрис тут же запрыгала на месте, а Алисия, хоть и попыталась сохранить серьёзность, не удержалась и тоже улыбнулась.
— Ладно, — сказала она, чуть смягчившись. — Но только если ты расскажешь нам какую;нибудь историю. Про рыцарей или про пиратов. Или… про что хочешь.
Остин кивнул, чувствуя, как внутри снова становится спокойно. Его мир был здесь — в этом доме, с этими людьми, с их маленькими радостями и заботами. И пусть сердце на мгновение сбилось с привычного ритма из;за Мириам, он знал: это не сломает его. Наоборот, сделает внимательнее, добрее, лучше.
А ночью, когда дом затих и только ветер шептал что;то в трубах, Остин лежал в своей комнате, глядя в темноту, и тихо прошептал в пустоту:
— Пусть она будет счастлива. Этого достаточно.
И с этой мыслью он наконец уснул — спокойно, без тревог, зная, что завтра будет новый день, новые истории и новые поводы улыбаться.
Глава 12
Утро выдалось прозрачным и звонким, будто кто;то вымыл небо до хрустальной чистоты. Туман ещё цеплялся за края лугов, но солнце уже настойчиво пробивалось сквозь него, золотя крыши домов и превращая капли росы в россыпи мелких алмазов. Мириам, едва проснувшись, подошла к окну, вдохнула прохладу и вдруг улыбнулась — так, как улыбаются, когда впереди ждёт не обязанность, а маленькая радость.
— Эдвард, — тихо позвала она, оборачиваясь к нему; он сидел в кресле у камина, просматривая утреннюю газету, но, стоило ей произнести его имя, тут же отложил листы и посмотрел на неё с той внимательностью, которая согревала лучше любого пледа. — Давайте сегодня сходим в кофейню моей семьи. Туда, где отец варит кофе так, что даже хмурое утро становится добрым.
Он чуть приподнял бровь, будто взвешивал эту просьбу, и в его взгляде мелькнуло лёгкое сомнение — ведь граф не ходит по кофейням, как простые горожане. Но потом он увидел, как горят её глаза, и понял: для неё это не просто чашка кофе. Это кусочек её мира, который она хотела ему показать.
— Хорошо, — спокойно ответил он, складывая газету. — Я пойду с вами. Но с одним условием: если кто;то посмеет смотреть на вас не так, как следует, я тут же уведу вас обратно.
Мириам рассмеялась, легко и счастливо:
— Никто не посмеет. Там все свои.
Кофейня была уютной, с низкими потолками и окнами, за которыми всегда будто пряталась маленькая история. Деревянные балки потемнели от времени, но от этого помещение казалось только теплее. Столики стояли тесно, будто приглашали делиться секретами, а в воздухе витал густой аромат свежемолотого кофе, смешанный с запахом ванили и корицы.
Едва они переступили порог, разговоры стихли на мгновение — всего на долю секунды, но достаточно, чтобы почувствовать, какое событие произошло в этом маленьком мире. А потом лица озарились улыбками. Постоянные посетители, те самые, кто приходил сюда каждое утро, словно по негласной традиции, повставали со своих мест, кто;то поклонился Эдварду, кто;то просто кивнул с уважением, а большинство бросилось к Мириам — обнять, поздравить, шепнуть на ухо что;то тёплое и личное.
— Ну вот, дождались! — пробасил старый мистер Харви, поправляя жилет. — А я;то всё думал, когда же наш граф поймёт, что лучше нашей Мириам никого нет.
— Тише, тише, — смеялась Мириам, слегка раскрасневшись. — Ещё весь город услышит!
Мистер Эртон вышел из;за стойки, поклонился Эдварду с достоинством, но без подобострастия, и тут же повернулся к Мириам:
— Для тебя, Мириам, как всегда. А для графа Харрингтона… пусть будет тот же сорт, что и для тебя. Говорят, вкусы у влюблённых совпадают.
Эдвард чуть нахмурился, будто хотел возразить, что он не из тех, кто бросается словами, но потом просто кивнул:
— Пусть будет так.
Пока кофе готовился, миссис Бакер — изящная пожилая дама в тёмно;синем платье с кружевным воротником — подошла к Мириам и, взяв её за руки, посмотрела с тем самым по;доброму хитрым прищуром, который умел видеть больше, чем говорили вслух.
— Поздравляю, моя дорогая, — тихо произнесла она, чуть наклоняясь, чтобы никто больше не услышал. — Вы ухватили хорошего мужчину. Не из тех, кто рассыпается красивыми словами и исчезает с первым ветром. Из тех, кто остаётся. И по глазам его видно: он будет беречь вас, даже если придётся спорить с самой судьбой.
Мириам почувствовала, как к горлу подступает тёплый комок, и только кивнула, не доверяя голосу:
— Спасибо, миссис Бакер. Это… очень много для меня значит.
Дама чуть сжала её пальцы и, подмигнув, добавила:
— И не теряйте здесь себя. Пусть титул не отнимет у вас эту лёгкость. Договорились?
— Договорились, — прошептала Мириам.
А потом мистер Эртон подал им чашки — не на подносе, а лично, как делают для тех, кого по;настоящему рады видеть. К кофе прилагались кусочки голубичного пирога с шоколадным тестом: золотистая корочка хрустела, а внутри таилась сочная голубичная начинка, оттенённая горьковатым шоколадом. Мириам откусила кусочек и закрыла глаза от удовольствия:
— Вот это… это и есть счастье. Простое, домашнее, вкусное.
Эдвард попробовал, и на его лице появилось то редкое выражение, когда человек понимает, что мир может быть не только сложным и ответственным, но и удивительно простым.
— Неплохо, — сдержанно признал он, но в глазах плясали смешинки. — Даже очень неплохо.
После кофейни они отправились в ателье, где работала мама Мириам. Помещение было светлым, наполненным шелестом ткани, звоном иголок и тихими разговорами. Здесь пахло лавандой и крахмалом, а на стенах висели эскизы будущих платьев, будто маленькие обещания красоты.
Мама Мириам, увидев дочь, тут же подошла, обняла её, что было ей не свойственно, а потом, чуть отстранившись, с улыбкой посмотрела на Эдварда:
— Рада видеть вас снова, граф. И рада, что вы бережёте мою девочку.
— Я постараюсь, — серьёзно ответил он, и в этой простоте было столько искренности, что женщины в ателье переглянулись и мечтательно вздохнули.
И тут Мириам впервые почувствовала укол ревности — лёгкий, почти смешной, но настоящий. Она незаметно придвинулась ближе к Эдварду, чуть прижалась плечом к его рукаву, будто хотела сказать: «Он мой». Он тут же понял этот молчаливый жест, чуть наклонил голову и тихо, только для неё, прошептал:
— Не волнуйтесь. Я здесь только ради вас.
Одна из швей, молодая девушка с румяными щеками, не удержалась и тихо вздохнула:
— Какой же он… статный. И вежливый.
Другая, постарше, покачала головой, но в её глазах тоже светилось восхищение:
— Да уж, не каждый день к нам заходит настоящий граф.
Мириам хотела было что;то сказать, но Эдвард опередил её:
— Прошу, не делайте из меня диковинку. Я такой же человек, как и все. Просто с чуть более тяжёлой фамилией.
Женщины тут же смутились, покраснели, но улыбки не исчезли — напротив, стали теплее. А мама Мириам тихо рассмеялась:
— Видишь, дочка? Он ещё и скромный. Редкое сочетание.
Они посидели немного, поговорили о тканях, о новых фасонах, о том, как зима меняет вкусы людей — все хотят чего;то более уютного, мягкого, тёплого. Мириам помогала маме подбирать образцы, а Эдвард стоял рядом, не мешая, но и не отстраняясь, и время от времени делал короткие, точные замечания, которые показывали, что он умеет видеть детали.
Потом они зашли в пекарню к Эрику. Здесь всё было иначе: шумно, суетливо, с запахом свежего хлеба, который будто обнимал каждого, кто входил. Эрик, увидев их, на мгновение замер, будто не верил своим глазам, а потом расплылся в широкой, искренней улыбке:
— Мириам! И… граф. Рад видеть.
Он тут же сунул им в руки по тёплому рогалику с корицей, ещё дымящемуся, и добавил:
— Только быстро, пока не остыли. Иначе это уже совсем не то.
Девушка укусила, и сладость корицы, мягкость теста и лёгкая кислинка изюма слились во вкусе, который был похож на детство.
— Как же вкусно, — выдохнула она. — Ты делаешь их лучше всех.
Эрик чуть покраснел, но в его глазах читалась гордость:
— Стараюсь. Для хороших людей.
Эдвард, к удивлению Мириам, не стал держаться отстранённо. Он кивнул Эрику, как равному, и спокойно сказал:
— Вы делаете доброе дело. Хлеб — это основа. И если он хороший, значит, и мир вокруг чуть добрее.
Эрик на мгновение растерялся, будто не привык к таким словам от человека его круга, но потом кивнул, принимая эту похвалу как что;то важное.
— Спасибо, сэр.
К ним вышел из кладовой Алекс. Увидеть Мириам и Эдварда было неожиданностью. Юноша уронил пару коробок, одну из которых граф успел ухватить, ставя на стол.
— Доброго времени суток, граф, — с лёгким поклоном растеряно произнес он. — Здравствуй, Мириам.
Эрик строго покачал головой за его неуклюжесть, но ругать не стал.
— Граф, как поживает мисс Оливия? — с неподдельным интересом спросил Алекс. — Господин Вуд не отчитывал её после нашей прогулки с ней?
Эдвард не удивился тому, что этот юнец заинтересовался его милой кузиной. Они хорошо смотрелись в тот вечер, но граф не хотел бы, чтобы они в будущем были вместе. Оливия достойна богатого мужа. А что сможет ей дать младший сын пекаря? Правда зная её характер, он предполагал, что она может и сбежать из дома ради любви.
— Мы больше не виделись с того дня, но она писала письмо, спрашивая о вас.
— Правда?! — оживленно и радостно воскликнул парень.
— Да, она приглашает вас на прогулку в парке в эти выходные.
— Скажите, что я обязательно буду. Готов хоть весь день провести там, ожидая её.
Эрик демонстративно прокашлялся, напоминая брату о манерах.
— Хорошо, я передам ей, что вы приняли приглашение, — бросая добрый смешок, ответил Эдвард.
Ближе к вечеру они вернулись в поместье. Солнце уже садилось, окрашивая стены в тёплый медовый цвет, а тени становились длиннее и мягче. В доме их встретили привычные ритуалы: дворецкий принял пальто, горничная предложила чаю, но Мириам покачала головой:
— Нет, спасибо. Я хочу просто посидеть немного.
Они прошли в гостиную, где камин уже тихо потрескивал, разгоняя вечернюю прохладу. Мириам села на диван, поджав под себя ноги, а Эдвард опустился рядом, не слишком близко, но так, чтобы чувствовать её присутствие.
— Сегодня был хороший день, — тихо сказала она, глядя на огонь. — Простой. Без церемоний.
— Простой и уютный, — согласился он. — Но именно такие дни запоминаются лучше всего.
Она повернулась к нему, и в её взгляде было столько благодарности, что он невольно замер, будто боялся спугнуть это чувство.
— Спасибо, что пошли со мной, — прошептала она. — Что позволили мне показать вам мой мир.
Он взял её руку, осторожно, будто она была из тончайшего фарфора, и поднёс к губам, едва касаясь:
— Ваш мир… он тёплый. И в нём хочется быть.
Библиотека поместья в этот вечерний час казалась царством полутени и шёпотов. Высокие книжные шкафы, тёмные, отполированные десятилетиями, уходили вверх, почти сливаясь с потолком, где резные балки терялись в сумраке. Пламя свечи в руке Мириам бросало дрожащие золотые блики на корешки книг, выхватывая из темноты то позолоченную вязь названия, то потёртый кожаный переплёт. Воздух был густым от запаха старой бумаги, ванили и едва уловимой прохлады, которая пряталась в самых дальних углах комнаты.
Мириам остановилась у одного из шкафов — того, что стоял в укромной нише, подальше от камина. Ей хотелось чего;то нового, не из привычных томиков сентиментальных романов, а чего;то, что заставило бы сердце биться чуть быстрее: старинных путевых заметок, историй о дальних странах, легенд, в которых ночь была союзницей героев. Книга, которую она приметила, стояла высоко — так высоко, что даже встав на цыпочки, Мириам едва могла коснуться её кончиками пальцев. Она потянулась, чуть наклонившись вперёд, и в этот миг ощутила позади себя знакомое горячее дыхание.
А следом — бархатный смешок, тихий, но такой уверенный, что по спине пробежала сладкая дрожь.
— Вы словно пытаетесь приручить непокорную птицу, — прошептал Эдвард ей на ухо, и его голос прозвучал так близко, что Мириам на мгновение забыла, как дышать. — Она не даётся, потому что знает: у вас есть тот, кто достанет её без лишних усилий.
Она хотела обернуться, но не успела: он уже поднял руку и лёгким движением снял книгу с полки, будто это не требовало ни силы, ни усилий — только точности, присущей ему во всём. Но вместо того чтобы сразу отдать её, он задержал книгу на мгновение, словно давая Мириам прочувствовать эту близость.
Теперь она оказалась зажата между тяжёлым деревянным шкафом и его фигурой — твёрдой, надёжной, от которой веяло спокойствием и чем;то ещё, чем;то опасным и притягательным одновременно. И он не собирался отступать.
Мириам наконец повернулась, чуть задев плечом его сюртук, и встретилась с его взглядом. В нём бушевали те самые «чёртики», о которых она иногда думала с улыбкой, а сейчас они казались почти живыми: в глубине его глаз плясали искры, и в них было столько желания, столько игривой решимости, что у неё перехватило дыхание.
— Эдвард… — прошептала она, и голос её дрогнул. — А если кто;нибудь зайдёт? Дворецкий… или горничная…
Он чуть склонил голову, не сводя с неё взгляда, и тихо, уверенно произнёс:
— Никто не зайдёт. В это время все заняты своими делами. А библиотека — моё владение, и я знаю каждый её уголок. Здесь нас никто не потревожит.
И прежде чем она успела снова возразить, он чуть наклонился и коснулся губами её шеи — не резко, не грубо, а так, будто пробовал на вкус тишину этой комнаты, её смущение, её тепло. Лёгкий поцелуй, от которого по коже побежали мурашки, а сердце застучало где;то у самого горла.
Мириам закрыла глаза, чувствуя, как мир вокруг становится меньше, сжимается до этого уголка между шкафом и Эдвардом, до запаха кожи и воска, до его дыхания, которое теперь смешивалось с её собственным.
— Эдвард, — снова прошептала она, но теперь в этом слове не было упрёка, только просьба — и признание одновременно. — Это… это всё так ново для меня. Я боюсь сделать что;то не так.
Он чуть отстранился, но лишь настолько, чтобы видеть её лицо, и провёл большим пальцем по её скуле — мягко, почти невесомо.
— Вам не нужно ничего делать, — тихо сказал он. — Просто позвольте себе чувствовать. И если в какой;то момент станет слишком… скажите. Я тут же остановлюсь. Обещаю.
Но она не сказала «стоп». Вместо этого, когда он снова склонился к её шее, Мириам чуть приподняла подбородок, открывая ему эту тонкую, уязвимую линию, и сама придвинулась чуть ближе, будто хотела сказать: «Я доверяю тебе».
Его губы скользнули по коже, оставляя за собой след из крошечных искр, и в каждом этом прикосновении было столько нежности, что она вдруг поняла: это не просто страсть. Это способ сказать «ты важна» без слов, способом, который был понятен даже в тишине.
— Вы такая смелая, моя леди — прошептал он, на мгновение отрываясь, чтобы посмотреть на неё.
Мириам улыбнулась — робко, но искренне, Эдвард на мгновение замер, будто хотел навсегда запомнить этот миг.
— Я учусь быть смелой, — призналась она. — Рядом с вами. Потому что вы делаете так, что мне не страшно ошибаться.
Он снова притянул её к себе, но теперь уже не так близко, чтобы она чувствовала себя загнанной в угол, а ровно настолько, чтобы она ощущала его тепло и знала: он здесь, он не исчезнет.
— Тогда будем учиться вместе, — тихо сказал он, снова касаясь губами её шеи, но на этот раз чуть ниже, там, где под тонкой кожей бился быстрый, неровный пульс. — Я буду рядом. И буду показывать вам, что не всё в этом мире нужно делать по правилам, чему научили меня вы. Иногда достаточно просто чувствовать.
Мириам положила ладонь ему на грудь, чувствуя, как под тканью бьётся его сердце — так же быстро, так же неровно, как и её собственное. И это простое совпадение ритмов вдруг успокоило её больше любых слов. Она чуть наклонила голову и, осмелев, коснулась губами его щеки — сначала едва ощутимо, потом чуть увереннее, будто проверяя, насколько далеко может зайти эта новая смелость.
Эдвард тихо выдохнул, и в этом выдохе восхищение этой девушкой. Мириам снова улыбнулась — уже не робко, а с тихой радостью, которая рождалась где;то глубоко внутри.
— Видите? — прошептал он, чуть отстраняясь, чтобы снова посмотреть на неё, и в его взгляде теперь не было ни «чёртиков», ни насмешки — только чистое, глубокое чувство. — Вы делаете успехи.
Она кивнула, всё ещё не убирая ладонь с его груди, и вдруг рассмеялась — тихо, счастливо, будто сбросила с себя невидимую тяжесть.
— Наверное, я и правда учусь, — призналась она, чуть склонив голову. — Но книгу вы мне всё;таки отдайте. Иначе я так и буду стоять тут, забыв обо всём на свете.
Эдвард рассмеялся — негромко, но так искренне, что этот смех, казалось, разогнал последние тени в библиотеке. Он протянул ей книгу, и когда её пальцы коснулись его руки, он на мгновение задержал её ладонь, словно хотел удержать этот миг чуть дольше.
— Держите, — сказал он, и в его голосе звучала та самая нежность, которую она так любила. — Надеюсь, вам она понравится. Потом поделитесь впечатлениями.
— Вам будет интересно слушать моё мнение о книге?
— Конечно, я с удовольствием буду слушать ваш голос всю свою жизнь и обсуждать с вами всё, что угодно.
Глава 13
Наступил день бала. Ещё до рассвета в поместье забегали горничные, шурша юбками и тихо переговариваясь; дворецкий проверял каждую деталь: от блеска серебряных подсвечников до того, ровно ли стоят вазы с поздними хризантемами. В воздухе витал запах воска, свежих цветов и едва уловимой паники — не тревожной, а радостной, праздничной.
Мириам проснулась рано. Окно её комнаты было распахнуто, и прохладный ноябрьский воздух касался кожи, прогоняя остатки сонной вялости. Она долго стояла у окна, глядя, как первые лучи солнца золотят крыши и дорожки, как туман медленно сползает с лугов, обнажая очертания деревьев. Сегодня всё должно было быть иначе — не просто красиво, а правильно.
К ней вошла горничная с подносом: на нём был горячий шоколад в тонком фарфоровом бокале, крошечный круассан и записка от Эдварда, перевязанная тёмно;синей лентой. «Сегодня вы будете самой прекрасной. Но даже если платье окажется не тем, а причёска распадётся, я всё равно буду смотреть только на вас», — прочитала она, и от этих простых слов на душе стало спокойно.
Подготовка к балу шла как маленький ритуал. Сначала пришла мадам Легран — портниха, которая знала о платьях всё, что только можно знать. Платье для Мириам было сшито из тёмно;изумрудного бархата. Юбка мягко ложилась волнами, не сковывая движений, а рукава, чуть присборенные у плеча, открывали тонкую линию шеи. Когда девушка надела его и встала перед зеркалом, мадам Легран тихо вздохнула:
— Вы словно сошли со страниц старинной баллады. Не слишком яркая, не слишком строгая — а именно такая, какой должна быть невеста графа.
Потом пришла парикмахерша, и над причёской колдовали втроём: локоны укладывали так, чтобы они казались небрежными, но держались весь вечер; в волосы вплели тонкую изумрудную ленту и несколько маленьких жемчужин, похожих на капли росы.
Когда Мириам наконец вышла в коридор, Эдвард уже ждал её внизу, у лестницы. Он был в строгом фраке, с безупречно завязанным темно-коричневым галстуком, но в его глазах не было ни холодности, ни отстранённости, которые иногда появлялись, когда он вспоминал о своём титуле. Он смотрел на неё так, будто видел перед собой ангела сошедшего с небес.
— Вы… — начал он и запнулся, будто слова не поспевали за чувствами. — Вы прекрасны, Мириам. Нет на свете таких слов, чтобы описать все мои чувства, что я испытываю к вам.
Она смущённо улыбнулась:
— Сегодня важный день для нас с вами. Я безумно волнуюсь, что сделаю что-то не так.
— Не думайте об этом так серьёзно. Я хочу, чтобы вам на балу было хорошо и легко дышалось.
Бальная зала была украшена так, что даже самые искушённые гости замирали на пороге. Хрустальные люстры горели сотнями свечей, и их свет дробился в гранях, рассыпаясь по залу золотыми искрами. По периметру стояли высокие вазы с тёмно;бордовыми розами и веточками эвкалипта — их пряный аромат смешивался с запахом воска и полированного дерева. На возвышении играл оркестр, и первые ноты вальса уже кружились в воздухе, словно приглашая всех стать частью этого вечера.
Гости прибывали в экипажах, шуршали платьями, кланялись, обменивались любезностями. Мириам и Эдвард встречали их у входа, и она старалась улыбаться каждому, даже тем, чьи взгляды были чуть более пристальными, чуть более оценивающими.
Вскоре она заметила Амелию — старшую дочь Теодора, известную балерину, о выступлениях которой шептались в лучших салонах столицы. Амелия двигалась по залу так, словно всё ещё слышала музыку последнего спектакля: её шаги были лёгкими, почти скользящими, а осанка — такой прямой, будто невидимая нить тянула её вверх, к самому потолку. На ней было платье цвета слоновой кости, с драпировками, подчёркивающими гибкость её фигуры, а в волосах — тонкая диадема с жемчужинами, которая мерцала при каждом повороте головы.
Мириам подошла к ней первой. Мисс Вуд слегка склонила голову в поклоне:
— Мисс Эртон, я рада вас видеть снова. Вы настоящий бриллиант этого вечера.
— Благодарю, мисс Вуд. Я счастлива, что вы приняли наше приглашение на бал в честь помолвки. Честно говоря, мне очень хотелось ещё ранее с вами побеседовать за чашечкой чая, но Эдвард говорил, вы постоянно заняты балетом.
— Это так. Но я бы с удовольствием приняла ваше приглашение. Для вас у меня всегда найдётся время.
Амелия чуть наклонилась и прошептала:
— Знаете, я так рада за вас. Эдвард… он будто создан, чтобы стоять рядом с вами. Спокойный, надёжный, и при этом… в нём столько тепла, если знаешь, где искать.
Мириам улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается благодарность:
— Спасибо. Мне сегодня это очень важно слышать такие слова.
Вечер набирал обороты. Танцевали, смеялись, пили шампанское, которое искрилось в бокалах, как маленькие звёзды. Остин, как и обещал, был тем самым человеком, который умел сделать любой вечер веселее. Он танцевал с каждой дамой, успевал пошутить, поднести бокал и при этом ни разу не выглядел легкомысленным — скорее, он был тем, кто не позволял напряжению осесть в зале, как пыль на старых книгах.
И вот он подошёл к Амелии, слегка поклонился, хотя в этом поклоне было столько озорства, что она манерно скрыла улыбку веером:
— Мисс Амелия, позвольте мне украсть вас на один танец. Обещаю, я не наступлю вам на ногу больше двух раз.
Она приподняла бровь, изображая строгость, но в глазах плясали смешинки:
— Остин, вы безнадёжны. Но, возможно, именно поэтому с вами и хочется танцевать.
— Именно поэтому, — подмигнул он. — Ну же, не заставляйте меня умолять.
Они вышли на паркет, и вальс подхватил их. Амелия вела танец с той безупречной лёгкостью, которая даётся годами изнурительных репетиций, а Остин, хоть и не был мастером бальных па, двигался с такой искренней радостью, что никто не замечал его ошибок. Они кружились, смеялись, и казалось, что в этот момент весь зал улыбается вместе с ними.
Мириам подметила, что рядом с Остином ледяной фамильный взгляд Амелии тает под его теплым смехом и улыбкой. Но мисс Вуд не позволяла себе терять голову рядом с юным покорителем женских сердец и держалась сдержанно.
Не все смотрели на Мириам с теплом. В одном из укромных уголков, возле высоких ваз с цветами, стояли три молодые дамы из известных семей — они говорили тихо, но достаточно отчётливо, чтобы слова долетали до тех, кто хотел их услышать.
— Говорят, она совсем не из нашего круга, — протянула одна, чуть приподняв бровь. — И держится так… просто. Будто не понимает, куда попала.
— А граф… — добавила вторая, понизив голос до шёпота, в котором было больше яда, чем искреннего беспокойства. — Он ведь мог выбрать кого угодно. Кого;то с безупречной родословной, с манерами…
Третья лишь усмехнулась, поправляя перчатку:
— Возможно, он просто устал от безупречности. Но общество этого не забудет. И ей придётся каждый день доказывать, что она достойна.
Мириам как раз проходила мимо, держа в руке бокал с морсом, и эти слова ударили не громко, а тонко, как остриё иглы. Она замерла на мгновение, чувствуя, как холод пробежал по спине, а пальцы чуть крепче сжали ножку бокала. Ей хотелось убежать, спрятаться, стать невидимой. Но прежде чем она успела сделать шаг в сторону, за её спиной раздался спокойный, чуть ледяной голос Эдварда:
— Доказывать ничего не нужно, леди. Достаточно просто быть собой. А моя невеста — именно такая, какой ей и следует быть.
Он появился так тихо, что казалось, будто он всегда стоял там, просто ждал момента, чтобы заговорить. Его взгляд скользнул по дамам, и в нём не было гнева — только та спокойная непреклонность, которая бывает у людей, привыкших нести ответственность и не терпящих несправедливости.
Дамы тут же побледнели, а потом попытались улыбнуться, перевести всё в шутку:
— О, граф, мы вовсе не хотели никого обидеть! Просто… обсуждали, какое красивое у мисс Мириам платье!
— Платье действительно красивое, — холодно согласился Эдвард. — Но я предпочёл бы, чтобы вы обсуждали его не за спиной у хозяйки вечера.
Одна из них нервно сжала веер, другая опустила глаза, а третья попыталась что;то сказать, но он остановил её лёгким движением руки — не грубо, но так, что возражать стало невозможно.
— Я не люблю сплетен, леди. И не позволю их в своём доме. Если вам нечего сказать приятного, лучше промолчите. А если хотите быть частью этого вечера — будьте добры, проявите уважение.
Они поклонились, пробормотали извинения и поспешили отойти, будто боялись, что один его взгляд превратит их в тень. Эдвард повернулся к Мириам, и вся его холодность тут же растаяла, сменившись тихой заботой:
— Вы в порядке?
Она кивнула, хотя внутри всё ещё дрожало:
— Да. Просто… иногда слова ранят сильнее, чем можно подумать.
Он чуть наклонился и тихо, только для неё, сказал:
— Слова этих людей ничего не значат. Они боятся того, чего не понимают. А я понимаю вас и принимаю.
Она улыбнулась, и эта улыбка была не показной, а настоящей — той, что рождается, когда знаешь, что рядом есть кто;то, кто не даст в обиду.
Позже, когда вечер уже переливался через середину и усталость начала тихо шептать о себе, Мириам стояла у окна, вдыхая прохладу, которая проникала сквозь стекло. К ней подошёл Остин, слегка взъерошенный, с бокалом шампанского в руке:
— Ну вот, я выполнил обещание. Ни разу не наступил мисс Амелии на ногу. Почти.
Мириам рассмеялась:
— Значит, вечер удался.
— У нас ещё куча времени, — подмигнул он. — Сейчас будет медленный танец. И я приглашаю вас.
Она согласилась, предполагая, что Эдвард будет не против одного танца с его другом, и они закружились по краю зала, не стремясь быть в центре внимания, а просто наслаждаясь моментом. Потом Остин проводил её к Эдварду, который ждал неподалёку, и, слегка поклонившись, прошептал:
— Теперь ваша очередь. Берегите её. Даже от тех, кто прячется за улыбками.
Эдвард кивнул, принимая эту негласную клятву, и взял Мириам за руку. Они вышли на паркет, и первый аккорд вальса подхватил их, сплёл их движения в один ритм. Она положила голову ему на плечо, чувствуя, как уходит напряжение, как мир становится проще и яснее.
— Сегодня вы держитесь превосходно, как хозяйка поместья…  — тихо сказал он, чуть наклонившись к её уху. — и моего сердца, которое вы плените.
— Сегодня мне было на кого опереться, — ответила она, улыбаясь. — Ваша любовь даёт мне сил.
И в этом признании было всё: и благодарность, и любовь, и понимание, что впереди их ждёт не только блеск балов, но и тихие вечера, и споры, и смех, и моменты, когда один взгляд способен прогнать любую тень.
Бал продолжался, свечи горели, музыка лилась, а в центре зала кружились двое, для которых этот вечер стал ещё одним совместным воспоминанием.
Когда часы пробили десять, оркестр вдруг будто выдохнул всю прежнюю весёлую суету и заиграл ту самую мелодию — глубокую, тягучую, словно сотканную из бархата и лунного света. Это был их танец — главный, тот, ради которого зал затих, а свечи, казалось, стали гореть чуть мягче, чтобы не слепить глаза свидетелям чего;то очень личного, показанного на виду у всех.
Мириам стояла рядом с Эдвардом, чувствуя, как под ладонью ткань его фрака чуть холодит кожу, а пульс у него бьётся ровно, спокойно — и это спокойствие передавалось ей. Он чуть наклонил голову, протянул руку, в этом жесте было приглашение: «Пойдёмте со мной».
Они вышли на паркет, и зал словно отодвинулся, стал фоном. Мириам не думала о шагах, не считала такты — она просто слушала его дыхание, чувствовала его руку на своей талии, лёгкое давление, которое говорило: «Я держу». Эдвард вёл уверенно, но не властно; он будто подстраивался под её ритм, позволяя ей быть не тенью графа, а равной спутницей. Их движения сливались, как две реки, что долго текли рядом и наконец нашли место, где можно стать одним потоком.
Вокруг кружились другие пары, но для них существовали только музыка, шаг и тишина между фразами, которую не нужно было заполнять словами. Лишь однажды Эдвард чуть наклонился и тихо, так, чтобы слышала только она, произнёс:
— Вы танцуете так, будто не боитесь ошибиться. Это редкое мужество.
Мириам улыбнулась, чуть приподняв подбородок:
— Потому что я знаю: если я оступлюсь, вы не дадите мне упасть.
И он ответил ей взглядом, в котором было больше, чем любые клятвы.
Позже, когда зал стал казаться слишком тёплым от дыхания сотен людей и запаха цветов, Мириам тихо призналась:
— Мне хочется немного воздуха. Просто постоять и посмотреть на звёзды.
Эдвард тут же кивнул, будто ждал этой просьбы:
— Тогда пойдёмте. Если хотите можно прогуляться вместе с Остином и Амелией. Они как раз вон там стоят скучают.
Он подозвал их, и через несколько минут они уже шли по мраморным ступеням, минуя ряды карет, мимо спящих фонарей, туда, где сад становился темнее, а небо — ближе.
Дорожка была присыпана мелким гравием, и он тихо хрустел под шагами. Фонари у крыльца остались позади, и теперь их освещал только лунный свет, холодный и чистый, и редкие звёзды, пробивавшиеся сквозь ноябрьскую дымку. Амелия, привыкшая к сцене и яркому свету рампы, шла чуть впереди, словно проверяла, безопасно ли, и её шаги были почти бесшумными. Остин, напротив, нарочно шагал чуть громче, будто хотел напомнить, что он здесь, что он не даст никому испугаться темноты.
— Знаете, — вдруг сказала Амелия, останавливаясь у кованой решётки, за которой начинался зимний сад, — когда я танцую, я всегда считаю не такты, а вдохи. Если я сбиваюсь со счёта вдохов, значит, я потеряла себя в танце.
Мириам остановилась рядом, оперлась на решётку и улыбнулась:
— Это так… трогательно. Вы всегда будто держите невидимую нить.
Амелия пожала плечами, но в её улыбке мелькнуло что;то уязвимое:
— Иногда эта нить рвётся. И тогда я боюсь, что не смогу её снова поймать.
Остин, который до этого делал вид, что разглядывает звёзды, вдруг подошёл ближе и сказал неожиданно серьёзно:
— Если нить порвётся, я помогу её найти, мисс Вуд. Или дам новую. Главное — чтобы вы снова могли танцевать.
Амелия тихо выдохнуло, засматриваясь на него чуть дольше обычного своими голубыми глазами, что даже луна будто стала чуть ярче. Она привыкла слышать восхищения её творчеством, но от мистера Бенсона эти слова звучали для неё особенно.
Эдвард стоял чуть в стороне, наблюдая за ними, и Мириам подошла к нему, придвинувшись плечом, не слишком близко, но ровно настолько, чтобы чувствовать его тепло.
— Как вы это делаете? — тихо спросила она. — Как вы умеете быть таким… разным? С ними — спокойным защитником, верным другом, заботливым кузеном, со мной — тем, кто заставляет меня не бояться собственных шагов, тем, кто вынуждает сердце биться чаще, а с гостями — справедливым хозяином, который никого не обидит.
Он чуть склонил голову, будто взвешивал слова:
— Я не делаю ничего особенного. Просто помню, что люди боятся не силы, а равнодушия. А я не хочу быть равнодушным ни к кому из вас.
Она хотела сказать что;то ещё, но Остин хлопнул в ладоши, чуть громче, чем требовалось, и хитро подмигнул:
— А теперь — игра. Правило простое: каждый говорит один факт о себе, такой, о котором никто не знает. И без героических подвигов и блестящих достижений. Только то, что делает нас… настоящими.
— Вы первый, — тут же подхватила Амелия.
Остин театрально закатил глаза:
— Ладно. Но не смейтесь. Когда мне было десять, я пытался научить ежа танцевать вальс. У меня был маленький барабан, я стучал, а он просто сворачивался в клубок и фыркал. Я был уверен, что ему не хватает ритма.
Мириам рассмеялась, прикрыв рот ладонью, но смех был добрым, без насмешки:
— Это… так на вас похоже, Остин.
Почему-то девушка была уверена в том, что он не договаривает про себя.
— Именно, — гордо кивнул Остин. — А теперь вы, Мириам.
Она на мгновение задумалась, глядя на тёмную листву, будто искала в ней нужные слова.
— Когда я была маленькой, я собирала «сокровища» в жестяную коробочку: перо, которое, как мне казалось, обронил ангел, пуговицу от старого пальто тётушки, камешек с дырочкой… Я верила, что если сложить их вместе, они образуют заклинание, которое защитит всех, кого я люблю. Я до сих пор храню эту коробочку. Не потому что верю в заклинание, а потому что в ней — все мои первые попытки любить.
Тишина после её слов была не неловкой, а уважительной, словно каждый из них на мгновение прикоснулся к чему;то очень хрупкому. Эдвард чуть наклонил голову и тихо сказал:
— Мириам, вы слишком добрая для этого грешного мира.  Как же я хочу сохранить его в ваших глазах таким, каким вы видите его. Но боюсь, что это невозможно.
Амелия посмотрела на Мириам долгим взглядом, в котором читалось: «Спасибо, что поделилась этим». И потом, чуть помедлив, сказала:
— Мой секрет… Когда я стою за кулисами и жду своего выхода, я шепчу одну и ту же фразу: «Пусть сегодня я буду не лучше всех, а честнее всех». Иногда это единственное, что не даёт мне упасть.
Наступила очередь Эдварда. Он не спешил, будто примерял слова, прежде чем выпустить их на волю.
— Когда я был мальчишкой, я боялся темноты. Не чудовищ, а самой тишины, которая наступает, когда гасят свечи. И я прятал под подушку маленький кусочек зеркала. Мне казалось, что если в комнате есть хоть одно отражение света, тьма не сможет меня достать. Я давно не прячу зеркало, но до сих пор оставляю в спальне хотя бы одну свечу. На всякий случай.
Мириам посмотрела на него с такой нежностью, что он чуть нахмурился, будто хотел спрятаться от этого взгляда, но она тихо сказала:
— Спасибо, что рассказали. Теперь я знаю, почему вы всегда оставляете свет.
Остин вздохнул, прислонился плечом к решётке и пробормотал:
— Вот теперь мы все стали чуть уязвимее. И чуть ближе.
— Да, — тихо согласилась Мириам. — И это хорошо.
Они ещё немного постояли, слушая, как ветер шелестит сухими листьями, как где;то далеко кричит сова, как город за пределами сада живёт своей ночной жизнью. Потом Амелия предложила:
— Давайте вернёмся.
Они пошли обратно, не спеша, не разрывая круга, который сами для себя создали.
Последние аккорды музыки растаяли в воздухе, словно дым от догоревшей свечи, и бальный зал, ещё недавно полный света и движения, начал медленно сдавать свои позиции тишине. Гости, шурша шлейфами и поправляя фраки, прощались, рассыпая любезности, будто мелкие золотые монеты — щедро, но без прежней горячности. Мириам стояла у дверей, улыбаясь, кивая, отвечая на благодарности, и только пальцы, крепко сжимавшие веер, выдавали, как сильно она устала.
Когда за последним экипажем закрылись ворота, она наконец-то позволила себе глубоко, с облегчением выдохнуть — будто сбросила с плеч невидимый, но тяжёлый плащ. Ноги, измученные долгими танцами на каблуках, ныли так, что каждый шаг отдавался тупой болью в икрах и ступнях. Она едва сдерживалась, чтобы не снять туфли прямо в коридоре, но гордость и привычка держать осанку до последней минуты не позволяли ей этого сделать.
— Пожалуйста, — тихо попросила она подошедшую служанку, и голос её прозвучал чуть хрипловато от усталости, — наполните ванну. И добавьте туда лавандовое масло — пусть вода будет тёплой, но не горячей. И… если можно, принесите чашку мятного чая.
Служанка кивнула, привычно сдержанно, но в её глазах мелькнуло сочувствие. Правда она не знала, каково это — стоять на каблуках весь вечер, улыбаться и делать вид, что не чувствуешь, как каждый шаг даётся всё тяжелее.
Мириам поднялась по лестнице, держась за перила, и каждый пролёт казался ей чуть длиннее обычного. В своей комнате она наконец скинула туфли, и это простое движение принесло почти болезненное облегчение. Она опустилась на край кровати, закрыла глаза и на мгновение позволила себе просто быть — без титулов, без улыбок для гостей, без необходимости быть безупречной.
Тем временем Эдвард, проводив последних важных гостей, вернулся в дом и почти сразу был перехвачен Теодором.
— Эдвард, — сказал Теодор, чуть наклонив голову, — у меня к вам есть один разговор. Не о делах поместья и не о светских новостях. О будущем. О том, что будет после сегодняшнего вечера.
Эдвард чуть приподнял бровь, но кивнул:
— Я вас слушаю.
Они ушли в кабинет, где пахло старой кожей, табаком и книгами, и закрыли за собой дверь. За этим разговором стояла не просто вежливость — за ним стояла ответственность: Теодор хотел убедиться, что граф Харрингтон уже планирует свадьбу.
В это время в малой гостиной, куда редко заглядывали слуги и куда почти никто из гостей не доходил, Остин и Амелия устроились у камина. Огонь тихо потрескивал, бросая тёплые отсветы на паркет и на их лица, и здесь, вдали от блеска люстр и шёпота сплетен, можно было наконец говорить спокойно.
Амелия сидела, поджав одну ногу, и смотрела на пламя так, будто в нём прятались ответы на все вопросы. Остин, напротив, ёрзал, будто не мог найти удобного положения, и то и дело поправлял манжеты. Она была так грациозна и изящна даже в этой непринуждённой позе.
— Вы спрашивали про моих сестёр, — вдруг сказал он, не глядя на неё, а будто обращаясь к огню. — Они с сегодняшнего дня гостят у тётушки в соседней деревне. И знаете, что самое смешное? Они обычно оттуда пишут мне письма каждую неделю, и в каждом — по списку из трёх вещей, которые я обязан привезти, когда приеду. В прошлый раз у Биатрис это были: шёлковая лента, жестяной свисток и… таинственный камень с другой планеты. Его было трудно отыскать.
Амелия тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью:
— Это так похоже на детей. Они собирают мир по кусочкам, не задумываясь, зачем им этот кусочек.
— Именно, — кивнул Остин. — И я каждый раз привожу. Потому что для них это не просто вещи. Это доказательство, что я помню. Что я думаю о них, даже когда я здесь, в городе, среди всех этих балов и разговоров.
Амелия чуть наклонила голову, и в её взгляде было столько тепла, что Остин на мгновение смутился, будто сказал слишком много.
— Спасибо, что вы такой, — тихо сказала она. — Иногда кажется, что взрослые не имеют права быть такими… простыми. Что нужно всё время быть серьёзными, собранными, безупречными. А вы напоминаете, что можно быть и лёгким.
Он пожал плечами, но улыбнулся:
— Просто я не хочу забывать, как это — верить, что нужно радоваться этой жизни.
Мириам, сидя в ванне, чувствовала, как тёплая вода медленно забирает боль, как расслабляются напряжённые мышцы, как уходит тяжесть, копившаяся весь вечер. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором мелькали обрывки вечера: смех Амелии, взгляд Эдварда, когда он выходил на паркет, неловкий поклон молодого виконта, который чуть не запутался в собственном фраке, тихий шёпот Остина, когда он подбадривал тех, кто стеснялся танцевать.
Чай стоял на столике рядом, и она сделала маленький глоток — мята пахла домом, покоем, тем временем, когда можно наконец выдохнуть.
Когда она вышла из ванной, завернувшись в тёплый халат, в комнате уже горела одна свеча, отбрасывая мягкий круг света на ковёр. Мириам подошла к окну и посмотрела на тёмный сад, на дорожки, по которым они гуляли совсем недавно, на решётку, у которой стояли и делились своими маленькими тайнами.
Она улыбнулась, сама не зная почему, и прошептала в тишину комнаты:
— Сегодня был хороший день.
И где-то в глубине дома, в кабинете, Эдвард, прощаясь с Теодором, тихо сказал:
— Свадьба будет безупречной. Я обо всём позабочусь.
Теодор кивнул, и в этом кивке было одобрение.
А в гостиной Остин всё ещё рассказывал Амелии про своих сестёр, про то, как Биатрис прячет «сокровища» под половицами, про то, как по утрам бегает по росистой траве босиком, и Амелия слушала, улыбаясь, и думала о том, что иногда самое ценное в людях — это не их сила и не их безупречность, а их способность помнить о мелочах. Но когда речь заходила о Алисии, она печалилась, что девушка хочет быть похожа на неё. Это совершенно ей не льстило. Её собранность и ответственность это то, чего бы хотела избежать, жить проще. Но ей не позволено. За неё давно выбрали её путь. Тернистый. Мир балета, где любая ошибка карается. Но с близкими ей людьми Амелия могла забывать все свои обязанности и дышать полной грудью.
Ночь опускалась на поместье, укрывая его, как мягким пледом, и в этой тишине было слышно, как затихает день, как наступает время, когда можно просто быть собой, не стараясь быть кем;то ещё.
Глава 14
Зима явилась в город без предупреждения, словно капризная гостья, решившая перекроить весь пейзаж по собственному вкусу. Ещё накануне аллеи парка хранили под собой бурую россыпь опавших листьев, а наутро их укрыло плотным белым одеялом, искрившимся в первых лучах низкого зимнего солнца. Воздух был пронзительно чист и холоден — такой, что каждое слово, сорвавшись с губ, повисало в воздухе крошечным облачком.
Алекс шёл по заснеженной аллее, подняв воротник пальто и пряча ладони в карманы, будто пытался сберечь остатки тепла. Он не любил зиму. Мороз, не щадящий никого сковывал тело. Был большой риск заболеть. Их с Эриком мама была болезненной. Он переживал каждый год после одного случая, когда врачи еле успели спасти её от лихорадке. Но что;то всё же привело его сюда, в этот парк, где в детстве он строил нелепые укрытия из веток и кормил белок крошками от булочки. Снег скрипел под сапогами, и этот хруст был единственным звуком, нарушавшим покой, пока он не заметил её.
Оливия стояла у кованой ограды, чуть склонив голову, и смотрела на замёрзший пруд так, будто пыталась прочесть в ледяном узоре чью;то давнюю, почти забытую историю. На ней было тёмно;зелёное пальто с меховым воротником, а на голове — шапочка с маленьким помпоном, который придавал её облику неожиданную трогательность. Она не замечала Алекса, и он на мгновение замер, не желая спугнуть эту тихую минуту.
— Говорят, лёд умеет хранить голоса, — вдруг произнесла она, не оборачиваясь. — Если прислушаться, можно услышать, как кто;то смеётся или шепчет что;то важное. А я боюсь услышать то, что лучше забыть.
Алекс смущённо улыбнулся, засмотревшись на её светлые ресницы, покрытые инеем, и подошёл ближе, стараясь ступать бесшумно, чтобы не нарушить хрупкость мгновения:
— А если попробовать услышать что;то новое? То, чего ещё не было?
Она наконец повернулась, и в её взгляде мелькнуло любопытство, смешанное с лёгкой настороженностью:
— Вы предлагаете научить лёд новым голосами? Создать хорошие воспоминания?
— Именно так, — кивнул он. — Пусть он запомнит не чьи;то старые печали, а наш разговор. О том, какой чай вкуснее зимой, о том, как странно пахнут замёрзшие деревья, о том, что в декабре даже фонари светят иначе.
Она рассмеялась — тихо, но искренне, и этот смех прогнал последние тени с её лица. Но они вернулись снова.
— Алекс, я волнуюсь за сестрицу Амелию. Она так себя изматывает перед выступлением в Париже. Это новый для неё уровень. Но она так похудела… Я боюсь, что она больна.
— Ей нравится балет?
Вопрос был простым, но поставил Оливию в тупик.
— Не уверена. Но она занимается этим с самого детства. Меня пытались приучить к музыке, но я люблю всей душой фигурное катание, как и зиму в целом. Природа создаёт сказку, всё вокруг сверкает, ещё и праздники. Это так чудесно!
— Я не разделяю вашей любви к этому холодному сезону, но приятно знать, что вам так нравится это время года.
Её светло-голубые глаза округлились от удивления.
— Я обязана показать вам все прелести зимы!
Они пошли по аллее рядом, не спеша, и снег ложился им на плечи, словно крошечные белые секреты, которые никому не нужно было раскрывать. И с каждым словом между ними становилось всё меньше пространства и всё больше понимания — того самого, что приходит не от громких признаний, а от простых вещей, сказанных вовремя.
Декабрь в поместье был тихим, почти застенчивым, будто дом боялся спугнуть хрупкое счастье, поселившееся под его крышей. Мириам любила эти дни за их уютную замкнутость: за то, как снег укутывал сад, превращая знакомые дорожки в загадочные тропы, за то, как огонь в камине трещал ровно и уверенно, за запах корицы и яблок, витавший в коридорах и смешивавшийся с ароматом воска от свечей. Девушка стала чаще заваривать кофе, чтобы согреть себя и жениха.
Она сама выбирала ленты для украшений, сама развешивала гирлянды из сухих веток и шишек, сама расставляла маленькие фарфоровые фигурки у камина — не ради гостей, а ради того, чтобы дом казался живым, чтобы в нём чувствовалось тепло, которое можно потрогать. Эдвард поначалу держался чуть в стороне, будто опасался нарушить эту хрупкую домашнюю магию. Он предпочитал говорить о делах, о счетах, о планах на весну, словно только в этих вещах он чувствовал себя уверенно.
Однажды вечером Мириам, смеясь и чуть не теряя равновесие, пыталась повесить колокольчик на самую высокую ветку искусственной ели. Она стояла на стуле, тянулась вверх и при этом умудрялась напевать что;то себе под нос. Эдвард замер на пороге, наблюдая за этой картиной с выражением, в котором смешивались лёгкая растерянность и скрытое восхищение.
— Если вы сейчас упадёте, дворецкий меня не простит, — спокойно заметил он.
Мириам рассмеялась, чуть покачнувшись:
— Тогда помогите!
Он шагнул вперёд, снял колокольчик из её рук и повесил его сам, чуть выше, чем она хотела. А потом тихо, почти не глядя на неё, произнёс:
— Я не очень хорош в праздниках. Но я хочу научиться.
Мириам посмотрела на него так, что он чуть смутился, будто сказал слишком много. Но её взгляд согрел его.
Вечера они проводили в библиотеке, читая вслух, или у камина, слушая, как ветер поёт за окнами. Иногда к ним заглядывали Остин или Амелия, приносили горячий шоколад или новости из города, и дом наполнялся смехом, который звенел, как те самые колокольчики. И Эдвард, слушая этот смех, начинал понимать, что семейное счастье — это не только ответственность и долг, но и маленькие моменты, когда кто;то рядом просто рад видеть тебя таким, какой ты есть.
Двадцать четвёртое декабря укрыло поместье пушистым снежным покрывалом, будто само время решило замедлиться и укутать мир в мягкую тишину. В воздухе витал запах морозной свежести, смешанный с едва уловимым ароматом хвои.
Эдвард не любил свой день рождения. Для него это был просто ещё один день — день, когда на плечи ложится лишний груз воспоминаний, когда все вокруг будто ждут от него какой;то особенной собранности, какой;то торжественной уверенности. Он привык видеть в этой дате не повод для радости, а напоминание о долге, о титуле, о том, сколько ожиданий связано с его именем. Потому он с самого утра ушёл в кабинет, сел за массивный письменный стол из тёмного дуба и погрузился в бумаги, стараясь убедить себя, что если он будет достаточно занят, день пройдёт незаметно.
Но Мириам знала его лучше, чем он сам порой знал себя. Она видела, как в такие дни в его взгляде появляется лёгкая тень — не грусти, а скорее усталости от необходимости быть безупречным. И она решила, что сегодня он не будет безупречным. Сегодня он будет просто Эдвардом — её Эдвардом, которому можно не прятать усталость, которому можно позволить себе быть чуть уязвимым.
Она приготовила ему подарок — не драгоценность, не вещь, которая кричит о статусе, а нечто тихое и глубокое. Это была небольшая книга в тёмно;синем кожаном переплёте, страницы которой были наполовину заполнены её аккуратным почерком. Там были записаны истории — не великие события, а маленькие моменты, которые она бережно собирала, словно драгоценные камешки. Она заранее ещё расспросила прислугу, Остина, Амелию о нём побольше, чтобы вместить как можно больше хороших моментов в книге. Всё это было связано с ним. Рядом с этими историями она оставляла пустые страницы — чтобы он мог добавить туда свои собственные, если когда;нибудь захочет. На форзаце она вывела тонкой кистью: «Для дней, когда кажется, что ты несёшь слишком много. Помни: я рядом, и часть этого груза я готова взять на себя».
А сюрпризом стал тихий вечер, который она устроила специально для них двоих. Пока Эдвард сидел в кабинете, погружённый в дела, слуги по её указанию перенесли небольшой столик в зимний сад — туда, где стеклянные стены позволяли видеть и небо, и снег, и где казалось, что весь мир отодвинулся, чтобы дать им немного пространства. На столе стояли тонкие фарфоровые чашки, блюдо с тёплыми булочками с корицей, маленькая ваза с веточками ели и свечами, которые отбрасывали мягкий, золотистый свет.
Когда Мириам наконец постучала в дверь кабинета, Эдвард чуть нахмурился, будто хотел сказать, что сейчас не время, но, увидев её улыбку, сдержал слова.
— Сегодня вы не будете проводить этот день в одиночестве, — тихо сказала она, протягивая ему руку. — Я хочу, чтобы вы позволили мне сделать этот день немного легче.
Он посмотрел на её руку, потом на её глаза, в которых не было ни настойчивости, ни требования, только тихая просьба, и, чуть улыбнувшись уголками губ, кивнул.
— Хорошо. Но только если вы пообещаете, что никто не будет произносить тостов.
— Обещаю, — рассмеялась она. — Сегодня нам хватит и одного слова: «вместе».
Они прошли по коридору, и дом будто шептал им вслед что;то доброе. В зимнем саду было прохладно, но не холодно — Мириам заранее велела прогреть помещение, и теперь воздух здесь был мягким, словно обволакивающим. Эдвард остановился на пороге, оглядывая эту маленькую сцену, и в его взгляде мелькнуло удивление, смешанное с благодарностью.
— Вы умеете делать красоту, — тихо произнёс он, снимая перчатки и кладя их на край стола.
Мириам улыбнулась и протянула ему книгу.
— Это не про то, какой вы должны быть. Это про то, какой вы есть. Про те моменты, которые я не хочу забывать, и те события, в которых вы дороги вашему окружению. И про те, которые ещё впереди.
Он взял книгу, провёл пальцами по кожаному переплёту, будто хотел почувствовать тепло её рук в этом прикосновении, и на мгновение замер, словно боялся открыть её, боялся, что эти слова окажутся слишком важными, слишком настоящими. Но потом всё же открыл, пробежал глазами первые строки, и в его лице что;то смягчилось, будто тяжёлый плащ, который он носил годами, наконец чуть сполз с плеч.
— Я не умею говорить о таких вещах, — признался он, не поднимая глаз. — Мне проще решать проблемы, отдавать распоряжения, защищать…
— Тогда просто примите, — тихо сказала Мириам, садясь напротив и наливая ему горячий шоколад. — Не как граф, не как человек, от которого все чего;то ждут. А как мужчина, который заслуживает, чтобы о нём помнили не только по делам, но и по маленьким добрым вещам.
Они пили шоколад, ели булочки с корицей и говорили о пустяках — о том, как странно скрипит снег под сапогами, о том, что в декабре звёзды кажутся ближе, о том, как пахнет хвоя, когда её приносят в дом. Но в этих пустяках было столько смысла, что они казались важнее любых торжественных речей.
Потом Мириам встала, подошла к стеклянной стене и приложила ладонь к холодному стеклу.
— Посмотрите, — прошептала она. — Снег падает так, будто каждый его кристалл — это маленькое обещание. Обещание, что завтра будет новый день. Что бы ни случилось сегодня, завтра мы проснёмся и снова сможем начать всё сначала.
Эдвард подошёл к ней, встал рядом, обнимая её сзади за талию. Он тоже приложил ладонь к стеклу, и их отражения в стекле слились в один силуэт — два человека, которые нашли друг друга среди всех этих ожиданий и обязанностей.
— Спасибо, — тихо сказал он, глядя не на неё, а на падающий снег. — За то, что вы не стали делать из этого дня повод для бала. За то, что позволили мне просто почувствовать тепло и уют этого праздника.
— Всегда, — так же тихо ответила она. — И если когда;нибудь вам снова захочется спрятаться от всех этих «должен» и «обязан», знайте: я найду вас. И спрячу ото всех.
Вечер опускался на поместье, укутывая его в тишину и свет свечей. Где;то далеко, в других домах, готовились к Рождеству, звенели бокалы, звучали смех и музыка, но здесь, в этом маленьком стеклянном уголке, был свой праздник — тихий, почти незаметный, но такой настоящий, что казалось, будто именно он и есть самое главное.
И когда Эдвард наконец закрыл книгу и положил её рядом с собой, в его глазах было не напряжение, а покой — тот самый покой, который приходит, когда знаешь, что тебя видят и любят.
Рождество пришло в поместье не с громом фанфар, а с тихим, почти застенчивым светом: солнце едва пробивалось сквозь снежную пелену, и его бледные лучи ложились на паркет длинными золотистыми полосами, будто кто;то осторожно расчертил дом на безопасные тропинки. В воздухе витал запах хвои, корицы и горячего сидра — Мириам велела добавить в него щепотку ванили и гвоздику, чтобы аромат был не резким, а обволакивающим, словно тёплый плед.
С самого утра дом наполнялся голосами, шагами, смехом младших сестёр, шорохом юбок и звяканьем посуды. Эдвард стоял у окна в малой гостиной, наблюдая, как подъезжают экипажи, и в его взгляде читалось то самое напряжение, которое он так старательно прятал: он любил порядок, предсказуемость, а Рождество и день рождения вместе — это всегда был хаос из ожиданий.
— Вы могли бы уехать на охоту, — тихо сказала Мириам, подходя к нему и осторожно касаясь рукава его сюртука. — Никто бы не осудил.
Он чуть улыбнулся, но улыбка вышла усталой:
— Нет. Это мой дом. И если уж мне суждено быть в центре внимания, пусть лучше я буду здесь, чем где;то, где меня будут искать.
Она кивнула, понимая, что за этой стойкостью прячется не гордость, а долг.
Первыми прибыли Теодор с дочерьми. Амелия вошла в дом с той безупречной осанкой, она будто не шла, а скользила, и даже тяжёлый подол платья не мог скрыть эту лёгкость. Оливия держалась чуть позади, разглядывая убранство дома с живым, неподдельным любопытством — в её взгляде не было ни зависти, ни критики, только интерес человека, который любит замечать детали.
Следом появилась тётушка Адель — в тёмно;бордовом платье, с брошью в виде серебряной птицы, которая, казалось, вот;вот взлетит. Она окинула гостиную быстрым, цепким взглядом, будто проверяла, всё ли на своих местах, и тут же обратилась к Эдварду:
— Дорогой племянник, выглядишь… собранно. Надеюсь, ты не собираешься весь вечер стоять у окна, как часовой?
Эдвард сдержанно поклонился:
— Тётушка, я намерен быть гостеприимным хозяином. Но не обещаю, что буду блистать в роли именинника.
Адель чуть поджала губы, будто хотела сказать что;то резкое, но сдержалась. Её отношение к Мириам всегда было… осторожным. Она не позволяла себе открытой неприязни, но в её комплиментах порой слышался едва уловимый холодок. Подойдя к Мириам, она слегка наклонила голову:
— Дорогая, дом выглядит… уютно. Совсем не так, как раньше. Раньше здесь было слишком много мрамора и слишком мало жизни.
Мириам улыбнулась, но улыбка её была не покорной, а спокойной, будто она заранее знала, что эти слова — не похвала, а замаскированное замечание:
— Спасибо, миссис Брикман. Я старалась сделать так, чтобы каждый, кто войдёт сюда, почувствовал себя дома.
В глазах Адель мелькнуло что;то похожее на уважение — или, по крайней мере, на признание, что Мириам не собирается прятаться.
Остин приехал с младшими сёстрами, Алисией и Биатрис. У девочек раскраснелись от мороза щеки. Биатрис тут же бросилась осматривать ёлку, трогать ленты, шептаться и хихикать, и дом будто стал чуть моложе от её смеха. Алисия сдержанно поприветствовала всех, найдя общество Амелии. Девушки обменялись любезностями насчёт нарядов друг друга. Старшая мисс Бенсон принимала похвалу от Амелии с большим удовольствием, а когда та предложила ей пройти выпить чашку чая, Алисия пребывала на седьмом небе от счастья. Она конечно очень любила свою младшую неумолкающую и резвую сестрицу, но ей хотелось иметь такую старшую сестру, как мисс Вуд. Они понимали друг друга, как старшие сестры в своих семьях и были очень похожи, а потому им легче было найти общие темы для разговора. Алисия тоже отличалась тонкой натурой и любила игру на фортепиано и пение. Когда младшая Бенсон целыми днями посвящала себя художеству красками. Младшая леди Вуд от них не отставала в творческом начале и писала стихи вечерами. Лучше всего у неё это получилось в осеннюю пору. Остин следовал за девочками, стараясь выглядеть серьёзным, но уголки его губ то и дело подрагивали — он не умел долго сохранять строгость.
Мириам подошла к Биатрис, присела на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и тихо спросила:
— Хочешь помочь мне спрятать под ёлкой маленькие сюрпризы? Только чур никому не говорить, где они лежат.
Девочка тут же закивала, глаза её загорелись:
— А можно я спрячу тот, что с бантиком?
— Конечно, — улыбнулась Мириам. — Ты будешь главным хранителем этого секрета.
Тем временем Амелия и Алисия, оказавшись в гостиной, будто искали в нём тихий уголок, где можно было бы перевести дух. Мириам заметила это и подошла к ним:
— Хотите, выйдем на террасу? Там тихо, и можно просто посмотреть на снег. Или, если хотите, можем остаться здесь и болтать о пустяках.
Амелия чуть улыбнулась, и в этой улыбке было столько облегчения, что Мириам поняла: она угадала. А Алисия, увидев невесту графа впервые, держалась отстраненно, но соблюдая вежливость ради приличия. Она была не разговорчива с малознакомыми людьми.
— Пустяки — это как раз то, что мне сейчас нужно, — призналась Амелия.
Они сели у камина, рядом устроились Оливия и Биатрис. Начались те самые девчачьи посиделки: разговоры о платьях, о том, какие ленты красивее, о любимых сказках и о том, что зима — это время, когда даже самые обычные вещи кажутся волшебными. Биатрис рассказывала, как она однажды слепила снежного зайца, а Алисия уверяла, что видела в саду настоящего оленя. Оливия пыталась рассмешить всех, корча рожицы, предложив игру «угадай кто это». Амелия слушала их, улыбаясь, и в эти минуты она была не прославленной балериной, а просто будто их старшей сестрой, которой приятно видеть, как загораются глаза у младших.
Оливия, сидя чуть в стороне, вдруг тихо сказала:
— Знаешь, Амелия, ты всегда так стараешься быть безупречной… Но мне больше нравится, когда ты просто смеёшься. Без оглядки.
Девушка на мгновение замерла, будто эти слова коснулись чего;то очень хрупкого, а потом тихо рассмеялась:
— Наверное, я и правда слишком боюсь ошибиться. Но с вами… мне легко на душе.
Остин тем временем помогал слугам переносить блюда, шутил с поваром и делал вид, что не замечает взглядов Амелии. А взгляды эти были осторожными, изучающими, будто она пыталась понять, что скрывается за его вечным озорством. В какой;то момент он оказался рядом с ней, протянул чашку горячего сидра:
— Держи. Иначе замёрзнешь.
Амелия взяла чашку, чуть нахмурилась, будто хотела отказаться от заботы, но потом всё же кивнула:
— Спасибо. Иногда… иногда хочется просто быть обычной девушкой, которая пьёт сидр и смотрит, как падает снег.
Остин чуть наклонил голову, и в его взгляде мелькнуло понимание:
— Ты имеешь на это право. Даже больше, чем кто;либо другой.
Между ними повисла тишина, но не неловкая, а такая, в которой можно было услышать, как бьются два сердца, пытающиеся найти общий ритм.
Но эта тишина была хрупкой. Тётушка Адель, проходя мимо, бросила взгляд, в котором читалось: «Не забывай, кто ты и что от тебя ждут». А Теодор, стоявший неподалёку, едва заметно кивнул, будто одобряя это молчаливое напоминание.
И тут же, словно по заранее составленному сценарию, отец Остина подошёл к сыну и тихо, но твёрдо сказал:
— Остин, нам нужно поговорить. И, возможно, тебе стоит подойти к Амелии и… проявить внимание. Ты ведь понимаешь, что от тебя ждут.
Остин на мгновение замер, и весёлая маска, которую он носил весь день, чуть сползла, обнажив тень чего;то горького. Он знал, что родители давно договорились с Теодором: союз Остина и Амелии должен был укрепить связи между семьями. И хотя у молодого человека когда;то были чувства к Мириам, теперь он был вынужден делать предложение Амелии. Он любил её больше, как подругу или сестрицу, чем как претендентку в жены.
Подойдя к девушке, он чуть поклонился, стараясь, чтобы в этом поклоне было больше уважения, чем принуждения:
— Мисс Амелия, я был бы счастлив, если бы вы позволили мне быть вашим партнёром в сегодняшнем танце. Если, конечно, это не нарушит ваших планов.
Амелия посмотрела на него долгим взглядом, в котором смешались облегчение и печаль. Она была рада — и потому что любила его, и потому что понимала: этот союз спасёт её от бесконечных ожиданий, от необходимости быть безупречной. И в то же время она чувствовала, что теряет что;то важное — ту самую свободу быть просто собой.
— Я буду рада танцевать с вами, мистер Остин, — тихо ответила она, чуть склонив голову. — И, возможно, мы сможем… просто поговорить. Без церемоний.
Он улыбнулся, но улыбка получилась чуть натянутой:
— Это я умею. Говорить без церемоний у меня получается лучше всего.
К полудню, когда стол был накрыт, а блюда источали ароматы запечённой индейки, пряных овощей и яблочного пирога, в дверях появились Стивенсоны — Анабель и Ричард. Эдвард, увидев их, вдруг словно сбросил с плеч невидимый груз: его лицо озарилось искренней, тёплой улыбкой, какой Мириам редко видела на нём.
— Миссис Стивенсон, мистер Стивенсон, — произнёс он, подходя к ним и пожимая руки. — Я так рад, что вы смогли приехать.
Анабель, в своём неизменном элегантном, но неброском платье, слегка наклонила голову:
— Эдвард, мы бы не пропустили этот день. Ты знаешь, как мы ценим твою семью… и твой дом.
Ричард, чуть более прямолинейный, хлопнул Эдварда по плечу:
— Ну что, именинник, готов выдержать этот праздничный штурм?
Эдвард рассмеялся — тихо, но искренне, без напряжения:
— Теперь, когда вы здесь, готов.
Мириам наблюдала за этой встречей и вдруг поняла: Эдвард был рад им больше, чем своей семье, не потому что любил их сильнее, а потому что с ними он мог быть просто собой — без титула, без ожиданий, без необходимости соответствовать чьим;то представлениям о том, каким должен быть граф.
За столом разговоры лились рекой. Тётушка Адель рассказывала истории из юности Эдварда, слегка приукрашивая их, но так, что даже он не мог сдержать улыбки. Теодор говорил о театре, о новых постановках, и Амелия время от времени вставляла свои замечания, но делала это так сдержанно, что было видно: она не хочет привлекать к себе лишнего внимания. Оливия и Биатрис шептались и хихикали, а Алисия играла на фортепиано.
После обеда, когда солнце уже клонилось к закату, все вышли в сад. Снег искрился в последних лучах дня, и казалось, что весь мир усыпан крошечными бриллиантами. Эдвард стоял чуть в стороне, наблюдая за этой суетой, и Мириам подошла к нему, протянула варежку:
— Пойдёмте. Просто постоим рядом. Или походим по дорожкам. Или посмотрим, как девочки лепят снежного ангела. Что хотите сделать?
Он взял варежку, чуть сжал её пальцы.
— Иногда, — тихо сказал он, — мне кажется, что я не заслуживаю всего этого. Этого дома, этих людей, тебя.
— Заслуживаете, — твёрдо ответила она. — Вы умеете ценить тех, кто рядом.
Он посмотрел на неё долгим взглядом, в котором было столько нежности, что она чуть не расплакалась от счастья.
Вечер опустился на поместье, укутывая его в мягкую темноту. В доме зажглись огни, и их свет лился на снег, превращая его в жидкое золото. За фортепиано сел Ричард и начал играть что;то тихое, лирическое, и все понемногу собрались в гостиной: кто;то сел на диван, кто;то устроился у камина, а девочки прижались друг к другу, слушая музыку, как слушают сказку перед сном.
Амелия и Остин сидели рядом, но не касались друг друга. Между ними витало напряжение после его предложения, которое она приняла — не враждебное, а скорее осторожное, будто они оба боялись сделать неверный шаг. Но в их взглядах уже проглядывало что;то новое — не страсть, а понимание, что они могут стать опорой друг для друга, даже если их союз был заключён не по любви.
Тётушка Адель, сидя в кресле, наблюдала за всем этим с выражением, в котором смешивались удовлетворение и лёгкая грусть. Она добилась того, чего хотела: союзы были намечены, связи укреплены. Но, возможно, в глубине души она понимала, что счастье не всегда строится на расчёте.
Мириам села рядом с Эдвардом, положила голову ему на плечо, и он обнял её, притянув чуть ближе. В этот момент она почувствовала, что дом действительно стал их общим убежищем — местом, где можно быть собой, где можно ошибаться, где можно просто сидеть и слушать, как за окном падает снег, а в гостиной тихо звучит рояль.
Рождество в этом доме было не идеальным, не безупречным, но настоящим — со всеми его противоречиями, надеждами и тихими обещаниями, которые шептали друг другу люди, собравшиеся под одной крышей. И в этом несовершенстве была своя особая красота.
Новый год они встретили только вдвоём. Никаких пышных приёмов, никаких сотен свечей и оркестра — только камин, ужин на двоих, тарелка мандаринов, чьи дольки пахли детством и чудом, и бокал шампанского, который они подняли ровно в полночь.
— За то, чтобы мы всегда находили дорогу друг к другу, — тихо сказала Мириам, глядя ему прямо в глаза.
Эдвард чуть наклонил голову, будто взвешивая каждое слово, и добавил:
— Даже если за окном метель, даже если дороги замело, а фонари погасли. Я найду вас даже в кромешной тьме.
В эту минуту Мириам поняла, что семейное счастье — оно не обязательно в блеске и шуме. Иногда это просто два человека, которые сидят рядом и знают, что им никуда не нужно спешить, потому что они уже там, где должны быть.
Через несколько дней после праздника Мириам села за письменный стол, достала лист дорогой бумаги и начала писать письмо родителям. Она выводила каждую букву аккуратно, будто вкладывала в строчки всю свою нежность. Она пригласила их погостить у них на пару дней, потому что хотела показать им этот по-праздничному украшенный дом, этот заснеженный сад.
Ей хотелось, чтобы её родители увидели, как он смотрит на неё — не как на невесту, не как на хозяйку поместья, а как на женщину, которую он готов беречь. И чтобы они познакомились с ним поближе.
Когда письмо было отправлено, она долго стояла у окна, глядя, как снег падает крупными хлопьями, и улыбалась, представляя, как мама обнимет её, а отец скажет: «Ну вот, ты теперь хозяйка». И в этой фразе будет не требование, а признание, и от этого на душе станет теплее.
День выдался ясным, морозным, таким, когда небо кажется особенно высоким, а солнце — холодным, но щедрым на свет. Эрик пришёл в поместье с корзинкой горячих булочек и улыбкой, которая, казалось, могла растопить любой лёд. Алекс и Оливия появились следом, их следы на снегу переплетались, как две нити, и в их молчании было больше близости, чем в иных разговорах. Амелия и Остин примчались последними, смеясь и толкаясь, будто им снова было по двенадцать лет и весь мир существовал только для того, чтобы в нём можно было как следует повеселиться. Оливия давно не видела сестру такой счастливой и беззаботной.
Остин поднял горсть снега, слепил снежок и торжественно провозгласил:
— Сегодня мы вспомним детство. И у нас есть только одна обязанность — смеяться как можно громче и весело провести время.
И началось безумие. Снежки летели во все стороны, кто;то кричал от восторга, кто;то хохотал, прикрывая лицо шарфом. Эрик, обычно самый рассудительный из них, вдруг оказался самым метким: его снежки попадали точно в цель, но никогда не били больно — скорее, подбадривали. Амелия скользила по обледеневшей дорожке, раскинув руки, будто снова танцевала на сцене, только теперь её партнёром был ветер. Алекс и Оливия строили снежную крепость, спорили о высоте стен и тут же мирились, потому что спорить всерьёз в такой день было невозможно.
Мириам бегала между ними, смеялась, ловила снежки и тут же бросала их обратно. В какой;то момент она остановилась, запрокинула голову и позволила снегу упасть ей на ресницы, на щёки, на губы. И почувствовала, как внутри разливается то самое детское счастье, которое взрослые так часто забывают.
Эдвард сначала наблюдал за этой суетой из окна, чуть приподняв бровь, будто не понимал, как можно так искренне радоваться простым вещам. Но потом всё же вышел на крыльцо, накинув пальто, и стоял там, вдыхая морозный воздух, пока Остин, не глядя, кинул снежок — и попал прямо ему в плечо.
На мгновение воцарилась тишина. Все замерли, ожидая, что граф сейчас нахмурится, скажет что;то строгое, развернётся и уйдёт. Но Эдвард лишь стряхнул снег с плеча, посмотрел на Остина с тем самым выражением, в котором смешивались раздражение и скрытое веселье, и спокойно произнёс:
— Вы, Остин, должны быть благодарны, что у меня хорошее настроение.
После чего, не дожидаясь новых снежков, развернулся и пошёл обратно в дом. Но прежде чем закрыть за собой дверь, он чуть задержался и тихо, так, чтобы слышала только Мириам, сказал:
— Пусть веселятся. Это… красиво. Но не для меня.
И ушёл, оставив за собой тёплый свет из прихожей и ощущение, что он всё видит, всё понимает и просто даёт им эту радость — без своего участия, но и без осуждения.
А они продолжали играть, пока солнце не начало садиться, окрашивая снег в розовато;золотые оттенки. Потом все вместе пошли в дом, мокрые, раскрасневшиеся, с прилипшими к волосам снежинками, и сели у камина, где Эдвард уже распорядился подать горячий шоколад и тёплые пледы.
Вечер был наполнен смехом, рассказами о самых метких снежках и спорами о том, чья крепость была лучше. Остин уверял, что его снежок был самым коварным, Амелия смеялась и говорила, что настоящая победа — это умение грациозно увернуться, Алекс и Оливия тихо спорили о толщине стен, а Эрик подливал всем шоколада и улыбался, будто был самым довольным человеком на свете.
Мириам сидела рядом с Эдвардом, чувствуя, как уходит усталость, как тает напряжение, и думала о том, что счастье — оно разное. Иногда оно в тихом разговоре у камина, а иногда — в снежке, который летит тебе прямо в лицо и заставляет рассмеяться вопреки всему. И в этом смехе, в этом тепле, в этих людях, которые стали ей семьёй, она находила ту самую опору, о которой раньше даже не догадывалась.
Глава 15
Ссора вспыхнула из;за пустяка, который, как это часто бывает, оказался вовсе не пустяком. В поместье готовились к благотворительному вечеру для окрестных деревень — Мириам хотела устроить тёплый, почти домашний праздник: с горячим чаем, тёплыми пледами, рассказами и простыми угощениями. Она мечтала, чтобы жители не чувствовали себя гостями на чужой земле, а ощутили, что их здесь ждут и ценят.
Эдвард же, привыкший мыслить категориями репутации и порядка, настаивал на формальном приёме: строгий порядок рассадки, меню от столичного повара, сдержанные речи и обязательный отчёт в местной газете. Для него это был не просто вечер — это был сигнал обществу, что графский дом остаётся оплотом достоинства и дисциплины.
— Вы хотите превратить доброе дело в парад, — бросила Мириам, едва сдерживая дрожь в голосе. — Они придут уставшие, замёрзшие, с детьми на руках, а вы собираетесь усадить их по ранжиру и подавать суп серебряными ложками, будто проверяете, умеют ли они держать приборы!
Эдвард даже не повысил голоса — в этом была вся его ледяная сила:
— Я не желаю, чтобы наш дом стал поводом для сплетен. Чтобы завтра в салонах шептались, что граф Харрингтон устраивает сборища, где жители едят с хозяйской посуды и сидят рядом с титулованными гостями. Это не милосердие, Мириам. Это безрассудство.
Она побледнела, будто он ударил её не словами, а чем;то осязаемым.
— Значит, вам важнее, что скажут в салонах, чем то, что почувствуют эти люди?
— Мне важно, чтобы мы не стали посмешищем.
Мириам резко развернулась и вышла, не хлопнув дверью — она не позволяла себе такой вульгарности, но в её шаге было столько обиды, что дом будто вздрогнул.
Следующие пять дней они почти не виделись. Если сталкивались в коридоре — она отводила взгляд и проходила мимо, словно он был не её женихом, а случайным незнакомцем. Эдвард держался с той же невозмутимостью, но вечерами, когда дом затихал, он подолгу стоял у окна, глядя на заснеженный сад, и в его глазах читалось не торжество правоты, а горькое понимание, что он, возможно, переступил черту.
На шестой день, ближе к вечеру, когда сумерки уже легли на коридоры, а лампы зажглись одна за другой, словно маленькие маяки, Мириам спешила к себе, чтобы переодеться к ужину. Она не хотела ни есть, ни говорить, ни видеть кого;либо — ей хотелось только тишины и темноты своей комнаты.
Но в узком пролёте, где лестница делала поворот, она столкнулась с Эдвардом. Он стоял, прислонившись к стене, в полутени, и смотрел на неё так, будто пытался прочесть в её лице что;то важное, что ускользало от него все эти дни.
— Мириам, — тихо начал он, но она не дала ему договорить.
— Не надо, — голос её дрожал, но не от слабости, а от переполнявших чувств. — Не говорите мне сейчас о порядке, о репутации, о том, что «так принято». Я не хочу слышать, что вы правы, а я — глупая девочка, которая не понимает, как устроен мир.
Он чуть наклонил голову, но не сделал ни шага вперёд, будто боялся спугнуть её гнев, как испуганную птицу.
— Я и не собирался говорить, что я прав.
Это признание, тихое и простое, на мгновение сбило её с толку.
— Тогда что вы собирались сказать? — почти выкрикнула она, и голос её эхом прокатился по коридору. — Что мне стоит быть тише, скромнее, не спорить с вами при слугах? Что я слишком много требую?
— Я собирался сказать, что мне не хватает вас. Не хозяйки дома, не устроительницы вечеров, а вас — той, что смеётся над моими серьёзными лицами, той, что заставляет меня смотреть на мир иначе. И что, возможно, я защищал не репутацию, а свою гордость.
Эти слова ударили в самое сердце. Она хотела остаться холодной, хотела сохранить эту обиду как щит, но щит треснул.
— Как вы можете так спокойно говорить об этом? — голос её сорвался. — Вы делаете вид, что всё можно уладить парой красивых фраз, а я… я все эти дни чувствовала, будто вы отдалились от меня не на несколько шагов, а на целую жизнь.
Он наконец сделал шаг вперёд — не резко, а медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом.
— Простите меня, — сказал он тихо, но твёрдо. — За то, что поставил правила выше ваших чувств. За то, что не услышал, как много этот вечер значит для вас.
И тут её прорвало. Все эти дни обиды, страха, одиночества вылились в одном горячем всплеске:
— Вы не слышали меня! Вы вообще никого не слышите, когда дело касается ваших убеждений! Вы стоите там, такой безупречный, такой холодный, и думаете, что этого достаточно! А мне нужно, чтобы вы видели меня, а не мой титул, не мои обязанности, а меня!
Она почти кричала, и слёзы уже катились по её щекам, но она не пыталась их вытереть — пусть видит, пусть знает, как ей больно.
Эдвард слушал, не перебивая, не пытаясь оправдаться. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах бушевало что;то глубокое, почти неукротимое. И когда она наконец замолчала, тяжело дыша, он вдруг шагнул вперёд, прижал её к стене — не грубо, но твёрдо, так, что она почувствовала всю силу его сдержанности, всю ту страсть, которую он так долго прятал за ледяной маской.
И поцеловал.
Этот поцелуй был не просьбой о прощении — он был признанием, что слов недостаточно. В нём была и вина, и страсть, и отчаянное желание вернуть то, что едва не было потеряно. Мириам на мгновение замерла, всё ещё сопротивляясь, всё ещё обиженная, но тепло его губ, его близость, его дыхание, слившееся с её дыханием, сломали последнюю преграду. Она вцепилась пальцами в его сюртук, будто боялась, что если отпустит, он снова станет далёким и недосягаемым.
Когда поцелуй прервался, она смотрела на него всё ещё сердито, но в этом гневе уже не было холода — только жар, только жизнь.
— Вы невозможны, — прошептала она, задыхаясь. — Абсолютно невозможны.
Уголок его губ дрогнул в полуулыбке, в которой было столько нежности и в то же лукавства, что её сердце сжалось и тут же раскрылось снова.
— Зато я ваш, — тихо сказал он. — И если вы позволите, я докажу это не словами.
Не дожидаясь ответа, он подхватил её на руки — легко, уверенно, будто она была самым драгоценным сокровищем, которое он боялся уронить. Она на мгновение притихла, прижавшись к его плечу, и только тихо вздохнула, когда он стремительно, но бережно понёс её по коридору, мимо удивлённых, но тактично отводящих взгляд слуг, мимо портретов предков, будто бросая им молчаливый вызов: да, это страсть, да, это чувство, и он не собирается его прятать.
В его спальне было тепло и тихо. Тяжёлые шторы приглушали вечерний свет, оставляя лишь золотистые отблески от камина. Эдвард опустил её на ковёр перед огнём, но не отпустил сразу — он держал её за руки, глядя в глаза, будто хотел убедиться, что она здесь, что она с ним, что эта близость — не сон.
— Если вы сейчас скажете, что хотите уйти, я отведу вас, — тихо произнёс он. — Клянусь.
Она покачала головой, не отводя взгляда. В её глазах ещё плескались остатки обиды, но теперь к ним примешивалось что;то новое — доверие, смешанное с трепетом.
— Я не хочу уходить, — прошептала она. — Но… я боюсь. Не вас. А того, что всё это слишком…
Он понял. Наклонился и коснулся губами её лба, потом виска, потом осторожно провёл пальцами по её щеке, стирая последние слёзы.
— Мы будем идти медленно, — пообещал он.
Его движения были уверенными, но бережными, словно он разгадывал самую хрупкую тайну. Он снимал с неё детали наряда не как человек, одержимый страстью, а как тот, кто хочет видеть не платье, а женщину, которая в нём скрыта. И в каждом жесте чувствовалась не только страсть, но и уважение, и желание сделать этот момент особенным.
Мириам сначала вздрагивала от каждого прикосновения — всё было новым, непривычным, пугающе откровенным. Но его голос, тихий и спокойный, его взгляд, в котором не было ни насмешки, ни нетерпения, постепенно снимали напряжение.
— Посмотрите на меня, — шептал он. — Только на меня. Остальное исчезнет.
И она смотрела. В его изумрудных глазах она видела не графа, не холодного и безупречного Эдварда, которого боялись в салонах, а мужчину, который любил её настолько сильно, что даже его сдержанность была формой этой любви.
Страсть накатывала волнами: сначала осторожными, почти робкими, потом всё более смелыми, но он ни разу не потерял контроля. Он чувствовал каждый её вздох, каждую дрожь, каждое движение, и подстраивался под неё, будто они танцевали самый важный вальс в своей жизни.
А потом, когда границы между «я» и «ты» стёрлись, когда не осталось ни обид, ни слов, ни правил, только тепло и близость, Мириам прижалась к нему, уткнувшись в его плечо, и прошептала:
— Теперь я верю, что вы меня слышите.
Эдвард обнял её крепче, укрывая своим теплом, и тихо ответил:
— И буду слышать. Каждый день. Каждую минуту. Даже когда вы молчите.
Огонь в камине тихо потрескивал, отбрасывая золотые блики на стены. За окном падал снег, укутывая мир в безмолвие, а здесь, в этой комнате, рождалось новое понимание — не через громкие клятвы, а через прикосновение, через дыхание, через ту тишину, которая бывает только между двумя людьми, наконец нашедшими друг друга.
Эдвард чуть приподнял её, удерживая легко, будто она была не женщиной из плоти и крови, а чем;то драгоценным, сотканным из лунного света и шёпота. Он сделал несколько шагов — ровно столько, сколько требовалось, чтобы от ковра, согретого огнём, перейти к кровати под тяжёлым бархатным пологом. Там, в полумраке, где тени ложились мягкими складками, всё казалось иным: не запретным, не пугающим, а сокровенным, словно этот уголок дома был создан именно для того, чтобы прятать самые искренние чувства от чужих глаз.
Он опустил её на покрывало, но не отстранился — напротив, склонился над ней, опираясь на локоть, и на мгновение замер, давая ей время привыкнуть к этой близости, к тому, как близко теперь бьётся его сердце. В его взгляде не было ни торжества победителя, ни слепой страсти — только терпеливое ожидание и тихая просьба: «Скажи, если станет слишком».
Мириам потянулась к его лицу, провела пальцами по линии скулы, по едва заметной морщинке у виска — той самой, что появлялась, когда он хмурился над бумагами или пытался сдержать улыбку. Ей хотелось запомнить каждую деталь, чтобы потом, когда стыд или сомнения попробуют шепнуть, что всё было слишком быстро, она могла вспомнить: он смотрел на неё так, будто в её глазах спрятан весь смысл его мира.
— Не торопитесь, — тихо сказал он, накрывая её ладонь своей. — У нас есть вся ночь. И если вы захотите остановиться — мы остановимся.
Она покачала головой, чуть улыбнувшись сквозь лёгкую дрожь, которая всё ещё пробегала по её плечам:
— Я не хочу останавливаться. Просто… мне страшно, что я всё сделаю не так.
Он наклонился и коснулся губами её лба, потом виска, потом уголка губ — так осторожно, словно пробовал на вкус самый хрупкий фарфор.
— Здесь нет правил, — прошептал он. — И нет ошибок. Есть только мы. И то, что рождается между нами.
Его пальцы скользнули по её плечу, расстёгивая крошечные пуговицы, и каждый щелчок отзывался в ней не холодом стыда, а тёплым, нарастающим трепетом. Он делал это не спеша, будто раздевал не тело, а душу, и в этом терпении было столько уважения, что страх постепенно растворялся, уступая место чему;то новому — доверию, которое рождается только там, где нет спешки.
Когда последний слой ткани соскользнул, он на мгновение замер, глядя на неё не с жадностью, а с благоговением — так смотрят на рассвет после долгой, холодной ночи. Потом он снял сюртук, жилет, расстегнул манжеты, и каждое его движение было таким же неторопливым, словно он хотел, чтобы она видела: он не прячет себя, он открывает себя ей.
Он лёг рядом, не накрывая её собой сразу, а сначала просто придвинулся ближе, так, чтобы их дыхание смешивалось, чтобы она чувствовала тепло его кожи и знала: он здесь, он настоящий, он не исчезнет. Его ладонь легла ей на талию, чуть выше, чем требовала страсть, ровно настолько, чтобы дать опору, а не подчинить.
— Смотрите на меня, — снова прошептал он. — Только на мои глаза.
И она смотрела. В его взгляде было столько нежности, столько терпеливой силы, что её тело, ещё недавно скованное неловкостью, начало отзываться на каждое прикосновение. Его губы скользили по её коже, не торопясь, запоминая каждый изгиб, каждую дрожь, каждый тихий вздох, который она не могла сдержать. Он целовал её так, будто хотел исцелить все обиды, все холодные слова, все те дни, когда они стояли по разные стороны комнаты, не решаясь сделать шаг навстречу.
Постепенно страсть перестала быть чем;то пугающим и стала чем;то естественным, как дыхание, как биение сердца. Она потянулась к нему, запустила пальцы в его волосы, прижалась ближе, и в этом движении было столько доверия, что он на мгновение закрыл глаза, словно хотел навсегда сохранить этот миг.
Когда он наконец соединил их судьбы в этом самом сокровенном танце, его движения были одновременно уверенными и бережными — он чувствовал каждую её реакцию, каждую паузу, каждый вдох и подстраивался под неё, будто они действительно танцевали, и он был тем самым партнёром, который не даст упасть. Он шептал её имя, как молитву, и в этом шёпоте не было ничего показного — только искренность, прорвавшаяся сквозь все барьеры сдержанности.
А потом, когда волны страсти утихли и мир сузился до тёплого полумрака спальни, до потрескивания дров в камине и до их переплетённых пальцев, он притянул её к себе, укрыл пледом и прижал так, чтобы она чувствовала себя в безопасности, но не скованной. Мириам уткнулась ему в плечо, слушая, как ровно и сильно стучит его сердце, и вдруг рассмеялась тихо, почти беззвучно.
— Что? — спросил он, чуть приподняв голову, чтобы видеть её лицо.
— Просто подумала, что если бы кто;то мне год назад сказал, что граф Харрингтон будет вот так лежать со мной и шептать, что у нас есть вся ночь… я бы не поверила.
Он улыбнулся, и эта улыбка была такой тёплой, такой настоящей, что в ней не осталось ни следа от той ледяной невозмутимости, которую он так старательно носил, как доспехи.
— Значит, я должен чаще делать так, чтобы вы смеялись, — сказал он. — Даже в такие минуты.
Она провела ладонью по его груди, чувствуя, как под пальцами бьётся жизнь, и тихо призналась:
— Знаешь, я думала, что страсть — это когда всё сгорает дотла. А оказалось, что это когда всё наконец загорается по;настоящему.
Он поцеловал её в макушку, потом в висок, потом снова прижал к себе, и в этом объятии не было ничего требовательного — только обещание: «Я держу вас. И не отпущу».
За окном всё так же падал снег, укрывая сад, дорожки, весь мир, будто стараясь оставить их наедине с этим новым, хрупким счастьем. В доме давно погасли лишние огни, слуги разошлись, и только в этой комнате светился маленький островок тепла.
Мириам закрыла глаза, чувствуя, как усталость и обида последних дней окончательно уходят, растворяясь в его дыхании, в его голосе, в его руках. А Эдвард, глядя на её расслабленное, умиротворённое лицо, тихо подумал, что впервые в жизни он по-настоящему понял, что значит быть не просто графом, не просто хозяином дома, а мужчиной, который нужен. Не титулу, не репутации, а ей — такой живой, такой искренней, такой бесконечно дорогой.
И когда она наконец уснула, прижавшись к нему, он ещё долго лежал, не смыкая глаз, и слушал, как за окном шепчет метель, а в его сердце звучит одно тихое, но самое важное слово: «моё».
Глава 16
Весна в тот год будто нарочно старалась быть особенно ласковой — она не ворвалась в поместье громом ливней и буйством ветров, а пришла на цыпочках, осторожно пробуждая землю. К дню свадьбы сад уже дышал свежестью: на клумбах робко раскрывались ранние тюльпаны, вдоль дорожек тянулись гирлянды из бледно;розовых бутонов, а воздух был напоён тонким ароматом сирени, ещё не набравшей силу, но уже обещавшей лето.
День венчания выпал на ясное воскресенье. Солнце не палило, а мягко золотило крыши и шпили, словно благословляя всё вокруг. Церковь, стоявшая на невысоком холме, казалась вырезанной из света: белые стены, тонкие колонны, позолоченный крест, в котором отражалось небо. К ступеням вела дорожка, усыпанная лепестками белых роз и фиалок — Мириам сама выбирала цветы, просила, чтобы не было кричащей пышности, а была та самая тишина, в которой слышно, как бьётся сердце.
Утро началось с едва уловимого волнения, которое витало в воздухе, как лёгкий пар над чашкой чая. Мириам одевалась не спеша, позволяя горничной застёгивать крошечные пуговицы на корсаже белоснежного свадебного платья в силуэте «песочные часы». На шее у неё была нитка жемчуга — подарок Эдварда, простая, но такая дорогая вещь, что она не решалась надеть её до последнего мгновения.
— Вы прекрасны, — тихо сказала горничная, поправляя фату.
Мириам улыбнулась, но в глазах её стояли слёзы — не от страха, а от того, как много значил этот день.
В соседней комнате ждал её отец. Увидев дочь в свадебном образе, он проронил скупую мужскую слезу. Протянул ей руку:
— Готова, моя девочка?
Она кивнула, вложила свою ладонь в его тёплую руку и прошептала:
— Да. С вами я готова ко всему, папа.
Мать стояла рядом, вытирая слезинку краем кружевного платка, и улыбалась так, будто в этом дне сбывалось всё, о чём она когда;либо мечтала для дочери.
— Пусть у вас будет дом, где всегда пахнет хлебом и счастьем, — тихо сказала она, целуя Мириам в щёку. — И пусть вы всегда будете друг для друга тем самым местом, куда хочется возвращаться.
Тем временем в церкви Эдвард стоял у алтаря, прямой и собранный, но в его взгляде читалось то редкое волнение, которое прорывалось сквозь привычную сдержанность. Рядом с ним был Ричард — спокойный, надёжный, как старый дуб. Теодор должен был быть на его месте, но Эдвард решил иначе.
— Ты уверен? — тихо спросил он, не для того чтобы посеять сомнения, а чтобы дать Эдварду ещё одну возможность остановиться, если нужно.
Эдвард чуть улыбнулся:
— Я никогда не был так уверен ни в чём. Даже в собственных решениях. А в этом — да.
Ричард хлопнул его по плечу, чуть крепче, чем обычно:
— Тогда ждём. Мир ждёт, когда ты скажешь «да».
Церковь была полна. На скамьях сидели все, кто стал им семьёй: Теодор, прямой и строгий, но с тёплым блеском в глазах; Амелия в платье цвета лаванды, рядом с ней — Остин, в котором сегодня не было ни озорства, ни бравады, только тихая серьёзность; Оливия, державшая за руку Биатрис, которая уже готова была раскидывать цветы перед невестой. Она выглядела, словно маленький ангелочек. Алисия держалась в стороне ближе к старшему брату и Амелии. Она должна была играть на органе перед всеми, отчего сильно волновалась.
Биатрис носилась взглядом по всему храму, с восторгом разглядывая витражи, и едва сдерживала желание шептать без умолку, её глаза сияли, как у ребёнка, которому впервые открыли дверь в волшебную комнату. Алисия же сидела прямая и собранная, в своём нежно;зелёном платье, и держала спину ровно, будто помнила все наставления о том, как подобает вести себя юной леди. Она не вертела головой, не тянулась посмотреть на каждый узор — вместо этого она наблюдала за Мириам, ловя каждое её движение, и в её взгляде было юношеское любопытство, а тихое, глубокое понимание важности момента. Когда Мириам вошла, Алисия, сидя за органом, едва заметно склонила голову, словно отдавая безмолвный поклон её счастью.
Госпожа Адель сидела чуть в стороне, в тёмно;синем платье, и, когда двери распахнулись, в её взгляде мелькнуло что;то похожее на гордость.
Анабель чуть наклонила голову, будто шептала молитву, а потом улыбнулась Мириам так, что та почувствовала: всё правильно, всё на своём месте.
И вот двери распахнулись, и невеста пошла по проходу под руку с отцом. Она не спешила, не хотела, чтобы этот миг промелькнул, как сон. Отец вёл её неторопливо, бережно, будто хотел продлить эти мгновения, когда она ещё его маленькая девочка, и в то же время с гордостью, потому что видел: она выросла в женщину, достойную счастья.
Она смотрела вперёд, туда, где у алтаря стоял Эдвард, и видела не безупречного графа, а того самого мужчину, который умел слушать, умел молчать рядом, умел согревать одним взглядом. Он готов был сделать для неё всё что её душе угодно, поставить мир на колени перед ней.
Когда они подошли, отец бережно передал её руку Эдварду, словно вручал ему самое дорогое сокровище.
— Берегите её, — тихо сказал он, глядя Эдварду прямо в глаза. — Ради того, что в её сердце.
Эдвард склонил голову, принимая эту негласную клятву:
— Клянусь, что буду беречь. Каждый день. Каждую минуту.
Отец чуть сжал его плечо, кивнул и отошёл, уступая место новой главе её жизни.
Священник начал службу, и его голос, низкий и ровный, плыл под сводами, смешиваясь с запахом воска, цветов и весеннего ветра, который проникал в открытые двери. Слова были древними, проверенными веками, и в них не было ничего лишнего — только обещание быть рядом, делить радость и горе, беречь друг друга, как самое дорогое.
А потом настал момент, когда им предстояло сказать свои собственные слова — не те, что диктует ритуал, а те, что живут в сердце.
Эдвард осторожно отодвинул с лица девушки фату, взял обе её руки в свои, не сводя с неё глаз, и голос его, обычно такой сдержанный, вдруг зазвучал чуть хрипловато от волнения:
— Когда я думаю о будущем, я больше не вижу перед собой только обязанности и титулы. Я вижу нас. Вижу, как вы смеётесь над моими попытками быть безупречным, вижу, как вы делаете наш дом живым, как вы не боитесь спорить со мной, потому что верите: я способен услышать. Я клянусь, что буду учиться слышать вас каждый день. Что буду защищать не только ваше имя, но и ваше сердце. И если когда;нибудь вам станет страшно или одиноко, знайте: я приду. Даже если придётся пройти сквозь метель.
Мириам сжала его пальцы, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но не позволяя им пролиться — не потому что нельзя плакать на свадьбе, а потому что в этот момент ей хотелось быть сильной, чтобы он видел: она тоже готова идти рядом.
— Я не обещаю быть безупречной графиней, — тихо, но твёрдо сказала она, и её голос, хоть и дрожал, звучал ясно, как колокольчик. — Но я обещаю быть настоящей женой вам. Обещаю не прятать от вас свои страхи и свои мечты. Обещаю напоминать вам, что даже графу иногда нужно просто посидеть у камина и забыть, что на нём лежит весь мир. И я буду рядом — не как украшение вашего дома, а как его сердце. Потому что дом становится домом только тогда, когда в нём есть любовь.
Они обменялись серебряными кольцами — простыми, без камней, но выгравированными изнутри словами, которые знали только они: у Эдварда было «Мой ангел», у Мириам — «Моё сердце». И когда священник наконец произнёс: «Теперь вы муж и жена», по церкви прокатился тихий вздох облегчения и радости, будто все, кто сидел на скамьях, столько дней ждали именно этого момента.
После венчания все отправились в поместье, где сад уже был украшен гирляндами из живых цветов, а на лужайке стояли столы, накрытые белыми скатертями. В воздухе витал аромат свежей выпечки, пряных трав и горячего шоколада, который подавали детям, пока взрослые поднимали бокалы с шампанским.
Биатрис снова носилась по саду, собирая первые нарциссы, и смеялась так звонко, что даже самые серьёзные гости не могли сдержать улыбок. Алисия шла рядом, не торопясь, аккуратно подбирая стебли и складывая их в корзинку. Она не бегала, не кричала, но время от времени тихо говорила сестре:
— Не мни лепестки, они такие нежные… Давай поставим их в ту маленькую вазу у окна — там им будет спокойно.
Биатрис на мгновение замедлялась, кивала, будто прислушиваясь к этим тихим советам, а потом снова убегала вперёд, но уже чуть осторожнее, словно сдержанность Алисии передавалась ей, как тихий, добрый наказ.
Амелия стояла у края лужайки, наблюдая за ними, и вдруг почувствовала, как рядом остановился Остин.
— Знаете, — тихо сказал он, — когда они смеются, кажется, что весь мир становится чуть добрее.
Амелия чуть улыбнулась:
— Да. Иногда для счастья достаточно просто услышать детский смех.
Он посмотрел на неё чуть дольше, чем позволяли приличия, но в этом взгляде не было дерзости — только тихое признание: «Когда-то и у нас с тобой будет так».
Тётушка Адель, подойдя к Мириам, неожиданно взяла её за руку и чуть сжала:
— Вы, леди, сделали его счастливым, — сказала она тихо, почти шёпотом, будто боялась, что эти слова станут слишком громкими. — А это не каждому дано. Берегите его доверие к вам и любовь.
Мириам кивнула, чувствуя, как в груди разливается тепло:
— Буду. Каждый день.
Родители Мириам стояли неподалёку: отец смотрел на дочь с тихой гордостью, мать вытирала слёзы, уже не пряча их, и шептала что;то себе под нос — наверное, молитву или простое «спасибо» за этот день. Мириам подошла к ним, обняла обоих, крепко, по;дочернему, и сказала:
— Спасибо, что привели меня сюда. Спасибо за всё, чему научили. Я постараюсь, чтобы вы гордились мной.
Отец прижал её к себе, как в детстве, и тихо ответил:
— Мы уже гордимся. Просто будь счастлива. Этого достаточно.
Девушка помнила о том, что её замужество всегда было для них её главной задачей жизни. Но всё же она простила им это. Ведь благодаря настойчивости родителей, она встретила Эдварда. Ближе к вечеру, когда солнце начало садиться, окрашивая небо в розовые и золотые тона, Эдвард и Мириам ненадолго ускользнули от гостей и вышли к пруду, где на воде уже покачивались первые кувшинки. Они шли медленно, не торопясь, будто хотели растянуть это мгновение, когда весь мир принадлежит только им.
— Странно, — тихо сказала Мириам, глядя, как последние лучи ложатся на воду. — Я столько раз представляла этот день. И думала, что буду бояться. А сейчас мне просто… спокойно. Как будто я наконец пришла домой.
Эдвард остановился, обнял её за плечи, притянул к себе, и она прислонилась к нему, слушая, как ровно бьётся его сердце.
— Дом — это не стены, — тихо сказал он. — Дом — это когда есть тот, с кем не страшно быть собой. И как только вы появились в моей жизни, я понял: я наконец нашёл свой дом. В вас, Мириам.
Она подняла голову, посмотрела на него, и в её глазах было столько любви, что ему стало почти неловко — так много чувств не умещалось в словах, и всё же он хотел попытаться:
— Обещаю, что каждый день буду делать всё, чтобы вы чувствовали себя в безопасности. Чтобы вы знала: что бы ни случилось, я буду рядом.
Она встала на цыпочки и поцеловала его — тихо, нежно, без спешки, как будто этот поцелуй был продолжением всех тех слов, что они уже сказали.
— А я обещаю, — прошептала она, — что буду напоминать вам, что чаще всего счастье в простых мелочах. Теперь вам не будет одиноко и холодно.
— Всё же у вас получилось растопить многолетний лед.
Кофейно-карие глаза напротив изумрудных. Рука в руке. Горячие сердца бьются в унисон.
Вечер опускался на поместье, укутывая его в мягкий полумрак. В доме зажглись огни, и их свет лился на дорожки, на цветы, на лица гостей, которые всё ещё смеялись, рассказывали истории и поднимали бокалы за молодых. Где;то играл рояль, и мелодия плыла над садом, смешиваясь с шелестом первой листвы и далёким криком ночной птицы.
А Эдвард и Мириам стояли у пруда, держась за руки, и смотрели, как первые звёзды зажигаются на небе — одна за другой, будто кто;то осторожно зажигал маленькие огоньки, чтобы показать им путь. И в этот момент они знали: впереди их ждёт не только счастье, но и испытания, ссоры и примирения, тихие вечера и бурные дни. Но теперь они были не поодиночке, а вместе. Сегодня день рождения их семьи. В строгом поместье, где пахнет воском от свечей навсегда поселился пряный аромат кофе.
Глава 17
Первые месяцы после свадьбы были похожи на тот самый тихий, тёплый вечер у пруда — в них было много света, много разговоров ни о чём и обо всём сразу, много взглядов, в которых не нужно было ничего объяснять. Но потом весна сменилась летом, а лето — осенью, и в дом вместе с холодными ветрами стали пробираться трудности.
Строительство железной дороги шло стремительно, будто сама эпоха торопилась оставить позади старые порядки. Для многих это было прогрессом, но для Эдварда и дяди Ричарда — сплошной чередой тревог. Земли, по которым прокладывали полотно, задевали интересы графа, старые договоры рассыпались, как высохшие листья, а новые условия диктовали люди, для которых честь и имя значили меньше, чем прибыль и скорость. Эдвард пропадал на совещаниях, возвращался поздно, с лицом, будто высеченным из камня, и даже когда садился напротив Мириам за ужином, казалось, что мыслями он всё ещё там — в пыльных кабинетах, среди карт и расчётов.
Мириам старалась не сердиться. Она понимала: он не отдаляется от неё нарочно. Он просто пытается удержать на плечах то, что грозило рухнуть в любую минуту. Она оставляла для него тёплый плед у камина, просила повара готовить то, что он любил в детстве, писала короткие, светлые письма, которые клала ему на стол, — но иногда, когда он рассеянно пробегал глазами строчки и откладывал их в сторону, не сказав ни слова, внутри у неё что;то сжималось от обиды.
— Ты будто исчезаешь, — однажды тихо сказала она, когда они сидели в малой гостиной, и огонь в камине трещал громче, чем их разговор. — Я не прошу, чтобы ты бросал дела. Но я прошу, чтобы ты иногда вспоминал, что я здесь. Что я не часть поместья, не его украшение, а человек, которому важно видеть твои глаза, а не спину.
Эдвард поднял на неё взгляд, и в нём было столько усталости, что ей захотелось тут же забрать свои слова обратно.
— Прости, — пробормотал он, проводя ладонью по лицу. — Я пытаюсь удержать всё это, Мириам. Если я сейчас ослаблю хватку, мы можем потерять не только деньги. Мы можем потерять уважение, влияние, а значит — и возможность защищать тех, кто от нас зависит. Ты не понимаешь, как это давит.
— Я понимаю, что это тяжело, — ответила она, стараясь говорить спокойно. — Но я тоже дышу. И мне больно, когда ты смотришь сквозь меня.
Он хотел что;то сказать, но вместо этого лишь стиснул зубы и снова уткнулся в бумаги. И эта тишина была хуже любого крика.
А потом настал тот самый день, когда плотина наконец прорвалась.
Утро выдалось серым и злым: дождь барабанил по крышам, ветер гнул деревья, и даже дом, обычно такой уютный, казался холодным и неприветливым. Эдвард собирался в город, уже в сюртуке, с дорожным плащом в руке, когда Мириам вошла в кабинет. Она не хотела ссориться, хотела просто сказать: «Побудь ещё пять минут. Просто посиди со мной. Мне сегодня тревожно». Но слова застряли в горле, потому что он даже не поднял головы, только коротко бросил:
— Прости, сегодня никак. У меня встреча с представителями компании, они и так тянут время. Если я опоздаю, всё пойдёт прахом.
— А если я скажу, что мне плохо? Что мне страшно, что всё меняется, и я не успеваю за этими переменами? Ты тоже скажешь «прости, сегодня никак»?
Он наконец посмотрел на неё, и в его взгляде не было злости — только эта невыносимая, тяжёлая усталость.
— Не ставь меня перед таким выбором, — тихо, но жёстко произнёс он. — Ты знаешь, что я не могу сейчас всё бросить.
— А я и не прошу бросать! — голос её сорвался, и она уже не пыталась сдерживаться. — Я прошу просто увидеть меня! Просто сказать: «Я знаю, тебе тяжело. Я вернусь и мы поговорим». Но ты даже этого не говоришь! Ты просто уходишь, и я остаюсь здесь одна, в этом огромном доме, и мне кажется, что я стала его тенью!
Эдвард сжал кулаки, будто пытался удержать не только гнев, но и ту боль, которая копилась в нём неделями.
— Что ты хочешь от меня услышать, Мириам? Что я плохой муж? Что я не справляюсь? Да, возможно, это так! Но я делаю то, что должен!
Эти слова ударили больнее, чем хлыст. Эдвард впервые повысил на неё голос. Она побледнела, и на мгновение в комнате повисла такая тишина, что было слышно, как капли дождя стучат по подоконнику.
— Значит, я — не часть того, что ты должен, — тихо произнесла она, и голос её дрожал, но в нём уже не было слёз, только горькая решимость. — Тогда, может, мне лучше уехать на время. Пожить у тётушки Анабель. Там тихо, там меня выслушают, и никто не будет смотреть сквозь меня, потому что у них хватает своих забот.
Он замер, будто эти слова застали его врасплох, хотя она сама едва верила, что произнесла их вслух.
— Если ты так решила… — начал он, и в этом «если» было столько обречённости, что ей захотелось броситься к нему, обнять, сказать, что она не хочет уезжать, что ей просто нужно было, чтобы он её услышал. Но гордость, или, может быть, обида, не дала ей отступить.
— Да, — твёрдо сказала она. — Я так решила.
И он не стал её останавливать. Не схватил за руку, не сказал: «Останься, мы всё исправим». Он просто кивнул, будто принимая ещё одно тяжёлое решение в череде бесконечных тяжёлых решений, и тихо произнёс:
— Тогда я прикажу подготовить экипаж.
Поездка до дома тётушки Анабель была долгой и молчаливой. Мириам сидела у окна кареты, смотрела, как серые поля сменяются редкими рощами, как дождь размывает дороги, и чувствовала, как внутри всё сжимается от пустоты. Она злилась на Эдварда, злилась на себя, злилась на этот проклятый прогресс, который забирал у них не только время, но и друг друга.
Тётушка Анабель встретила её не упрёками и не расспросами, а просто раскрытыми объятиями.
— Ну, ну, — тихо шептала она, обнимая Мириам и ведя её в тёплую гостиную, где пахло корицей и сухими травами. — Снимай мокрое, садись к огню. Всё расскажешь, когда сможешь. А не сможешь — и не надо. Посидим, помолчим, это тоже лечит.
Девушка опустилась в кресло, закуталась в плед, который ей протянула Анабель, и вдруг поняла, что всё это время она держала в себе столько слов, столько обид, столько невысказанных страхов, что теперь, когда не нужно было быть сильной, они прорвались наружу. И она заплакала — не громко, не навзрыд, а тихо, так, как плачут люди, которые слишком долго старались держаться.
Тетушка села рядом, положила руку ей на плечо и просто сидела, пока дождь стучал по крыше, а огонь в камине тихо потрескивал.
— Знаешь, — тихо сказала тётушка, когда слёзы наконец утихли, — мужчины вроде Эдварда не умеют просить о помощи. Они думают, что если признаются, что им тяжело, это будет слабостью. А на самом деле слабость — это когда ты не говоришь, что тебе больно. И ты тоже не должна нести это в одиночку.
Мириам покачала головой:
— Он не отталкивает меня нарочно. Просто… он сейчас там, где я не могу быть рядом. В этих кабинетах, в этих бумагах, в этой борьбе.
— И всё же, — мягко сказала Анабель, — любовь — это не только когда вы смотрите в одну сторону. Иногда это когда вы стоите друг напротив друга и пытаетесь разглядеть сквозь темноту, что там, за усталостью, за гордостью, за всеми этими стенами, которые вы сами себе возводите.
Тем временем Эдвард вернулся домой, но дом уже не казался ему прежним. Он ходил по комнатам, замечал мелочи: забытую шаль на спинке кресла, маленькую записку на столе, которую Мириам оставила для него, но он так и не прочитал, потому что торопился. И вдруг все эти мелочи стали казаться ему не пустяками, а следами её присутствия, которые теперь делали пустоту ещё ощутимее.
Ричард, ожидавший его в гостиной, увидев его лицо, не стал задавать лишних вопросов.
— Она уехала к нам с Анабель? — спокойно спросил он.
Эдвард кивнул, не глядя на него.
— И вы её отпустили?
— А что я должен был сделать? Удержать силой? Сказать: «Ты моя жена, ты должна быть здесь»? Это не любовь, Ричард. Это тюрьма.
Ричард тяжело вздохнул и сел в кресло напротив.
— Любовь — это когда ты умеешь быть сильным и в то же время признаваться, что тебе нужна помощь. Ты думаешь, что защищаешь её, не показывая свою слабость. А она думает, что ты её не ценишь. И оба вы страдаете, потому что говорите на разных языках.
Эдвард провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с себя эту усталость, но она не стиралась.
— Я не знаю, как всё исправить, — тихо признался он. — Я не умею быть одновременно графом, мужем и тем, кто держит всё под контролем в самом себе.
— Никто не умеет, — спокойно ответил Ричард. — Но ты можешь начать с простого. С того, что скажешь ей правду. Не ту, которую удобно говорить, а ту, которая живёт у тебя внутри. Что тебе страшно. Что ты устал. Что ты боишься всё потерять. И что без неё ты теряешь не только дом, но и смысл жизни.
Прошла неделя. Дни тянулись медленно, каждый был похож на предыдущий: Мириам гуляла по саду тётушки Анабель, помогала ей разбирать старые письма, слушала её истории о молодости и старалась не думать о том, что где;то там, в их поместье, Эдвард продолжает бороться с проблемами на работе. Но по ночам, когда дом затихал, она всё равно ловила себя на том, что прислушивается к тишине, будто ждала, что вот-вот раздастся стук колёс экипажа, скрип двери и знакомый голос скажет: «Прости. Я был неправ».
Однажды вечером, когда сумерки уже легли на сад, а в гостиной зажгли лампы, Мириам стояла у окна, глядя, как последние лучи солнца скользят по мокрой листве. И вдруг она поняла, что скучает не по тем дням, когда всё было легко и светло. Она скучает по нему — по его сдержанности, по его упрямству, по тому, как он старался быть идеальным, даже когда это причиняло ему боль. И поняла, что тоже была неправа. Она хотела, чтобы он был рядом, но не давала ему права быть слабым.
Она повернулась к тётушке, которая сидела в кресле с вязанием, и тихо сказала:
— Думаю, мне пора возвращаться. Не чтобы всё сразу стало хорошо. А чтобы мы попробовали говорить. По-настоящему. Мы клялись быть вместе и в радости, и в горе.
Анабель улыбнулась, отложила вязание и протянула ей руку:
— Вот это и есть любовь, моя девочка. Не когда всё гладко. А когда вы находите силы идти навстречу друг другу, даже если оба устали.
Экипаж тронулся, и дорога теперь казалась короче, будто сама земля торопилась вернуть её домой. Когда вдали показались знакомые очертания поместья, сердце Мириам забилось быстрее. Она не знала, что скажет ему, не знала, примет ли он её обратно, но знала одно: она не хочет больше прятать свою боль за обидой и не хочет, чтобы он прятал свою усталость за холодной сдержанностью.
Эдвард был в кабинете, когда услышал, как во дворе остановился экипаж. Он замер, не донеся перо до бумаги, и на мгновение весь мир сузился до этого звука — стука колёс, голоса кучера, шагов на крыльце. Потом дверь открылась, и она вошла.
Они стояли друг напротив друга, и между ними было не только расстояние комнаты, но и целая неделя молчания.
— Я вернулась, — тихо сказала она. — Потому что я поняла: я не хочу, чтобы мы учились жить друг без друга. Ты и есть моя жизнь. Я пройду через всё с тобой, держа за руку.
Эдвард медленно отложил бумаги, встал и сделал шаг вперёд.
— Я не знал, что делать, — признался он, и впервые за долгое время в его голосе не было ни гордости, ни холодной уверенности, только искренность. — Я думал, что если покажу, как мне тяжело, ты усомнишься во мне. А потом понял, что, пряча это, я теряю тебя.
Она подошла ближе, не спеша, и остановилась в шаге от него.
— Мне не нужно, чтобы ты был безупречным, — прошептала она. — Мне нужно, чтобы ты был настоящим. Даже если ты ошибаешься. Даже если ты устаёшь. Даже если ты не знаешь, что делать.
Он протянул руку, коснулся её пальцев, будто проверяя, что она действительно здесь, не сон, не воспоминание.
— Прости меня, — тихо сказал он. — За то, что не слышал тебя. За то, что позволил делам заслонить самое важное.
Она сжала его руку, чувствуя, как напряжение, копившееся неделями, начинает таять.
— И ты прости меня, — ответила она. — За то, что хотела, чтобы ты выбрал меня вместо всего остального. Я не понимала, что ты и так выбираешь меня — каждый день, защищая наш дом, нашу семью, наше будущее.
Он притянул её к себе, обнял так крепко, будто боялся, что она снова исчезнет, и уткнулся лицом в её волосы.
— Больше не уезжай, — прошептал он. — Или, если уедешь, знай, что я последую за тобой. Потому что мой дом — там, где ты. Я хочу тебе давать свободу, но мне так тяжело было без тебя. Каждый день был жестокой мукой.
Она обняла его в ответ, чувствуя, как его дыхание смешивается с её дыханием, как его сердце бьётся в такт с её сердцем, и поняла: впереди ещё будут бури, будут тяжёлые решения, будут дни, когда прогресс будет наступать на пятки их тихому счастью. Но теперь они знали главное: пока они говорят, пока слышат друг друга, никакая буря не сможет их разлучить.
После той недели молчания и возвращения Мириам всё в доме будто проснулось заново. Не потому что трудности исчезли — железная дорога по-прежнему грохотала переменами, договоры требовали внимания, письма приходили одно тревожнее другого, — а потому что теперь они не прятали усталость друг от друга. Эдвард по вечерам всё так же уходил в кабинет, но теперь, прежде чем скрыться за дверью, он подходил к Мириам, брал её за руку и тихо говорил: «Я ненадолго. Если станет одиноко — приходи. Или просто посидим вместе, пока я просматриваю бумаги». И она приходила: садилась в кресло у камина, брала книгу или вышивку, а иногда просто смотрела, как он склоняется над картами, и ей было достаточно знать, что он здесь, рядом, и что между ними больше нет стены из невысказанных обид.
Первой большой поездкой после примирения стал визит к Остину и его сёстрам. Дом Остина стоял на окраине небольшого городка, окружённый яблоневым садом, который в ту пору уже отцветал, оставляя после себя лёгкий, едва уловимый аромат. Алисия и Биатрис, встретили их так, будто разлука длилась не несколько месяцев, а несколько лет: Биатрис бросилась обнимать Мириам с той самой детской непосредственностью, которая всегда заставляла всех улыбаться, а Алисия, сдержанная и внимательная, тихо шепнула: «Как хорошо, что вы приехали», и в этом шёпоте было столько искренности, что у Мириам на мгновение защипало в глазах от благодарности.
Остин, обычно весёлый и разговорчивый, в тот день был чуть тише обычного, но старался, чтобы никто этого не заметил. Он водил Эдварда по саду, показывая, как перестроил конюшню, и говорил быстро, будто боялся, что если остановится, то придётся сказать что-то важное, к чему он ещё не готов. А Мириам осталась с сёстрами в гостиной, где на столе дымился чай, а на подоконнике стояли баночки с вареньем из прошлогодней вишни.
— Знаешь, — тихо сказала Алисия, разливая чай, — иногда мне кажется, что счастье — это когда можно просто сидеть вот так и пить чай в приятной компании.
Биатрис рассмеялась:
— А мне кажется, счастье — это когда можно бегать по саду и кричать во всё горло вместе с певчими птичками.
Мириам улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается внутри:
— Наверное, счастье бывает разным. Главное, чтобы рядом были те, кто примет и твою тишину, и твой крик.
Вскоре пришло письмо от Амелии: она снова выступала в Париже, и на этот раз не как начинающая артистка, а как признанная исполнительница. В письме она писала сдержанно, без лишней похвальбы, но между строк чувствовалось волнение: «Если сможете, приезжайте. Мне будет спокойнее, если в зале будут знакомые лица».
Эдвард, не раздумывая, согласился. Для него это было не просто путешествие, а способ показать Мириам мир за пределами Англии.
Париж встретил их дождём и светом фонарей, отражавшимся в мокрых мостовых. Амелия жила в небольшой квартире над книжной лавкой, и когда они пришли, она встретила их у двери, раскрасневшаяся, с блестящими от волнения глазами.
— Вы приехали, — выдохнула она, обнимая Мириам так крепко, будто боялась, что это сон. — Я так боялась, что не справлюсь. В прошлый раз всё было как во сне, а теперь… теперь мне кажется, что все смотрят и ждут, что я ошибусь.
Мириам взяла её за руки:
— Ты не ошибёшься. Потому что ты делаешь то, что любишь. А это самое главное.
В тот вечер зал был полон, и когда Амелия вышла на сцену, в её движениях чувствовалась не только выученная грация, но и та самая искренность, которая заставляла зрителей замирать. Мириам сидела рядом с Эдвардом, держала его руку и чувствовала, как вместе с каждым аккордом, с каждой нотой в ней растёт гордость — не за титул, не за богатство, а за то, что они умеют быть рядом с теми, кто им дорог, в самые важные минуты.
После выступления они долго гуляли по набережной, слушая, как вода шепчет у каменных берегов, и Амелия, наконец расслабившись, смеялась и рассказывала истории о том, как училась не бояться сцены.
— Иногда мне кажется, — тихо сказала она, глядя на тёмную воду, — что самое трудное — не выйти на сцену, а потом вернуться к обычной жизни и понять, что ты всё та же, просто чуть сильнее, чем раньше.
Эдвард кивнул:
— Сила не в том, чтобы никогда не бояться. Сила в том, чтобы делать то, что нужно, даже когда боишься.
Вернувшись домой в Фэйрхэвен, они немного погостили у его дяди Теодора. Мириам застала Оливию в библиотеке — та сидела у окна, сгорбившись над листками бумаги, и, когда услышала шаги, торопливо попыталась спрятать их.
— Прости, — пробормотала она, краснея, — я просто… это ничего.
Но Мириам уже увидела знакомые строчки — не деловые, не сухие, а живые, дышащие чувствами.
— Это стихи, — мягко сказала она. — И они прекрасны.
Оливия вздохнула, опустила голову и призналась:
— Я не хотела никому показывать. Они для Алекса. Но я всё время говорю, что это просто увлечение, что ничего серьёзного… А сама понимаю, что лгу.
Мириам села рядом, не спеша, и тихо сказала:
— Не стыдно любить. Стыдно прятать это так глубоко, что даже себе боишься признаться.
Оливия подняла на неё глаза, в которых стояли слёзы:
— А если он не ответит? Если я всё испорчу?
— Тогда ты узнаешь правду, — спокойно ответила Мириам. — А это тоже важно. Но если ты не попробуешь, ты всегда будешь думать: «А вдруг…»
Оливия кивнула, сжала листки в руке, но уже не так отчаянно, будто в этих словах нашла крошечную опору.
А потом через недолгое время пришло ещё одно известие: Амелия и Остин объявили о своей свадьбе. Весть эта пришла не с восторженными письмами и не с шумными приглашениями, а тихо, почти буднично: в короткой записке, где говорилось, что они хотят устроить скромную церемонию, без лишней пышности.
Когда Мириам и Эдвард приехали, чтобы поздравить их, они сразу заметили то, чего не видели в письмах: на лицах Амелии и Остина не было той самой сияющей радости, которую обычно приносят такие новости. Вместо этого в их взглядах читалась какая-то напряжённая решимость, будто они не праздновали начало, а готовились к тяжёлому испытанию.
— Всё в порядке? — осторожно спросила Мириам, когда они остались наедине.
Амелия чуть улыбнулась, но улыбка получилась грустной:
— Да. Просто… это не совсем то, чего мы хотели. Но так нужно. Для семьи. Для репутации. Для будущего.
Остин стоял рядом, смотрел в окно и тихо добавил:
— Иногда приходится выбирать не то, что хочется, а то, что правильно. Даже если от этого внутри всё сжимается.
Мириам подошла к ним, обняла обоих — сначала Амелию, потом Остина — и сказала:
— Если вам нужно просто выговориться — мы здесь. Если нужно, чтобы мы ничего не спрашивали и просто посидели рядом — мы тоже здесь. А если когда-нибудь вы поймёте, что «правильно» — это не то, что диктуют другие, а то, что делает вас живыми, — мы поможем найти путь назад.
Амелия прижалась к её плечу и прошептала:
— Спасибо. Иногда достаточно просто знать, что есть люди, которые не будут осуждать, даже если ты сам не знаешь, как поступить.
Вечером, когда гости разошлись, Эдвард и Мириам сидели у камина в своей комнате. Дождь тихо стучал по крыше, огонь отбрасывал тёплые тени на стены, и весь мир казался чуть тише, чуть добрее.
— Знаешь, — тихо сказал Эдвард, переплетая свои пальцы с её пальцами, — я раньше думал, что быть мужем — значит защищать дом, следить за порядком, не допускать ошибок. А теперь понимаю: быть мужем — это ещё и видеть, когда тем, кто рядом, тяжело. И просто быть рядом.
Мириам положила голову ему на плечо:
— И ещё это значит не бояться сказать: «Мне тоже тяжело». Потому что вдвоём нести груз легче.
Он поцеловал её в висок, обнял крепче, и в этом объятии не было ни спешки, ни показной страсти — только тихое, глубокое чувство, которое росло не из идеальных дней, а из того, как они учились быть настоящими друг с другом.
За окном всё так же шёл дождь, но в комнате было тепло. Впереди их ждали новые испытания, новые тревоги, новые дороги, по которым придётся идти, держась за руки. Но теперь они знали: пока они слышат друг друга, пока не боятся говорить о самом важном, никакие перемены не смогут разрушить то, что они построили.
Глава 18
Зима в тот год обрушилась внезапно — в одну ночь небо затянуло тяжёлой свинцовой пеленой, и к утру весь мир оказался укутан в плотную, безмолвную белизну.
Февраль. Снег шёл не переставая, крупные хлопья кружились в воздухе, будто пытались скрыть от глаз всё лишнее, всё болезненное, всё то, что вот-вот должно было случиться.
А началось всё с нелепицы — с той самой досадной случайности, которая, словно крошечная трещина в стекле, разрастается до разлома. На приёме у леди Хартфорд, где зал переливался огнями люстр и звенел натянутыми любезностями, Мириам на мгновение осталась одна у окна: она вышла подышать, потому что в комнате стало душно, а в груди поселилось странное, пока ещё робкое чувство, которое она берегла в тайне. Она собиралась рассказать Эдварду этой же ночью — тихо, у камина, когда дом затихнет и останутся только они вдвоём. «У нас будет ребёнок», — эти слова она репетишировала про себя, и от них становилось тепло даже посреди холодного зала.
Но кто-то из гостей, не разобравшись, шепнул другому, а тот — третьему, и вскоре по залу пополз шёпот, искажённый завистью и досужими догадками. Эрик, человек горячий, вспыльчивый, но по-своему благородный, услышал обрывок фразы, увидел, как Мириам стоит у окна одна, и в его сознании мгновенно сложилась картина, которую он не мог вынести: будто её оставили, будто над ней посмеялись, будто честь её была задета. Он не стал разбираться, не стал искать Эдварда, чтобы спросить напрямую, — гордость и ярость не оставляли места для рассудка. Вместо этого он подошёл к Мириам, резко, почти грубо, и сказал то, что считал своим долгом:
— Если граф не способен защитить вашу честь, я сделаю это.
Мириам побледнела, не понимая, о чём речь, попыталась объяснить, что всё не так, что это просто дурная сплетня, но Эрик уже не слушал. В его глазах горело убеждение в собственной правоте, и он, не дожидаясь ответа, бросил вызов Эдварду.
Эдвард, узнав об этом, не пытался уклониться. Для него, человека чести, отказаться значило бы признать вину там, где её не было. И он принял вызов, хотя в душе всё противилось этой нелепой жестокости.
День дуэли выдался морозным и ясным, будто сама природа решила стать беспристрастным свидетелем. Солнце, едва поднявшееся над горизонтом, не грело, а лишь холодно освещало заснеженное поле за старой мельницей — место, выбранное для поединка. Воздух был таким прозрачным, что каждый звук казался слишком громким: скрип снега под сапогами, тихий голос Остина, который, став секундантом, пытался в последний раз уговорить их остановиться.
— Это ошибка, — повторял он, переводя взгляд с Эдварда на Эрика, будто надеялся, что один из них моргнёт, усмехнётся и скажет: «Шучу, мы не будем стрелять друг в друга». — Вы оба хорошие люди. И оба любите её. Разве этого недостаточно, чтобы остановиться?
Но ни Эдвард, ни Эрик не слышали его. В их взглядах застыла упрямая решимость, и в этой упрямости было больше боли, чем злобы.
Мириам узнала о дуэли почти случайно — ей рассказала Оливия, которая подслушала обрывок разговора от Алекса. Мириам выбежала из дома, не накинув даже тёплой накидки, её волосы рассыпались по плечам, а глаза были полны ужаса. Она кричала, умоляла, пыталась прорваться к ним, но Остин, понимая, что остановить поединок словами уже невозможно, удержал её, крепко, но бережно, не давая броситься вперёд.
— Прости, — шептал он, видя, как она дрожит от холода и страха. — Прости, но если ты сейчас вмешаешься, всё станет только хуже.
Она плакала, рвалась из его рук, кричала:
— Это нелепость! Всё не так! Эдвард ни в чём не виноват! Эрик, послушай меня!
Но её голос терялся в морозном воздухе, растворялся среди холодных деревьев и белого снега, и никто не обернулся.
Секунданты проверили пистолеты, зарядили их, отдали дуэлянтам. Эдвард стоял прямо, лицо его было бледным, но спокойным, будто он уже смирился с тем, что должно произойти. Эрик, напротив, был напряжён, как натянутая струна, в его движениях чувствовалась нервозность, но он не отступал.
Остин, стараясь держаться ровно, произнёс положенные слова:
— Господа, у вас есть последняя возможность отказаться.
Ни один из них не ответил.
Они разошлись на оговорённое расстояние, встали спиной друг к другу, потом по сигналу медленно повернулись. Пистолеты поднялись. В воздухе повисла звенящая тишина — та самая, которая бывает перед грозой, когда мир замирает в ожидании неизбежного.
Выстрел прозвучал неожиданно громко, расколов морозный воздух, как стекло.
Эрик пошатнулся, его рука опустилась, пистолет выпал в снег. Он сделал ещё один неуверенный шаг вперёд, будто хотел что-то сказать, но не успел.Он в последний раз посмотрел на Мириам. Виновато, будто просил прощения за свой опрометчивый поступок.  Его ноги подкосились, и он рухнул на снег, который тут же начал темнеть от крови.
На мгновение всё вокруг будто остановилось. Даже ветер, казалось, перестал дуть, а солнце застыло на небе, холодное и равнодушное.
И в этот миг Мириам вырвалась из рук Остина и бросилась вперёд, скользя по снегу, падая и снова поднимаясь, не чувствуя ни холода, ни боли. Она упала на колени рядом с Эриком, схватила его за плечи, трясла, будто могла вернуть его к жизни одним только усилием воли.
— Нет, — шептала она, а потом закричала, и этот крик был таким пронзительным, что даже Эдвард, стоявший неподалёку, вздрогнул. — Нет, не смей! Вставай! Ты не можешь! Это же нелепость, слышишь?
Она прижимала его голову к себе, гладила по волосам, по лицу, пытаясь стереть с его щёк снег, который смешивался с кровью.
— Ты просто устал, — бормотала она, не желая верить в то, что видела. — Просто замёрз. Сейчас мы тебя согреем. Эдвард, помоги! Сделай что-нибудь!
Но Эдвард не двигался. Он стоял, опустив руку с пистолетом, и смотрел на эту сцену так, будто видел её сквозь толстое мутное стекло. Его лицо было лишено всякого выражения, и в этом отсутствии эмоций было что-то пугающее — словно он сам только что умер вместе с этим выстрелом.
Остин подошёл к нему, осторожно взял пистолет из его руки и тихо сказал:
— Пойдём. Тебе нельзя здесь оставаться.
Эдвард не ответил. Он лишь перевёл взгляд на Мириам, на её отчаянные попытки вернуть к жизни того, кто уже ушёл, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на безмолвный крик, который он так и не смог произнести.
А Мириам всё ещё не верила. Она прижимала Эрика к себе, шептала ему какие-то слова, просила, умоляла, звала по имени, будто надеялась, что он просто уснул и вот-вот откроет глаза. Она гладила его по лицу, по рукам, пыталась согреть, хотя сама дрожала от холода, а её платье уже промокло от снега и крови.
— Вставай, — повторяла она, и голос её становился всё тише, пока не превратился в беззвучный шёпот. — Пожалуйста, вставай. Мы всё исправим. Ты обещал мне, что будешь всегда рядом, что будешь защищать. Но мне не нужна защита, мне нужен ты, живой!
И только когда её руки коснулись его шеи и не нашли пульса, когда она вдруг осознала, что его тело стало тяжёлым и неподвижным, а лицо — спокойным, будто все тревоги наконец оставили его, она замерла. Её пальцы дрожали, глаза расширились, и в них отразилась вся боль мира.
— Нет, — прошептала она снова, но теперь уже не с гневом, а с той тихой, всепоглощающей болью, которая приходит, когда правда наконец пробивается сквозь отчаяние. — Нет…
Слезы хлынули из её глаз, но она не вытирала их. Они замерзали на её щеках, смешиваясь с мокрым снегом, и казалось, что сама зима плачет вместе с ней.
Она опустила голову на грудь Эрика и заплакала — не громко, не навзрыд, а так, как плачут люди, потерявшие что-то бесконечно дорогое. Февраль навсегда забрал у неё ту тёплую улыбку и заботливые карие глаза, которые она видела на протяжении практически всей своей жизни.
В этот момент Мириам вдруг вспомнила о том, что носила под сердцем. О том сюрпризе, который хотела сделать Эдварду. И от этой мысли ей стало ещё больнее: ребёнок, который должен был стать символом их новой жизни, теперь рождался в тени смерти, в холоде и горе.
Эдвард всё ещё стоял неподалёку, отрешённый, чужой, будто между ним и всем миром выросла ледяная стена. Он не смотрел на Мириам, не смотрел на Эрика — он смотрел куда-то вдаль, туда, где горизонт сливался с небом, и, возможно, пытался найти там хоть какой-то смысл в том, что только что произошло.
Остин тихо подошёл к Мириам, опустился рядом с ней на колени и осторожно положил руку ей на плечо.
— Прости, — прошептал он. — Прости, что не смог остановить это.
Она не ответила. Она лишь крепче прижала к себе тело Эрика, словно пыталась удержать в нём последние крупицы тепла, последние мгновения жизни.
Снег продолжал падать, укрывая всё вокруг своим холодным покрывалом, и в этом безмолвном падении было что-то окончательное, что-то, что говорило: этот день уже не вернуть, и ничего нельзя исправить.
Когда наконец Мириам подняла голову, её глаза были красными от слёз, а лицо казалось совсем юным и беззащитным. Она посмотрела на Эдварда, и в её взгляде не было ни упрёка, ни ненависти — только бесконечная усталость и отчаяние.
— Зачем? — тихо спросила она, и этот вопрос был обращён не только к Эдварду, не только к Эрику, не только к судьбе — он был обращён ко всему миру, который в одно мгновение разрушил их хрупкое счастье.
Эдвард хотел подойти к ней, хотел сказать хоть что-то, но слова застряли у него в горле. Он лишь протянул к ней руку, будто пытаясь дотянуться до неё через эту ледяную пропасть, но так и не сделал шага.
И в этом молчании, в этом невысказанном раскаянии, в этой немой боли было больше правды, чем в любых словах.
Глава 19
Дни после похорон слились для Мириам в один бесконечный, серый поток. Каждое утро начиналось с ощущения, будто она просыпается не в своей постели, а в чужом, холодном доме, где все звуки приглушены, а краски выцветшие. Процедуры, связанные с похоронами, требовали слов, объяснений, решений — и каждое слово давалось ей как тяжёлый камень, который приходилось поднимать и нести.
Особенно невыносимым оказалось рассказать Алексу и его родителям о смерти Эрика. Алекс пришёл к ней в гостиную, бледный, с глазами, в которых застыл немой вопрос, и она, глядя на него, поняла, что не сможет облечь эту правду в вежливые, сглаженные фразы. Она просто взяла его за руку и сказала тихо, без прикрас:
— Мне очень жаль, Алекс. Я не смогла уберечь его.
Алекс сжал её пальцы так крепко, будто боялся, что если ослабит хватку, то сам рухнет. Он не плакал, но по тому, как дрожали его плечи, Мириам поняла, что он сдерживает боль, не позволяя ей вырваться наружу. Родители Эрика приняли весть молча, с той скорбной стойкостью, которая приходит к тем, кто уже терял. В их взглядах не было упрёка, но была такая глубокая, тихая горечь, что Мириам хотелось провалиться сквозь землю, ей было невозможно стыдно перед ними. Она хотела разделить их боль вместе с ними. Ещё хуже было от того, что они не злились на неё, не винили в смерти сына. Она делала это за них.
С Эдвардом она почти не разговаривала. Их встречи в коридорах, у лестницы, в столовой были краткими и неловкими, словно они оба боялись задеть друг друга даже словом. Он пытался заговорить, приносил ей письма, которые, как он думал, могли её отвлечь, спрашивал, не холодно ли ей, не нужно ли накинуть шаль. Но каждый его жест, каждое осторожное «ты в порядке?» отзывалось в ней не благодарностью, а глухой обидой.
Она всё ещё не сказала ему о ребёнке. Не потому что хотела скрыть, а потому что в её сердце поселилось сомнение: а поймёт ли он? А примет ли? А не станет ли эта новость ещё одним грузом, который он взвалит на себя с той самой упрямой, холодной решимостью, с которой он принял вызов? Живот уже слегка округлился, и Мириам прятала его под широкими накидками и свободными платьями, надеясь, что Эдвард не заметит. Но она знала: это ненадолго. Скоро он догадается.
К тому же её мучил токсикоз. По утрам её тошнило, голова кружилась, и даже запах свежего хлеба, который раньше так радовал, теперь заставлял её бледнеть. Она не могла так же смотреть на выпечку, потому что это напоминало ей о лучшем друге, о деле, в котором он был лучшим в городе. Почему же он её так просто оставил? Глупец! Пистолет держал от силы пару раз в жизни и пошёл на такой риск, который стал для него роковым. Из-за стресса она боялась потерять малыша. Каждую ночь она лежала, прислушиваясь к собственному телу, и шептала про себя: «Пожалуйста, останься. Пожалуйста, будь в порядке».
В её душе росло горькое непонимание. Зачем Эдвард принял вызов? Неужели ради какой-то призрачной чести он не мог просто отказаться? Неужели его гордость была выше человеческой жизни? Она представляла, как всё могло бы быть: он говорит «нет», не берёт в руки пистолет, и тогда Эрик сейчас был бы жив. Или, наоборот, если бы на месте Эрика оказался он сам — разве она смогла бы жить дальше, зная, что его нет? Разве смогла бы растить ребёнка, каждый день объясняя ему, что отец был человеком чести, но эта честь забрала его у них?
Эта мысль жгла её изнутри: какая же самоуверенность была в нём, когда он выходил на то поле! Он был так уверен, что останется невредимым, что судьба будет к нему благосклонна, что мир не посмеет отнять у него жизнь. А если бы не повезло? Если бы пуля нашла его сердце? Тогда она осталась бы одна, с ребёнком на руках, в этом огромном доме, полном теней и воспоминаний. Как же это было бессовестно — думать, что он неуязвим.
Спустя несколько дней после похорон Мириам решила, что ей нужно вырваться из стен дома, где каждый угол напоминал о случившемся. Она надела тёплую накидку, обмоталась шарфом и вышла в зимний лес. Морозный воздух был колючим, но чистым, и она надеялась, что он прояснит её разум, прогонит ту серую пелену, которая всё чаще опускалась на её мысли.
Прогулки были полезны, говорила она себе. И для неё, и для её ангелочка, чьего появления она так ждала. Она шла медленно, стараясь дышать ровно, слушала, как скрипит снег под сапожками, как где-то далеко кричит ворона, как ветер шевелит голые ветви. На мгновение ей показалось, что мир снова становится настоящим, что она снова чувствует его, а не просто скользит по нему, как тень.
Но потом голова вдруг закружилась, резко и сильно, будто земля ушла из-под ног. Она попыталась удержаться, оперлась о ствол старого дуба, часто дыша, пытаясь прогнать эту внезапную слабость. В ушах зазвенело, перед глазами поплыла серая дымка, краски начали тускнеть, растворяясь в белёсом тумане. Мир становился всё тише, всё размытее, и наконец наступила тьма.
Мириам почти ничего не помнила с того момента. Только обрывки ощущений: чьи-то сильные руки подхватили её, осторожно, но твёрдо, не давая упасть. Чей-то голос — знакомый, родной, но сейчас такой встревоженный — звал её по имени, просил открыть глаза, держаться, не уходить в эту тьму. Она пыталась зацепиться за этот голос, как за спасательный круг, хотела ответить, сказать, что она здесь, что всё в порядке, но язык не слушался, а тело стало чужим и тяжёлым.
Это был Эдвард. Он нёс её на руках обратно в дом, торопился, будто боялся, что если замедлится хоть на мгновение, то потеряет её. Его лицо было бледным, глаза горели тревогой, и в этом взгляде не было ни гордости, ни холодной сдержанности — только страх, острый и беспощадный.
О том, что Мириам ждёт ребёнка, он узнал от миссис Флетчер. Служанка, дрожа от волнения, рассказала ему всё, едва он успел положить Мириам на кровать и позвать врача. Эдвард слушал её сбивчивый рассказ, и с каждым словом его лицо становилось всё мрачнее. Когда миссис Флетчер закончила, он резко обернулся к ней и произнёс с такой горечью, что женщина невольно отступила:
— Почему вы молчали? Почему не сказали мне?
— Простите, милорд, — тихо ответила миссис Флетчер, опустив глаза. — Это была воля госпожи. Она просила не говорить. Боялась, как вы отнесетесь к этой новости.
Эдвард стиснул зубы, будто эти слова причиняли ему физическую боль.
— Как отнесусь? К тому, что Бог подарил нам ребёнка? Что за чушь вы несёте! — на эмоциях выпалил он, грозно хмуря брови.
Миссис Флетчер и служанка Элис склонили головы, не смея сказать что-то против.
— Я должен был знать, — глухо сказал он. — Я должен был быть рядом. А вместо этого… вместо этого я только отдалял её.
Он корил себя больше всех. Не за то, что принял вызов — эта вина лежала на нём тяжёлым, неизбывным грузом, и он знал, что никогда не сможет её смыть. А за то, что не увидел её боли, не понял, как хрупко то, что они строили. За то, что позволил своей гордости заслонить самое важное. За то, что был слеп и глух, когда она нуждалась в нём больше всего. Он вновь совершил огромную ошибку.
Врач, которого он вызвал, осмотрел Мириам, проверил пульс, послушал дыхание, задал несколько спокойных, уверенных вопросов. Потом он поднял глаза на Эдварда и сказал:
— Угрозы прерывания беременности, к счастью, нет. Ваша жена — сильная девушка, и ребёнок, видимо, тоже очень хочет увидеть свет. Давайте ей эти травы, они помогут укрепить силы. И главное — покой. Пусть она не думает ни о чём тяжёлом. Пусть просто дышит свежим воздухом под присмотром, ест понемногу и отдыхает.
Эдвард кивнул, принимая эти указания, как приказы, которым он обязан следовать до последней буквы. Но миссис Флетчер, стоя в углу комнаты, слушала врача с едва заметным скептическим прищуром. Как женщина в возрасте, родившая четверых детей, она знала, что никакие травы не заменят материнского инстинкта и простой, земной заботы. И когда врач ушёл, она тихо подошла к Эдварду и сказала:
— Милорд, травы — это хорошо. Но лучше всего ей будет, если вы просто посидите рядом. Не говорите ничего важного, не пытайтесь всё исправить за один вечер. Просто будьте здесь. Пусть она слышит, что вы рядом с ней. Это и есть покой.
Эдвард посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на благодарность.
— Спасибо, — тихо сказал он. — Я сделаю так, как вы говорите. Но всё, что выписал врач, попрошу принять в исполнение.
И он остался. Сел в кресло у кровати, взял книгу, но не читал — просто держал её в руках, время от времени поглядывая на Мириам. Её лицо было бледным, но спокойным, дыхание — ровным, и каждый его вдох и выдох был для него как обещание: она здесь, она жива, и он сделает всё, чтобы она осталась такой.
Когда Мириам наконец открыла глаза, первое, что она увидела, был он. Он сидел рядом, такой уставший, такой измученный, и в то же время такой решительный, будто готов был защищать её даже от самой судьбы. Она хотела что-то сказать, но голос не слушался. Тогда он тихо произнёс:
— Не говори ничего. Просто лежи. Я здесь. И я никуда не уйду.
И в этих словах было столько искренности, столько боли и раскаяния, что Мириам почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Не обида, не гнев, а тихая, робкая надежда: может быть, они всё-таки смогут пройти через эту тьму. Вместе. Может она найдёт в себе силы простить его. Себя. Хотя бы ради здоровья их общего счастья. Возможно высшие силы послали ей ребёнка именно сейчас для того, чтобы Мириам не опускала руки. Её жизнь продолжается.
Глава 20
Месяцы текли, словно густой мёд, тягучие и тёплые, несмотря на то, что зима порой кусала город ледяными зубами, а весна приходила робко, будто боялась спугнуть хрупкое счастье. Мириам носила под сердцем малыша, который рос не по дням, а по часам, и это чудо делало её одновременно сильнее и уязвимее. Эдвард стал ещё внимательнее к ней — словно она была хрупкой, как фарфор, и он боялся одним неверным движением разбить эту драгоценность. Он подавал ей шаль, прежде чем она успевала зябко поёжиться, приносил тёплые напитки с пряностями, сам проверял, чтобы в комнатах не сквозило, и подолгу сидел рядом, когда она уставала, не требуя слов — просто был рядом.
Поначалу Мириам держалась холодно, чаще всего отрицая помощь, заботу и ласку. Ей казалось, что, принимая их, она признаёт свою слабость, а слабость в её понимании была сродни поражению. Хотя на самом деле она всё ещё горевала и злилась на мужа. Она упрямо отказывалась от руки, когда он предлагал помочь спуститься по лестнице, резко отвечала, что сама справится с чашкой, сама накинет плащ. Но спустя неделю этой упрямой обороны в груди всё чаще становилось тесно от жалости к нему. Эдвард не сердился, не настаивал, не обижался — он просто терпеливо ждал, когда она позволит ему быть нужным. И однажды вечером, когда сумерки легли на дом тяжёлым бархатом, а ветер выл за окнами, она вдруг не оттолкнула его руку, а тихо вложила в неё свою, дрогнувшую от холода и усталости. В тот миг между ними снова протянулась невидимая нить, которую не разорвать ни обидами, ни гордостью.
Они продолжали жить светской жизнью, хотя теперь всё было иначе. Если раньше визиты и приёмы были данью положению, то теперь они стали способом показать друг другу: мы вместе, и ничто не сможет нас разлучить. Мириам и Эдвард принимали гостей в своём доме — в гостиной, где камин согревал не только комнату, но и сердца. Тётушка Анабель приезжала с пирогами и историями из юности, а также, чтобы присмотреть за Мириам, дядя Ричард шутил, стараясь не замечать, как Эдвард всё чаще поглядывает на Мириам, проверяя, не устала ли она. Амелия, сияющая, как весеннее солнце, садилась рядом с Мириам, рассказывала о платьях, о музыке, о том, как хочется, чтобы дни были длинными и счастливыми. Остин держался чуть поодаль, наблюдая за Амелией с таким видом, будто пытался разгадать её, как самую сложную и прекрасную загадку.
В гости они тоже ходили, но теперь Эдвард не оставлял Мириам ни на минуту. На одном из вечеров у миссис Вуд, где хрустальные люстры рассыпали свет, как звёзды, Мириам вдруг почувствовала, что ей душно. Не прошло и мгновения, как Эдвард уже стоял рядом, тихо, но твёрдо предложил уйти. Он не стал объяснять, не стал извиняться перед тётей  — просто взял Мириам под руку и вывел на прохладный балкон, где ночной воздух пах дождём и надеждой. Там, среди теней и шёпота ветра, она впервые призналась, что боится. Боится не справиться, боится, что счастье окажется слишком хрупким. Он обнял её, прижал к себе, и прошептал: «Я буду держать нас обоих. Даже если мир рухнет, я буду держать».
Свадьба Остина и Амелии стала событием, о котором потом долго шептались в свете. Всё было просто, но со вкусом, в этой простоте таилась истинная красота. Не было кричащей роскоши, не было показного блеска — только белые цветы, тихий смех, дрожащие от волнения голоса и глаза, в которых отражалось одно и то же чувство. Амелия светилась от счастья, её улыбка была такой искренней, что даже самые холодные сердца таяли. Остин смотрел на неё так, будто видел не просто девушку, а целый мир, который он теперь готов был защищать любой ценой, дарить ей как и прежде улыбку. Никто не знал, было ли это внезапное чувство или игра, но когда он взял её руку и тихо произнёс: «С этого дня ты — мой свет», даже скептики поверили в его искренность.
Вскоре Амелия сообщила, что они уезжают в Италию. У неё было выступление, о котором она мечтала годами, и теперь, когда рядом был Остин, мечта казалась ещё прекраснее. Они уезжали не навсегда, но надолго — чтобы побыть вдвоём, вдали от чужих взглядов и пересудов, чтобы услышать собственные голоса без помех. Прощание было тихим, но полным обещаний. Амелия обняла Мириам так крепко, будто хотела передать ей часть своей силы, и прошептала: «Ты родишь прекрасного ребеночка. Я буду думать о тебе каждый день».
Тем временем между Алексом и Оливией медленно, но верно таял лёд. Сначала это были короткие, неловкие встречи в городе, потом — случайные разговоры о пустяках, которые вдруг становились важными. Оливия долго не могла простить себе ту боль, что принес его семье Эдвард, и потому держалась в стороне от него, считая, что не имеет права на его приятное общество. Но Оливия не сдавалась. Она не давила, не требовала простить их, просто была рядом — в нужный момент подавала книгу, которую он искал, оставляла на столе записку с парой ободряющих слов, улыбалась так, что холод в его душе начинал отступать.
Однажды он пригласил её на свой день рождения. Отмечать решили скромно — в небольшой гостиной, с чаем, пирожными и старыми историями, которые вдруг перестали быть тяжёлыми. Оливия долго думала над подарком и в конце концов решила подарить самое ценное, что у неё было, — стихи, написанные от сердца. Она вручила ему тонкую тетрадь, перевязанную лентой, и, слегка покраснев, сказала:
 Ты думал, что в тебе погас огонь, 
Что пепел — всё, что осталось от мечты. 
 Но я вижу свет, хоть он и тихий, скромный, 
Он разгоняет тьму внутри тебя. 

Не прячь его, прошу, не прячь напрасно — 
 Пусть он горит, пусть греет и ведёт. 
Ты не один, и это так прекрасно — 
Знать, что кто-то верит и ждёт. 

Пусть боль была, пусть раны не забыты, 
Но впереди — дорога и рассвет. 
Ты снова сможешь быть счастливым, слышишь? 
Ведь в этом мире есть на что смотреть.

Алекс долго молчал, держа тетрадь в руках, а потом тихо сказал: «Спасибо. Это самое важное, что мне говорили за долгое время». И в тот вечер между ними наконец рухнула последняя стена.
Роды ожидались в середине сентября — в пору, когда лето ещё не ушло окончательно, но в воздухе уже чувствовалась первая прохладная нота, а сады понемногу теряли буйство красок, уступая место спокойной, зрелой красоте осени. Дни тянулись медленно, наполненные ожиданием, и с каждым днём Мириам всё больше чувствовала, как внутри неё зреет новая жизнь.
День родов выдался тёплым, но ветреным — тот самый сентябрьский день, когда солнце светит ярко, а ветер уже шепчет о скором приходе холодов. В саду за окном тихо осыпались лепестки поздних роз, и казалось, что весь дом затаил дыхание, прислушиваясь к тому, что происходит в спальне наверху. Мириам было тяжело, роды были долгими, и порой ей казалось, что эта бесконечная череда мгновений никогда не закончится. Но рядом были те, кто не позволил ей остаться наедине с болью и страхом. Амелия, ставшая ей доброй подругой, держала её за руку и шептала слова поддержки, будто каждое из них было маленьким огоньком, согревающим в темноте. Мама Мириам гладила её по волосам, повторяя, что всё будет хорошо, а миссис Флетчер, опытная и спокойная, делала всё необходимое, оставаясь тихой опорой. Служанка Элис бегала туда-сюда, принося всё нужное миссис Флетчер.
Когда наконец раздался первый крик — тонкий, дрожащий, но такой живой, — в комнате будто стало светлее. А следом прозвучал и второй голос, чуть более настойчивый, словно ребёнок сразу хотел заявить о себе. Мириам, измученная, но счастливая, прижала к себе сына и дочь, и слёзы тихо катились по её щекам. Она не могла поверить, что это наконец случилось, что эти крошечные жизни теперь будут расти под её сердцем и под защитой Эдварда. У неё была сразу двойня. Она была так счастлива.
Эдвард стоял рядом, не решаясь сразу взять детей на руки, будто боялся, что они рассыплются от одного прикосновения. Но когда Мириам тихо позвала его, он опустился на колени рядом с кроватью, коснулся пальцами крошечных ладошек и прошептал: «Вы — наше будущее. Мы будем беречь вас так, как никто никогда не бережёт».
В ту ночь дом наполнился новым смыслом. Теперь в нём звучали не только тихие разговоры и смех, но и первые, самые важные звуки — плач, лепет, дыхание новой жизни. И каждый из них знал: впереди их ждёт не просто будущее, а целая вселенная, которую они создадут вместе.
Мириам назвала сына Артуром — имя звучало твёрдо, по-рыцарски, и ей казалось, что в нём заключена тихая сила, которая со временем раскроется в мальчике. Эдвард же выбрал для дочери имя Вивьен — лёгкое, словно дуновение ветра, но с отголоском чего-то старинного, будто оно пришло из давних легенд. Он шептал его про себя несколько дней, пробуя на вкус, пока не понял: да, только так. И когда он впервые произнёс его вслух, глядя на крошечное личико, Мириам улыбнулась сквозь слёзы и кивнула: «Оно ей подходит».
Первые недели дом будто перестроился вокруг двух новых сердец. Утро теперь начиналось не с привычного звона часов и шуршания газет, а с громкого плача, который мгновенно будил обоих. Эдвард научился вставать бесшумно, чтобы не потревожить Мириам, если она ещё дремала, и спускаться в детскую, где миссис Флетчер уже качала люльку или пеленала малышей. Он не сразу осмелился брать их на руки — сначала просто стоял рядом, смотрел, как двигаются их пальчики, как дрожат ресницы, и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. А потом однажды миссис Флетчер тихо сказала: «Держите увереннее, сэр, они чувствуют вашу силу», — и он взял Артура, прижал к груди, ощущая, как маленькое сердце бьётся в такт его собственному.
Мириам полюбила новые звуки поместья: теперь оно была наполнено дыханием, шорохом пелёнок, редким смешком, который вдруг вырывался у Вивьен, будто она увидела что-то чудесное там, где взрослые видели только узор на обоях. Она часами сидела у окна, держа дочь на руках, и рассказывала ей истории — не сказки, а маленькие зарисовки: как пахнет дождь в саду, как шуршит листва под ногами, как поют птицы на рассвете. Артур же, казалось, больше любил слушать голос отца: стоило Эдварду заговорить низким, спокойным тоном, как мальчик затихал и смотрел на него широко раскрытыми глазами, будто пытался запомнить каждую черту.
Будни складывались из мелочей, которые вдруг стали самыми важными. Прогулки в саду, когда Эдвард нёс люльку, а Мириам шла рядом, опираясь на его руку, и они оба ловили каждый миг, когда дети замирали, разглядывая солнечный луч или падающий лепесток. Чаепития в малой гостиной, куда тётушка Анабель приносила крошечные вязаные шапочки и тут же принималась ворчать, что «эти современные нитки совсем не те, что были в её молодости», но при этом улыбалась так тепло, что все понимали: она без ума от малышей. Ричард, обычно сдержанный, вдруг стал рассказывать Артуру длинные истории про корабли и дальние страны, будто заранее готовил его к великим путешествиям. А Амелия, хоть и жила теперь с Остином в Шотландии, писала письма, полные нежности, и в каждом спрашивала: «А Вивьен уже улыбается? А Артур уже держит головку?»
Остин, навещая дом, тихо сидел в углу и наблюдал, как Эдвард, забыв о своей привычной ледяной невозмутимости, смеётся над тем, как Артур сжимает его палец так крепко, будто собирается удержать весь мир. В такие моменты в глазах Эдварда появлялось что-то новое — не просто любовь, а глубокое, почти благоговейное чувство ответственности и счастья, которое невозможно было скрыть.
Алекс и Оливия тоже стали частыми гостями. Оливия садилась рядом с Мириам и тихонько напевала колыбельные, которые когда-то пела ей бабушка, а Алекс, стараясь не шуметь, приносил маленькие деревянные игрушки, которые мастерил сам  — лошадок, кораблики, — будто заранее хотел, чтобы у Артура было что-то настоящее, крепкое, сделанное руками. Однажды он вырезал крошечную птичку и протянул её Вивьен: «Пусть она будет её первым другом». Девочка в ответ вдруг рассмеялась, и этот смех, звонкий и чистый, на мгновение заставил всех замолчать, а потом все заговорили разом, улыбаясь и переглядываясь.
Вечера в доме стали особенными. Когда дети засыпали, Эдвард и Мириам подолгу сидели у камина, держась за руки, и говорили о пустяках, которые теперь казались важными: о том, какой цвет выбрать для детской, о том, стоит ли посадить в саду яблоню, чтобы однажды Артур мог сорвать с неё первое яблоко, о том, как Вивьен смешно морщит носик, когда чувствует запах лаванды. Иногда они молчали, и в этом молчании было столько понимания, что слова становились лишними.
Со временем Мириам снова начала вести дневник, но теперь страницы его были полны не тревог и раздумий, а маленьких открытий: «Сегодня Артур впервые улыбнулся во сне», «Вивьен схватила мой палец и не отпускала целую минуту — будто хотела сказать: „Не уходи“», «Эдвард поёт им колыбельную, и голос его звучит так мягко, что даже камин будто горит тише». Она прятала дневник в ящик стола, но иногда оставляла его открытым, зная, что Эдвард заглянет туда, улыбнётся и добавит строчку от себя: «Артур сегодня смотрел на меня так, будто уже всё понимает. Наверное, он и правда понимает больше, чем мы думаем».
Дни складывались в недели, недели — в месяцы, и постепенно дом наполнился не просто звуками жизни, а её самой сутью: заботой, терпением, маленькими победами и тихими радостями. И каждый вечер, когда в детской гасили свет, а в гостиной ещё горел камин, Эдвард подходил к Мириам, обнимал её и шептал: «Мы справляемся. Мы растём вместе с ними». И она кивала, прижимаясь к его плечу, зная, что впереди ещё столько всего — и трудностей, и чудес, — но теперь они не одни. У них есть Артур и Вивьен, и ради них стоит просыпаться каждое утро, встречать каждый новый день и беречь это хрупкое, драгоценное счастье, которое теперь живёт в их доме.
Теодор и Адель тоже участвовали в их жизни, но редко. Задаривали подарками и вновь исчезали. Мириам печалилась по этому поводу, но Эдвард был равнодушен. Родители Мириам периодически сидели с детьми, давая молодым побыть немного наедине друг с другом без лишних глаз.
День выдался ясным, но прохладным — один из тех сентябрьских дней, когда солнце льётся сквозь листву золотыми полосами, а ветер уже шепчет о скором приходе осени. Эдвард и Мириам отправились в дом семьи Остина — в большой, немного старомодный особняк с высокими окнами и резными наличниками, где даже воздух будто хранил запах детства: воска, полированного дерева и свежей выпечки. Сегодня были именины Артура и Вивьен. Они хотели отпраздновать его тихо с близкими.
Мириам держала их подле себя, когда они ехали в экипаже. Она кутала малышей в мягкие пледы из тонкой шерсти, а Эдвард, шагая рядом, то и дело поглядывал, не дует ли откуда-нибудь сквозняк. Он будто заново учился замечать все эти мелкие угрозы, которых раньше и не видел: резкую тень от забора, слишком громкий крик вороны, внезапный порыв ветра. Теперь всё это казалось ему чем-то, что могло потревожить покой их детей.
У парадных дверей их встретила сама хозяйка дома — миссис Бенсон, женщина с добрыми глазами и привычкой обнимать так крепко, будто хотела этим объятием защитить от всех невзгод мира. Она всплеснула руками, едва завидев люльку и корзинку: «Ну-ка, дайте взглянуть на этих крошек! Говорят, мальчик похож на Мириам, а девочка — вся в Эдварда!» И тут же, не дожидаясь ответа, наклонилась над люлькой, чтобы рассмотреть Артура.
В гостиной уже собрались младшие сёстры Остина: Биатрис принялась с любопытством разглядывать малышей, после чего недолго убежала и вернулась с корзинкой собственных игрушек, показывая их им. Едва увидев малышей, Алисия тут же присела рядом, сложила руки на коленях и, склонив голову, запела. Голос у неё был чистый, лёгкий, будто весенний ручей, и в нём слышалась та самая детская искренность, которая умеет проникать прямо в сердце:
Спите, крошки, спите сладко, 
Пусть вам снится сад в цвету. 
Ветер шепчет вам украдкой: 
«Я вас в мире сберегу».
Артур, будто зачарованный, перестал шевелить пальчиками и замер, прислушиваясь. И в этом мгновении было что-то удивительно знакомое: он слушал так же внимательно, как сама Мириам умела слушать мир — не просто ушами, а всей душой, будто боялся пропустить что-то важное. И правда, Артур был похож на Мириам: у него были её тонкие черты лица, её чуть изогнутые брови, её привычка замирать, когда в комнате становилось тихо. Даже ресницы у него лежали так же, как у матери, — длинными, чуть неровными дугами, будто нарисованными лёгким движением кисти. А глаза были теплого орехового цвета.
Вивьен же, наоборот, смотрела на мир глазами Эдварда. У неё был его прямой, спокойный взгляд, в котором уже сейчас, в первый год жизни, угадывалась та самая внутренняя собранность, которую все привыкли видеть в нём. Когда она чуть приоткрывала глаза, казалось, что она не просто смотрит, а оценивает: что это за комната, кто эти люди, можно ли им доверять. В её чертах было что-то от его строгой красоты: тонкий нос, изящная линия подбородка, изумрудные большие глаза. Мириам, замечая это, каждый раз улыбалась про себя: «Она уже сейчас будто хочет всё держать под контролем, совсем как её отец».
В руках у Биатрис была тряпичная кукла с вышитым лицом и деревянный волчок. «Можно им дать?» — спросила она, глядя на графиню Харрингтон большими внимательными глазами. Мириам кивнула, и Биатрис аккуратно положила куклу рядом с люлькой, а волчок тихонько крутанула на ковре — чтобы малыши могли смотреть, как он танцует. Потом она присела на корточки и стала разглядывать Артура и Вивьен, подмечая каждую мелочь: как у Артура чуть вздрагивают ресницы, как Вивьен сжимает кулачки. «У них пальчики совсем крошечные, — прошептала Биатрис, будто делилась великой тайной, — как у фарфоровых куколок». Эдвард, стоявший чуть поодаль, едва заметно улыбнулся: в этой детской серьёзности было столько искреннего интереса, что сердце сжималось от нежности.
Вскоре приехали и Остин с Амелией. Он вошёл первым, слегка взъерошенный после дороги, но с той самой улыбкой, которая всегда появлялась, когда он видел родных. Амелия шла следом, чуть медленнее. На ней было простое, но изящное платье тёмно;синего цвета, подчёркивавшее её стройность, а в глазах читалась усталость, смешанная с радостью. Она сразу подошла к Мириам, обняла её и долго не отпускала, будто хотела передать часть своей энергии.
«Они такие маленькие, — проговорила Амелия, глядя на малышей, — и в то же время в них уже столько жизни…» Она протянула руку, чтобы коснуться крошечной ладошки Вивьен, и вдруг на мгновение замерла. В её взгляде мелькнуло что-то горькое, едва уловимое, но Мириам заметила. Позже, когда они остались на минуту вдвоём у окна, Амелия тихо призналась: «Я так хочу детей… Но сейчас, когда успех только пришёл ко мне, когда меня наконец заметили, я не могу позволить себе остановиться. Для балерины это почти приговор». Голос её дрогнул, но она тут же выпрямилась, словно приказала себе не поддаваться слабости. «Зато я буду самой лучшей тётей на свете, — добавила она с улыбкой, в которой всё же пряталась лёгкая грусть, — буду привозить им из поездок ленты, туфельки, сказки из разных стран…»
Остин, заметив, что жена на мгновение ушла в свои мысли, подошёл, положил руку ей на плечо и тихо сказал: «Ты и так самая лучшая. А остальное — время всё расставит по местам». И Амелия кивнула, прижавшись к нему, будто черпая силы в его спокойствии.
День тек неторопливо. Миссис Бенсон распорядилась подать чай с пирожными, а на отдельном подносе — крошечные сладкие булочки, которые, по её словам, «должны понравиться даже самым строгим дегустаторам». Алисия снова запела, на этот раз весёлую песенку про котёнка, и даже строгий мистер Пенн, обычно молчаливый, позволил себе лёгкую улыбку. Биатрис показывала Артуру, как катится волчок, и терпеливо объясняла, будто он уже мог её понять: «Смотри, он крутится и не падает… Ну, почти не падает».
Эдвард и Остин отошли к окну, чтобы поговорить о делах, но то и дело отвлекались, оборачиваясь на малышей. Эдвард ловил себя на том, что ему хочется рассказывать о каждом пустяке: как Артур сегодня впервые сказал «па», как Вивьен попробовала тыквенное пюре, не морщась. Остин слушал с искренним интересом и вдруг сказал: «Знаешь, раньше я думал, что главное — это свобода и возможность идти куда хочется. А теперь понимаю, что главное — это место, куда хочется возвращаться. И люди, ради которых хочется становиться лучше».
Когда солнце стало клониться к закату, а тени в комнатах удлинились, Мириам взяла на руки Вивьен, а Эдвард осторожно поднял люльку с Артуром. Прощались тепло, с обещаниями приезжать чаще. Биатрис сунула в корзинку Вивьен тряпичную куклу: «Пусть она ей снится». Алисия пообещала, что в следующий раз споёт им новую песню — про звёзды и корабли и сыграет на фортепиано. А Амелия, обнимая Мириам на прощание, прошептала: «Береги себя. И помни: ты не одна. У тебя есть мы».
Обратный путь казался короче. Малыши спали, убаюканные покачиванием и тихими разговорами взрослых. Эдвард держал Мириам за руку, и в этом прикосновении не было ни спешки, ни напряжения — только спокойное чувство, что всё идёт как надо. Дома их ждал тёплый свет, камин и тишина, которую теперь наполняли самые дорогие звуки: дыхание детей, тихий смех, шёпот любви, который не нуждается в громких словах. И каждый из них знал: Артур, с его внимательностью и чуткостью, будет учиться у Мириам видеть красоту в мелочах, а Вивьен, с её собранностью и внутренней силой, пойдёт по стопам Эдварда, узнавая, что настоящая твёрдость — это не холодность, а умение беречь тех, кто тебе дорог.
Эпилог
Говорят, что время — великий мастер стирать детали: оно размывает лица, приглушает голоса, прячет за туманом даже самые яркие дни. Но есть истории, которые не исчезают. Они живут в шелесте страниц старого альбома, в пожелтевших письмах, перевязанных лентой, в едва уловимом запахе кофе, который вдруг донесёт ветер из улочек города. Эта история — одна из таких. Она не про великие битвы и громкие победы. Она про тихое мужество любить и беречь, про то, как из маленьких мгновений — взглядов, слов, прикосновений — складывается настоящая жизнь.
Прошло десять лет.
В доме, где когда-то каждый шорох казался слишком громким, чтобы не потревожить спящих младенцев, теперь царил весёлый, оглушительный хаос. Солнечные лучи падали на паркет, на раскрытые книги, на разбросанные игрушки и на вихрь из детских голосов, который кружился по комнатам, словно ураган, сметающий тишину.
Артур вырос удивительно похожим на Мириам — не только чертами, но и тем внутренним светом, который умел замечать красоту в самых простых вещах. Он мог часами сидеть у окна, наблюдая, как мороз рисует узоры на стекле, или подбирать слова так бережно, будто каждое из них было драгоценным камнем. В его тетради хранились короткие зарисовки: о их жизни в поместье, о близких его сердцу людях, о любопытных деталях, которые он замечал.
Вивьен же с каждым годом всё больше напоминала Эдварда — той самой спокойной силой, которая не нуждается в громких словах. Она умела слушать, умела принимать решения, умела стоять твёрдо, даже когда внутри всё дрожало. В её взгляде была та же собранность, тот же внимательный, чуть настороженный интерес к миру, который когда-то делал Эдварда таким непостижимым и таким надёжным. И всё это в десять лет. И ещё она, как и отец, знала цену тишине: иногда, когда дом гудел от разговоров и смеха Артура, она уходила в библиотеку, садилась у окна и просто смотрела, как садится солнце, будто проверяя, всё ли в порядке с миром.
В тот день, который стал особенным не из-за громких событий, а из-за того, как тихо и ясно он сложился, вся семья собралась в саду. Но сначала Мириам с детьми навестили могилу Эрика. Девушка по несколько раз в месяц приходила к нему со дня его смерти. Сперва она рыдала навзрыд, падая перед ним на колени, но время помогло ей отпустить боль утери, смягчить её. Теперь же она, Алекс не ходят туда для того, чтобы плакать, они делятся с Эриком историями из жизни, чтят его память. Артуру и Вивьен она показала его надгробие, когда им исполнилось шесть лет, до этого боясь напугать самим фактом существования смерти. Но она всегда рассказывала им про то каким он был добрым, надёжным человеком. Каким чудесным другом он был ей с самого детства. Вивьен и Артур верили словам матери, что Эрик приглядывает за ними с облаков и продолжает защищать, как делал это и при жизни.
Тётушка Анабель, уже немного сгорбившаяся от времени, но по-прежнему неутомимая, командовала расстановкой чашек и тарелок, ворча, что «никто не умеет правильно заваривать чай, кроме неё». Ричард рассказывал Артуру очередную историю про дальние страны, и мальчик слушал, затаив дыхание, будто каждое слово было ключом к чему-то важному. Биатрис, теперь уже юная девушка с всё ещё горящими живостью глазами, показывала Вивьен, как устроена механическая игрушка — крошечный поезд, который мог ездить по кругу, и Вивьен кивала, быстро схватывая суть. Алисия, напевая себе под нос, украшала стол лентами и цветами. Девушке недавно сделал предложение один молодой французский граф, приезжавший по делам к её отцу пару месяцев назад и она тут же поделилась всеми подробностями с Мириам, Оливией и Биатрис.
Остин и Амелия приехали позже вместе. Амелия, чьи дни на сцене стали реже, а радости — тише и глубже, теперь находила счастье в том, чтобы видеть, как растут племянники. Она присела рядом с Вивьен и тихо сказала: «Знаешь, иногда самое большое искусство — это не то, что ты делаешь на сцене, а то, как ты умеешь быть рядом, когда это нужно». Вивьен посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом и кивнула, будто поняла что-то очень важное. Когда девушка узнала от растерявшей всю сдержанность Алисии о предложении руки и сердца, она не могла нарадоваться этому счастью, вошедшему в их дом. Будучи в Париже она виделась с ним ранее на приёма высшего света и сделала выводы, что этот молодой человек не только красив и воспитан, но и добр и честен. Она присутствовала при ситуации, когда он участвовал  в организации праздника для простых жителей города. Можно сказать, что он был также религиозен. Но не то чтобы чересчур.
Алекс и Оливия, чьи пути когда-то шли врозь, а теперь шли рядом, сидели на скамейке и тихо разговаривали, время от времени улыбаясь чему-то своему. Их история тоже стала частью этого дома — историей о том, что боль можно перерасти, а доверие — построить заново, кирпичик за кирпичиком. Они давно уже были парой и планировали провести жизнь бок о бок. Парень обещал, что ей не придётся ни в чём себе отказывать и он откроет пекарню в самом сердце Лондона. Но та, улыбаясь, убеждала его, что ей и здесь будет хорошо — в тихом городке, который намного ближе душе чем шумный Лондон.
Эдвард и Мириам стояли у края сада, немного в стороне, наблюдая за этим живым, шумным, прекрасным хаосом. Эдвард держал Мириам за руку, и в этом прикосновении не было ни спешки, ни тревоги — только спокойное знание, что они всё сделали правильно.
«Помнишь тот день, — тихо спросил Эдвард, — когда мы боялись, что не справимся? Что мир окажется слишком большим для нас и для них».
Мириам улыбнулась, глядя на Артура, который теперь объяснял Ричарду, почему именно этот камень нужно положить в «секретную коллекцию», и на Вивьен, которая слушала Амелию так внимательно, будто запоминала каждое слово, чтобы когда-нибудь повторить его кому-то ещё.
«Помню, — ответила она. — Но знаешь, что я поняла? Мы не должны были быть идеальными. Нам нужно было просто быть рядом. Любить, ошибаться, пробовать снова. И позволять им видеть, что любовь — это не только красивые слова, но и чашки кофе, и забытые перчатки, и долгие разговоры, и молчание, в котором слышно, как бьётся сердце другого человека».
Эдвард кивнул, и в его глазах мелькнуло то самое чувство, которое он так долго прятал за своей невозмутимостью, — глубокая, тихая благодарность.
«Мы справились, — прошептал он. — Мы не просто вырастили их. Мы подарили им дом, в который хочется возвращаться».
И в этот момент, когда солнце садилось, окрашивая сад в тёплые, золотистые тона, а ветер тихо шептал в листве, казалось, что сама история улыбается. Не громко, не торжественно, а по-домашнему, с лёгкой грустью и огромной радостью. Потому что самое главное уже случилось: любовь, которую они берегли, расцвела в двух новых сердцах, и теперь она будет жить дальше — в словах Артура, в тишине Вивьен, в каждом новом дне, который этот дом будет встречать с распахнутыми окнами и открытыми дверями.
Вот и вся история. Не про великие свершения, а про тихое, упрямое счастье, которое они сумели вырастить, как сад, — день за днём, слово за словом, сердце к сердцу. И если когда-нибудь кто-то спросит, в чём её секрет, ответ будет простым: в том, что они никогда не переставали верить, что даже самый хрупкий свет способен согреть целый мир.