Перед этим озареньем отступают рубежи

…Память сердца! Память сердца!
Где предел тебе, скажи!
Перед этим озареньем
отступают рубежи.

Ты теплее, ты добрее

трезвой памяти ума…
Память сердца, память сердца,
ты – поэзия сама.

                Вероника Тушнова.


Теперь редко видишь в метро или в другом транспорте читающего человека с книгой в руках. Зато все сидят с телефонами, смотрят кто что; по выражению лиц догадываешься: в основном - приятные фильмы, концерты, слушают музыку. Грустное, тревожное, проблемное вряд ли смотрят – кому это нужно! Но всего лишь десяток лет назад читали многие. Я никогда не сидела в транспорте просто так. Читала газеты, журналы, книги, что-то важное для себя. Книги были разные: романы, повести, рассказы и даже стихи. Именно время, уходившее на дорогу, позволяло восполнить пробелы в чтении. Эту привычку сохранила по сей день. Хотя теперь езжу мало: возраст… Бывает, что в целом вагоне метро с книгой сижу одна я. Меня это нисколько не смущает.
И вот как-то я сняла дома с книжной полки сборник стихов известной поэтессы и взяла его с собой в дорогу. Очень люблю ее стихи. И теперь взволнованно читала:

Бывало всё: и счастье, и печали,
и разговоры длинные вдвоем.
Но мы о самом главном промолчали,
а, может, и не думали  о нем.
Нас разделяло смутных дней теченье –
сперва ручей, потом, глядишь, река…
Но долго оставалось ощущенье,
не навсегда, ненадолго, пока…
Давно исчез, уплыл далекий берег,
и нет тебя, и свет в душе погас,
и только я одна еще не верю,
что жизнь навечно разлучила нас.


Вернувшись в тот день домой, я сняла с книжной полки совсем другой сборник и другого поэта. Почти сразу мне попалось такое стихотворение:

И я обманывал,
И мне, бывало,
Достоинство мужское изменяло,
Себя обкрадывал утехи ради
И часто с совестью своей не ладил.

Быть может, те, которых я обидел,
Теперь ни в ком святой любви не видят.
Легко ли для обманутого сердца
Решиться вновь доверчиво согреться?

Что бесконечно каяться?
Ведь снова
Жизнь не начать, не изменить былого,
Не замолить вины своей…
Я ныне
Пекусь уже не о себе – о сыне.

Пусть он грехов отца не повторяет,
Большой любви ни в чем не изменяет,
Ни в чьих глазах не будет лжив и мелок
И с совестью не заключает сделок.


В жизни я не знала поэтессу, которой принадлежит первое из двух стихотворений здесь, хотя ее стихи всегда любила. А вот автора второго стихотворения немножко знала. И сейчас, пока оба сборника, открытых на тех страницах, где напечатаны приведенные здесь стихотворения, лежали передо мной на столе, поневоле вспоминалось, как, где и когда я видела этого человека реальным.

Это было очень давно, в 1951 году.
Погода в тот день задалась с самого утра. Как, впрочем, и в предыдущие – лето  стояло замечательное. С утра мы позавтракали купленной у хозяйки простоквашей и чаем. Потом быстро-быстро собрали всё нужное, заперли дом и вышли к реке. 
          День выходной, так что и папа был с нами. Собрались на даче все, кроме старшего брата, который сдавал экзамены в институте, сессия еще не закончилась.
Сумок получилось много, каждый что-то нес. Ничего удивительного: мы уходили  на целый день. Взяли с собой еду: пшено для каши, тушенку и капусту для щей, сахар, хлеб. Словом, всё, что нужно, чтобы хорошо провести день на воздухе. Примус захватили с собой – боялись, что костер разжечь не сумеем, на берегу могло быть сыро, ветрено, и если бы мы остались без костра, пришлось бы возвращаться домой.                Отдельный и немалый вес составляла посуда. По нашей бедности тех скоро-послевоенных времен тарелками из фарфора мы не пользовались, их у нас просто не было. Давно заменили их, как и чашки, металлической посудой, мисками и кружками. Сложили всё в ведра, получилось нелегко, но компактно. Были у нас с  собой еще и тяжелые тюки с подстилками, ковриками, подушками, одеялами. Словом, навьючились не слабо. Наверное, со стороны могло показаться, что мы не донесем всё до того места, куда отправлялись. Нас бы пожалели. Высказали бы какие-то слова участия. Уточнили бы, что мы зря затеяли свой странный поход; лучше бы сидели дома или  пошли в лес погулять налегке. Но мы никого бы слушать не стали, сами знали, что нам надо делать, и, главное, отправлялись в такие «походы» уже совсем не в первый раз и всегда оставались довольны.
Лето 1951 года было особо важным в нашей детской жизни. Именно тогда мы впервые сняли дачу на весь сезон. Не считая довоенного времени, когда семья жила очень прилично, детей в ней было только трое, остальные еще не родились, родители каждое лето снимали дачи в Подмосковье или ездили  отдыхать на море. И вот – снова неслыханное счастье для всех. Больше не надо было сдавать детей на детсадовские дачи на июнь, июль и август, а тех, кто постарше, отправлять в пионерские лагеря. Дача в деревне Дунино под Звенигородом, снятая в стареньком доме, очень небольшая для нашей огромной семьи, в которой теперь было уже девятеро детей, означала такое немереное счастье, как воля, прогулки по лесу, купанье в Москва-реке (дом стоял в пяти минутах ходу от нее)… Да и само счастье жить всем вместе… Никто не воспринимал это равнодушно, наоборот. Словом, мы впервые выехали на всё лето за город и радовались каждому дню той жизни.
Прожив в Дунине уже целый месяц, с 20 мая и примерно по 20 июня, мы как-то обнаружили совершенно удивительное место. Оно находилось прямо на берегу реки, метрах в семистах от нашего дома, в высоком кустарнике и явно использовалось кем-то для отдыха в палатках. Когда мы наткнулись на него во время прогулки, никого там не было. Сразу решили, что нам надо хотя бы иногда уходить туда на целый день и жить там вольной жизнью. Никакие палатки нам для этого не требовались: если бы погода испортилась и, скажем, надолго зарядил дождь, мы сразу ушли бы к себе в деревню. Намокли бы, но лето же на дворе, так чт о мы не боялись. А вот преимущества жизни прямо на берегу показались несомненными. Мама с папой даже брали туда  пишущую машинку с бумагой и копиркой и неплохо работали.
Мы назвали это место гнездилищем. Шли до него обычно чуть ли не час, время от времени требовалось остановиться и отдохнуть. Самого младшего члена семьи, годовалую Олечку, конечно, несли на руках, что тоже добавляло трудностей. Потом придумали смешной способ «доставления» ее до гнездилища. У нас была большая соломенная сумка с двумя ручками, очень удобной формы: длиной с полметра и высотой сантиметров сорок. Обычно мы ходили с нею за хлебом, за два-три километра от деревни Дунино, где магазин не существовал. И вот придумали постелить в сумке пеленку и тащить Олю в ней, по двое одновременно, держа каждый одну ручку сумки в руке. В другой руке при этом тащили груз. Получилось даже весело. Олечка сразу раскусила забаву, с удовольствием залезала в сумку и  весь путь до гнездилища смеялась так радостно, что мы догадались: она воспринимает это как некую игру, катание.
В тот день, который вспомнился мне сейчас, всё было очень неплохо.                Мы пришли в гнездилище уже часов в десять утра. Всё хорошо разложили и расставили. Устроили и место для кухоньки с примусом, склад с продуктами, папе и маме рабочий уголок, где они могли бы что-то писать – папа диктовал, а мама печатала на маленькой портативной машинке. Гнездилище было очень большим и удобным. Расстилали там одеяла для нескольких  человек, так что все могли поваляться в свое удовольствие. Особенно приятно запомнилось, как папа, расслабившись на приволье, почти забывал о некоторых очень трудных обстоятельствах того времени – чего стоило одна «борьба с безродными космополитами» - вдруг начинал распевать известную песню Утесова:

Сердце, как хорошо, что ты со мною,
Сердце, как хорошо на свете жить!
Сердце, как хорошо, что ты такое,
Спасибо, сердце, что ты умеешь так любить.

И  вот идет наше утро. Кто-то пошел за ягодами в ближайший лесок. Я готовлю обед: варю суп, потом пшенную кашу, накипячу воды, заварю чай. К обеду все соберутся и радости будет много: уже нагулялись, надышались, накупались, а теперь можно поесть и поваляться под сенью деревьев.
Это место очень нравилось нам еще и потому, что именно там, если поднимешься повыше на берег, можно было подойти к даче удивительного человека, писателя Пришвина. Чуть ли не тем же летом или немного раньше он купил в Дунине дом и жил теперь в деревне круглый год. Мы знали этого писателя по замечательной повести «Кладовая солнца», в которой он рассказал о девочке и мальчике, проживавших в небольшой деревеньке у огромных клюквенных болот. Их родители умерли, они остались совершенно одни. Но им помогали все жители деревни, оберегали их, очень любили. Мы часто покупали клюкву, ее тогда продавали на всех рынках, стоила она дешево, и наша мама часто варила вкуснейшие морсы и кисели, которые все пили с удовольствием. Сами тогда на болотах еще не бывали, но ягоды – землянику и чернику – собирали по много стаканов. Мама именно тем летом начала варить из них варенья на зиму, что было бесценным вкладом в наше скромное питание. Брат Вова  обожал Пришвина и мечтал познакомиться с замечательным писателем. Однако тем летом этого не сделал, очень робея перед ним. Снова и снова пересказывал нам чудесную повесть, а мы слушали ее, не уставая и каждый раз заново переживая все тамошние перипетии. Мечтали съездить в глухие и гораздо более далекие от Москвы места, чем наше Дунино и Звенигород. Ни минуты не сомневались, что как-нибудь это  получится. А пока в нашем воображении рассыпАлась бордовая клюква, пугали трясучие болота, в которых можно было запросто провалиться и не выбраться наружу, потому что засосало бы… Мы снова и снова слушали о том, как однажды мальчик и девочка ушли за клюквой вдвоем, обычнейшее для той деревни дело, но на болоте потеряли друг друга. Едва не погибли, выбрались и вернулись домой, а мальчик еще и подстрелил страшного врага деревни огромного старого волка, который постоянно воровал скотинку и таким образом грабил деревенских жителей… Мы были по-настоящему счастливы.
В тот день всё шло своим путем. В гнездовье, остались только мама и папа, работавшие за машинкой, я со своими хозяйственными делами и маленькая Олечка, которая сладко спала на разостланных байковых одеялах, наслаждаясь невыразимой свободой. Я уже сварила щи и отставила их подальше, «во дворике», то есть за кустами гнездилища, где ребята вырыли для этих целей ямку, чтобы кастрюля не опрокинулась и суп не разлился. Сварила и пшенную кашу, закатав ее в одеяла и закрыв подушками. Оставалось накипятить воды на чай, что я и делала весьма проворно. Мне исполнилось двенадцать лет, и я уже была полноправной и даже, скажу не хвалясь, полноценной хозяйкой,  многое умела готовить и вообще делать по дому что угодно, потому ничего особенного не было в том, что так споро хозяйничала. У нас все умели многое делать еще совсем подростками. К этому обязывала и приводила сама жизнь многодетной семьи  и наше непростое в финансовом отношении существование, потому что  работник был только один, папа, и мы жили очень скромно. Коллективный труд нас фактически спасал.
И вот мы, оставшиеся дома, занимаемся каждый своим делом. Скоро вернутся ребята и будем обедать. Интересно, думаю я, что они принесут сегодня из леса – ягод, и каких, или грибы найдут, для них еще рано, но что-то уже наверняка появилось. Я даже размечталась, что вечером, когда мы вернемся из гнездовья в дом, можно будет нажарить картошки с грибами – царское блюдо по мнению всей нашей семьи.
Неожиданно слышится какой-то шорох кустов за «дверью». Ага, ребята возвращаются, даже немного раньше, чем я ожидала. Кусты раздвигаются, и совершенно неожиданно мы видим «на пороге» незнакомого мужчину. Я не просто удивилась, но даже немного испугалась. Тревожно смотрю на папу. Мужчина примерно такого же возраста, как наши родители, высокий, худой, но почему-то кажется очень сильным. Неужели грабитель? Но я не слишком испугалась: уверена, что папа и мама сейчас справятся с ним… Папа уже вскочил, спешит навстречу неожиданному гостю. Мама торопится за ним. «Саша! Как ты сюда попал?» - удивляется папа. И мама что-то говорит. И тоже простерла к нему в приветствии руки. Гость, очень удивленный, уже обнимает их обоих.
Наших ребят еще нет. Папа представляет гостя мне: это очень хороший писатель Яшин, Александр Яковлевич. Я улыбаюсь. Потому что кое-что о нем знаю. Все сезоны, кроме лета, мы отвозим наших малышей в литфондовский детский сад, который когда-то посещали и сами. В том 1951 году туда ходили шестилетний Ося и четырехлетняя Таня. В их группах были и дети этого писателя.
Папа очень уважает Яшина. Говорит, что он замечательно пишет. И прозу и стихи. Так что человек солидный. Мама тоже что-то говорила о нем у нас дома. Но из ее слов мне лучше помнится другое: она восторгается его женой Златой, говорит, что она не просто прекрасная жена, но и помощница ему в работе, как и сама наша мама нашему папе. У них и семейная ситуация похожа: семеро детей. Почти как у нас! Я горделиво подумала, что все-таки нас девятеро, семья больше и солиднее, чем у Яшиных.
Мама спешит поскорее усадить гостя за стол. Он у нас есть, маленький складной столик, и к нему стульчик, даже два. Мама делает мне знак, чтобы поставила что-то гостю. Суп мне подать трудно, боюсь разлить кастрюлю. Однако со вторым, молочной пшенной кашей, полный порядок. Я быстро раскручиваю «упаковку» из одеял и подушек, которая сберегает тепло, точнее, горячесть каши. Кладу ее в три миски. Добавляю русского масла – мы только так называем топленое масло. Мама с улыбкой рассказывает, что в ее деревне говорили, будто известная поговорка «кашу маслом не испортишь» относится именно к пшенной каше, а не к другим и не ко всем вместе взятым. Александр Яковлевич кивает: и в его селе, где родился и вырос, тоже так говорили. Гость и мама с папой аппетитно размешивают масло в каше. Папа просит и меня сесть за стол. Но мне неловко. Ссылаюсь на то, что еще не всё приготовила, а скоро вернутся ребята. Честно говоря, всё уже готово, но на кухне всегда найдутся дела, потому я притворяюсь, что действительно очень занята. Да и нашла занятие: вода вскипела. Я завариваю чай, наливаю его в три кружки и ставлю на стол вместе с мисочкой – никаких ваз и вазочек у нас просто нет – недавно сваренного мамой земляничного варенья из ягод здешнего леса.
Присев за стол, гость сразу уменьшился в росте. Видно: ему так вкусно, что, явно желая что-то сказать или рассказать маме с папой, сейчас об этом просто забыл. Но еда ведь не слишком плотная, так что, отставив в сторону опустевшую миску и пододвинув кружку с чаем, он говорит, что оказался здесь не случайно: давно хотел приехать к Пришвину, а тот, большой его друг и  единомышленник, приглашал к себе на дачу не раз. Мама и папа сообщают ему, что дача знаменитого писателя совсем недалеко от нашего гнездовья, надо только подняться чуть выше, выйти в деревню и окажешься почти на месте. Гость сообщает, что он это уже понял и даже видел пришвинскую дачу чуть  издалека, но ему очень захотелось немножко пройтись берегом, так он и оказался неожиданно для себя у нас в гостях.
Уже скоро я убираю со стола, принимаюсь за мытье посуды, а гость усаживается на траве чуть в сторонке – и начинает что-то рассказывать папе. Они явно перешли к деловому разговору, в котором мама тоже участвует, она знает вообще всё, что касается папиной работы. Я продолжаю возиться с хозяйством. Но внимательно прислушиваюсь к взрослым. Оказывается, папа хорошо знает стихи Яшина. Вот же, читает наизусть:

Скоро ли  буду в родном лесу,
Ягод наемся,
Увижу косого,
В старый слопец изловлю лису,
Туес ершей принесу из ночного?

Скоро ли буду в родном дому –
Издали встретят четыре березы, -
Скоро ли мать и сестру обниму
И обмахну их горькие слезы?

Всех увидать,
Обо всем  расспросить,
Полем пройти, поздороваться с лугом!..
Не разучился ль траву косить?
Не разучился ль ходить за плугом?..
 
- Шла война… - говорит мама. – Ты ведь написал это стихотворение тогда?
Гость кивает головой. Они говорят о чем-то еще, а я слышу, как пищит Олечка: проснулась, ее, наверное, нужно переодеть, могла вспотеть или описаться. Мама, полностью надеясь на меня, ничего не подсказывает, потому что прекрасно знает: я со всем справлюсь сама. А еще через несколько минут мы слышим  ребячьи разговоры – все наши вернулись из леса, сейчас будет шумно и бодро, как всегда у нас бывает, в замечательном гнездовье – особенно. Гость, на минуту задержавшись взглядом на всех ребятах сразу, приветливо улыбается, а потом довольно скоро благодарит меня «за прекрасный обед», как он выразился. Всем кивает и в сопровождении папы выходит из нашего жилища на тропу, которая ведет к деревне.
Мы садимся обедать - одни за стол, другие на траву, кто где может. Мальчишки проголодались. И мы с мамой охотно, даже с радостью подливаем им супа с мясом или накладываем новую порцию каши. Потом все пьем чай. Лена отходит мыть посуду. А я вместе с ребятами перебираю их урожай: принесли много малины, она уже появилась. Мама тут же принимается варить новое варенье, и оно – вовсе не на наш дачно-деревенский стол, а на зиму, варенье с хлебом обеспечит нам сытую жизнь до следующего лета. Папа задерживается – видно, им с другом Яшиным есть о чем поговорить. Мама снова восторженно и с огромным уважением говорит об этой многодетной семье. О том, какая замечательная жена Злата Яшина. Да и сам он ни в чем ей не уступает: тоже отменный муж и отец. Дети у них хорошие, воспитанные, вежливые, добрые. Однако живется ему непросто. Писательский мир вообще очень сложный, мы хорошо это знаем по папиной судьбе. Там запросто могут зарубить хорошую работу. Даже книгу. Или написать такую критическую рецензию, что перекроют литератору все пути и дороги. И часто причина просто в зависти, а не в качестве работы… Но все-таки Яшины живут лучше нас. Мама несколько раз повторяет, что они – прекрасная семья.
Вечером зарядил дождь, и мы поспешили домой. Шли быстро. Но осторожно: чтобы не поскользнуться, не уронить Олечку, не  рассыпать вещи, продукты или ягоды. Когда добираемся до дачи, радостно переводим дыхание. День получился отличным, а о  нашем пребывании в гнездовье и говорить не приходится. Наступает время укладываться, и все это делают с большим удовольствием. Я засыпаю не сразу, почему-то долго и настойчиво думаю о нашем сегодняшнем госте.
Я тогда еще не читала этого писателя. Двенадцать лет… Начиная с семи, я в основном читала сказки, которых у папы было достаточно. Потом с удовольствием пересказывала их ребятам. Они слушали с удовольствием и интересом, и мне это доставляло радость. Позднее от сказок перешла к книгам Гайдара, в ту пору очень популярного детского писателя. Почти любой из его рассказов я читала по нескольку раз, а ребята снова и снова просили рассказывать им его вещи, хотя уже давно и сами могли бы подменять в этой особой деятельности меня. Тем более что я уже перешла на другие книги – например, очень любила Марка Твена. Подтягивался к этим рассказам и Вова, такой же любитель чтения, как и я, но он предпочитал приключенческую литературу. Жюль Верн, Стивенсон, Майн Рид, Конан Дойль становились нашими настоящими друзьями. А Яшин… Он пришел гораздо позже.
И сейчас помню, как впервые открыла сборник Яшина, далеко не в свои отроческие годы и даже юношеские, позднее. Просто нечаянно обратила внимание на книгу его рассказов, лежавшую на папином столе. Посмотрела оглавление. На чем остановиться, не очень поняла. Решила сначала почитать его небольшие вещи. До сих пор их помню: «Проводы солдата» и «Первый гонорар». Открывала книгу… не очень уверенно, с легкой опаской: будет ли мне это интересно?
Однако, начав читать, уже не хотела заканчивать. Если взять только эти два рассказа – как они мне понравились! «Проводы солдата» - о детском воспоминании очень взрослого Александра Яшина, который хорошо запомнил и смачно описал проводы своего папы на войну. Это так образно описано! Ему тогда было только  два годика, но запомнились даже малейшие детали столь важного события! Поначалу я, сбитая с толку, однозначно решила, что отец уходил на Великую Отечественную войну, а потом сообразила – нет, на Империалистическую, как она тогда называлась, то есть на Первую мировую. Рассказ умилял, удивлял, вызывал огромное сочувствие к маленькому мальчику, поражал его внимательностью и остротой детских чувств. Я невольно  думала о том, что, как многое другое хорошее и важное для человека, прекрасные отцовские чувства Яшина уходили в заповедные глубины его собственных детских восприятий. Конец рассказа оказался невероятным: случайно отыскав старый семейный граммофон, он послушал одну из «еле живых пластинок» (яшинское словосочетание!) с записью песни о проводах человека на войну и  понял, что сам он не провожал двухлетним мальчонкой своего папку на фронт, а запомнил всё из той самой песни… Помню, как я долго сидела с раскрытой книгой, совершенно пораженная этим рассказом. Но чуть позже поняла, что и вот такой  рассказ, больше о детском воображении, чем о конкретной реальности жизни ребенка ничуть не слабее. Он был написан явно очень талантливым человеком! В этом же рассказе Яшин хорошо сказал о своем воображении: в детстве долго был уверен в том, что гвозди достают из дерева-цветка, которое называется гвоздикой…
А вот следующий рассказ, «Первый гонорар», как раз о реальности. О первом гонораре за свой материал для газеты «Пионерская правда», который будущий писатель получил в двенадцать лет. Он, никогда не державший в руках суммы, большей чем двадцать-тридцать копеек, получил реальные деньги… От радости купил на них много конфет, пряников и папирос и решил всё это принести домой. Отправился. Но по пути заглянул на молодежные деревенские посиделки, так что его папиросы моментально разобрали пацаны, а все сладости съела девушка, которая ему нравилась. Просто съела, не очень-то поняв, что мальчишка влюблен в нее… Это его огорчило. Но еще больше расстроило его то обстоятельство, что мама, узнавшая от соседок о подвиге сына, решила: деньги он украл. И никакими силами он не мог объяснить ей, что заработал их, потому что она навсегда осталась неграмотной и для нее писатель и писарь представлялись одним и тем же явлением…
Нет, он не обиделся на маму за то, что она не поверила ему. Он очень ее любил и это чувство сохранил в душе навсегда… Как-то позднее, когда стала читать Яшина, мне попалось его стихотворение «С матерью наедине». Вот оно:

Для всех ты давно уже – бабушка, бабка,
а для меня всё – мама.
Для всех я если не дед, то дядя,
а для тебя всё – парнишка.

Почему ты, мама, меня сильней?
Иссохшая, старая,
а не больная.
Пахать бы мне землю, как ты пахала,
зимой ладить дроги, а летом сани

и не искать бы иного счастья,
бояться суетности, как заразы!
Ведь нет все равно ничего на свете
милей твоего немудрого крова.

Позднее возник в моей жизни и «следующий» Яшин, и уже не как писатель или знакомый моих родителей, даже их приятель, а просто как человек, с которым может произойти всё, что бывает с любым человеком, хотя, благодаря, наверное, его особой, очень истовой, поэтичной и страстной натуре, в гораздо более сильной степени, чем у обычных людей.
Случилось это, когда я сама уже перешла серьезные возрастные границы и последовала вперед другими дорогами. Просто однажды купила тонкий цветной журнальчик и спокойно читала его в метро. Неожиданно глаза мои наткнулись на имя Яшина. Я углубилась в чтение и чуть не проехала свою остановку. И было в этой истории не только имя Яшина и всё, что с ним стряслось, но и еще одно имя, поэтессы, поэта, как говорят о женщинах, пишущих серьезные стихи. Когда-то я с трудом купила ее сборник, достать было сложно. Неудивительно, что люди с удовольствием читали ее: она пишет не просто о любви мужчины и женщины, но о самых разных сторонах этого прекрасного и обычно нелегкого чувства, если оно глубокое. Ну... вот хотя бы такое стихотворение:

Опять утрами – лучезарный иней
на грядках, на перилах, на траве.
Оцепененье.
Воздух дымно-синий.
Ни ласточки, ни тучки в синеве.
Сияющая обнаженность рощи,
лиловых листьев плотные пласты.
Наверно, нет
пронзительнее, проще
и одухотворенней красоты…

Или  вот это, совсем другое, но столь же пронзительное:

Будьте великодушны,
отдайте мое наследство,
отдайте – мне очень нужно –
снег моего детства.
свет моего детства
на темных смолистых бревнах,
теплую память детства,
прибежище душ бездомных.

Едва вспомнились ее стихи, как возникло острейшее желание читать их еще и еще, одно, другое, третье… двадцать пятое… Хотя бы еще вот это:

Не боюсь, что ты меня оставишь
для какой-то женщины другой,
а боюсь я,
что однажды станешь
ты таким же,
как любой другой.
И пойму я, что одна в пустыне, -
в городе, огнями залитом,
и пойму, что нет тебя отныне
ни на этом свете,
ни на том.

Эта поэтесса, Вероника Тушнова, была очень известна, ее знал каждый. Если где-то обещали, что ее книги будут в продаже завтра, люди подходили к магазину с вечера, их заносили в список; могли бы отойти, но многие не решались: а вдруг список уничтожат? Так и стояли до утра, а уж когда магазин открывался,  неслись к прилавку наперегонки, только бы достать сборник стихов, не очень, может быть, большую, но такую основательный по мыслям и чувствам книгу, отраженным там в стихах, что купивший ее человек сразу чувствовал себя богачом. А в транспорте в самом скором времени можно было видеть сразу нескольких пассажиров, читавших один и тот же томик; это и были те самые счастливчики.
Иногда в какой-нибудь газете можно было прочесть нечастую тогда рекламку (до частых было еще в принципе очень далеко) о том, что там-то и тогда-то состоится вечер этой поэтессы, приходите. Ха, легко сказать! Попробуй достать билет! И снова очередь с вечера или многочасовая днем. Если удавалось достать билетик куда-нибудь под потолок зала, на самую галерку, это считалось неслыханной удачей.
Времена стояли разные, одно трудное сменялось другим, сначала воспринятым как легкое, а потом оказавшимся еще более трудным. Недовольство жизнью бывало значительным, возникало даже политическое возмущение, хотя и спертое. Люди побаивались открытых выступлений. А в стихах Вероники такого просто не было, они пели любовью, переживаниями, сердечной тоской или радостью, мечтой и надеждой, нежностью к детям, всем тем, что так понятно и дорого любому человеку, если он человек. Однажды мне очень повезло, и я попала на ее вечер. Видела собственными глазами, как некоторые женщины, причем совсем не редкие, вытирали слезы, не стесняясь своих чувств и того, что их так значительно всколыхнули стихи Тушновой. Наверняка те, кто пришел на концерт вдвоем, скажем – подруги, потом горячо  обсуждали стихи, пробудившие их собственные чувства, воспоминания, душевную боль или восторг любви. Мужчины в зале мне показались тоже очень взволнованными, и их проняли  слова о любви, восторгах и разочарованиях.
Не помню, были ли стихи Вероники Тушновой у нас дома, среди огромного количества папиных книг, которые он покупал или получал в подарок от знакомых и спешил скорее привезти домой и поставить в нужное место. Не сомневался, что с его полок никакой вор ни одну книгу не возьмет. Он хорошо разбирался в поэзии, человеком был чувствительным, эмоциональным и часто читал нам какие-то стихи, в том числе и свои. И обижался. если мы, поглощенные собственными заботами, не очень-то проникались тем, что он нам читал. А дело было в том, что каждому из нас, даже еще школьников, уже хватало трудностей и забот. Потом,    извиняясь, просили его еще раз прочесть нам вслух то или иное стихотворение, он улыбался счастливыми глазами и обязательно его повторял.
Когда я вышла замуж, постепенно через жилищно-строительный кооператив, они тогда только-только появились, приобрела маленькую квартирку для нас с сыном. Там торжественно встал к стене первый книжный шкаф. Я купила томик стихов Тушновой и среди прочих книг поставила его наверху, где сразу начала собирать поэтические сборники. Не могу похвастать, что часто читала ее стихи. Жизнь моя с мужем не задалась, мы развелись, когда сынишке исполнилось два с половиной годика, переживаний хватало. И я как человек, которому приходилось очень много работать (в качестве преподавателя английского языка на курсах или в институтах и школьной учительницы в языковых спецшколах), читала в те годы куда меньше, чем пока была ученицей или студенткой. Но стихи Вероники иногда почитывала. Однако душа моя тогда как-то сама отставила и книги вообще, и сборники поэзии тоже в сторону – просто потому, что слишком острыми были реальные переживания, и еще потому, что на себя времени страшно не хватало, оно целиком уходило на сына, работу и поездки в родительский дом -  чтобы повидать всех близких, в чем-то помочь, посоветоваться, а если мой мальчонка болел, оставить его там и работать, не оформляя больничный лист. В дорогу я  обязательно брала книгу или литературный журнал, потому что в транспорте было вполне удобно читать.
У своих я тогда тоже не очень-то обсуждала литературу, жизнь захлестнули реальные проблемы. И остальные в основном обсуждали вовсе не недостатки или достоинства той или иной повести, рассказа, романа, а реальные жизненные переживания. Все стали или становились взрослыми, вопросов возникало много. Каждый стремился принести в дом все свои сомнения, потому что точно знал: здесь его никто и никогда не предаст, не останется равнодушным к его делам;  может быть, капитально помочь родные не смогут, но будут стараться изо всех сил именно помочь. Как сегодня бы сказали, такое дорогого стоит. Бесценное сокровище верность. Недавно мне встретились эти замечательные слова в книге Вениамина Каверина «Эпилог», очень точные для жизни нашей семьи.
Поэтесса с прекрасным именем Вероника живо возникла в моих чувствах и годы спустя. Что-то о ней я услышала именно в своем доме, из разговора родителей. Сначала ничего не поняла: слышались горестные и неприятные слова. Помню, я задала родителям конкретный вопрос, но они моментально перевели стрелки разговора на что-то совсем другое, отвечать прямо не стали; более того, явно хотели, чтобы я «в это не вмешивалась». Господи, да как я могла вмешаться?! Единственное, что запомнилось, это мамины слова «бедная Злата!», когда я уже отключилась от разговора.
Информация, совершенно потрясающая, сама пришла ко мне. Она касалась  поэтессы Вероники Тушновой и писателя Александра Яшина, того самого, который когда-то неожиданно вышел к нашему гнездовью на Москва-реке неподалеку от деревни Дунино. Но то, что родители обсуждали, случилось в  гораздо более позднее время, и они историю той любви знали, но никогда при нас и тем более с нами не обсуждали. А в тот день папа купил – достал, как тогда чаще говорили, - две книги сразу: сборник стихов Тушновой и том рассказов Яшина. Родители и теперь не хотели ничего тут обсуждать с нами, говорили только между собой, причем о человеке, к которому прекрасно относились, ценили как талантливого писателя и поэта с Вологодчины, считали своим другом. Я не стала тогда ни о чем их расспрашивать – они все равно ничего не рассказали бы мне, посчитали бы просто сплетничаньем.
А случилось, оказывается, вот что!

Одна сижу на пригорке
посреди весенних трясин.
…Я люблю глаза твои горькие,
как кора молодых осин,
улыбку твою родную,
губы, высохшие на ветру…
Потому, - куда ни иду я,
и тебя с собою беру.
Всё я тебе рассказываю,
обо всем с тобой говорю,
первый ландыш тебе показываю,
шишку розовую дарю.
Для тебя на болотной ржави
ловлю отраженья звезд…
Ты все думаешь – я чужая,
от тебя за десятки верст?
Ты все думаешь – нет мне дела
до озябшей твоей души?
Потемнело, похолодело,
зашуршали в траве ежи…
Вот уже и тропы заросшей
не увидеть в ночи слепой…
Обними меня, мой хороший,
бесприютные мы с тобой.


Как всё шло дальше? Простенько не расскажешь, надо дать целый сборник стихов Вероники. Но вот это стихотворение, хотя ы частично, не привести невозможно!

Память сердца! Память сердца!
без дороги бродишь ты, -
луч, блуждающий в тумане,
в океане темноты.

Разве можно знать заране,
что полюбится тебе,
память сердца, память сердца
в человеческой судьбе?

Может, в городе крылечко,
может, речка, может, снег,
может, малое словечко,
а в словечке – человек!

Ты захватишь вместо счастья
теплый дождь, долбящий  жесть,
пропыленную ромашку
солнцу можешь предпочесть!..

…Память сердца! Память сердца!
Где предел тебе, скажи!
Перед этим озареньем
отступают рубежи.

Ты теплее, ты добрее
трезвой памяти ума…
Память сердца, память сердца,
ты – поэзия сама!


Да, произошло невероятное! Во всяком случае, для обыденного сознания. Совсем не в первой молодости, а в возрасте крепко за сорок в ее жизни и в его тоже случилась эта необыкновенная встреча. Прозрение. Пришла любовь, о которой они, скорее всего, и не помышляли. Даже представить себе не могли! Ведь они много лет знали друг друга по своему писательскому цеху, но ничего такого не было. И вдруг… В 1955 году Яшин опубликовал неожиданный рассказ о жизни и проблемах села под названием «Рычаги». До того он был, так сказать, надежным писателем, признанным поэтом; в 1949 году получил Сталинскую премию за поэму «Алена Фомина» о колхозной жизни. И вдруг – «Рычаги»… Тоже на колхозные темы, но в ином ключе. В центре этого рассказа – жизнь одного северного колхоза. Готовится партсобрание, и колхозники обсуждают свои проблемы. Оказывается, всё совсем не так хорошо, как трезвонят об этом газеты… «Сидели долго, разговаривали неторопливо – обо всем понемногу и доверительно, без всяких оглядок, как старые и добрые товарищи», - рассказывает автор. Но что они обсуждают?  «Колхозный кладовщик имеет уже несколько замечаний за воровство». «Где же все-таки правда? – недоумевают они. – Куда уходит сахар, где мыло, где всё?» Читаешь и чувствуешь, как твоя душа напрягается. И не зря. «Правда – она нужна, - уверен председатель колхоза, однорукий человек, конечно, не столь давний фронтовик. – На ней всё держится. Только… не могу понять, что у нас в районе делается? Вот ведь сказали – планируйте снизу, пусть колхоз решает, что ему выгодно сеять, что нет. А план не утверждают. Третий раз вернули для поправок. …Искры летят, а толку нет. От нашего плана опять ничего не осталось. Вот тебе и правда!» Обсуждают и очень важный, можно сказать – скандальный вопрос о том, что хрущевские пленумы приказали сажать теперь кукурузу чуть ли не до самого Северного полюса! Как забыть совершенно кретинический клич-приказ того времени: мы должны «догнать и перегнать Соединенные Штаты Америки по производству мяса, молока и масла на душу населения». Тогда и животноводство будет у нас отменным – на кукурузном-то корму! Но только она, коварная, на севере почему-то не растет… Пленум принял решение, а отвечать приходится колхозам!
Вся жизнь колхозных руководителей постепенно превращается в ложные показатели, выволочки, выговоры, партийные наказания. Как жить? «Начальники наши районные с народом разговаривать разучились, стыдятся, - утверждает бригадир-полевод Коноплев, – сами всё понимают, а прыгнуть боятся». Оказывается, на рычаги надеются. То есть на простых колхозников. С них спросят, им прикажут, их накажут… «Только и заботы, чтобы в сводках все цифры были круглые». «Они тебе дают совет, рекомендацию, а это не совет - приказ. Не выполнил – значит, вожжи распустил. Колхозники не соглашаются – значит, политический провал!» - поддерживает его председатель колхоза. Трудно приходится тем, кого партийные боссы называют «рычагами партии в колхозной деревне», то есть простым, честным, чистым, сердечным людям. И как жить в таких условиях, как поднимать сельское хозяйство и уровень жизни страны – поди-знай…
Вот таким был этот рассказ Яшина. Одного из первых советских писателей, кто заговорил о лживости всей жизни страны. Конечно, простить этого писателю не могли, поднялся злобный вой против человека, которого разрывало от желания говорить правду и делать всё, чтобы страна процветала. Его обвиняли в очернительстве самого лучшего, сильного и главного из всех государств на земле. А он был именно одним из самых честных и совестливых. Такое отношение не могло не расстраивать его, не выводить из колеи. Приспособленцев и холуев в писательском мире той поры хватало!
Коллегой, горячо поддержавшей Яшина в этом критическом разговоре, стала поэтесса Вероника Тушнова. Может быть, именно с того и началось, что два человека взглянули друг на друга совершенно иначе, чем прежде: к ним обоим пришла любовь, очень значительная и полноценная. Возможно, что именно эта любовь в полном смысле слова тогда спасла его.
  Наверняка посторонние упрекали, кто-то даже стыдил. Хватало страдающих! Родственники – наверняка с обеих сторон, но главной страдалицей стала жена Злата. Дети, все семеро… Кстати тут наша мама ошиблась: не все они были детьми Златы, только четверо последних, а первые трое – от первой жены Яшина. Но как бы то ни было, мучились все!
Наверняка, чужие осуждали. И даже требовали, чтобы он опомнился и вернулся в  родное гнездо. Но он, кажется, и не уходил оттуда. То есть уходил – на время, а жил там. Впрочем, я этого не знаю, хотя не раз читала о том, что влюбленным встречаться было негде. Иногда – в гостиничном номере. Чаще – просто за городом, на природе. Любовь только крепла. Везде пишут, об этом говорят и фотографии:  Вероника была очень красивой. Да и Яшин с фотоснимков смотрится замечательно. Впрочем, наверняка не это было главным. Для того, кто тебя любит, нет человека красивее, вот что главное.
Вроде бы, надо было радоваться: такое счастье в большие уже годы! Это  настоящее озарение души! То, что ни за какие деньги не купишь, никакой борьбой не получишь. Это… приходит от Бога! У них всё шло трудно и больно. Сколько стихов о своем счастье и о муках сердца написала Вероника!

Утром темно,
и в полдень темно,
а мне все равно,
мне все равно!
А у меня есть любимый, любимый,
с повадкою орлиной,
с душой голубиной.
с усмешкой дерзкой,
с улыбкой детской,
на всем белом свете
один-единый.
Он мне и воздух,
он мне и небо
все без него бездыханно
и немо…
…Стоит между нами
не море большое,
горькое горе,
сердце чужое.
Вовеки нам встретиться
не суждено…
А мне все равно,
мне все равно,
а у меня есть любимый, любимый!

                х  х  х

…Мне – лукавить не буду –
всё глаза твои чудятся,
то молящие, то жалкие,
то веселые, жаркие,
счастливые,
изумленные,
рыжевато-зеленые.
Переулки безлюдные,
непробудные улицы…
Мне – лукавить не буду –
все слова твои чудятся,
то несмелые, нежные,
то тревожные, грешные,
простые
печальные
слова прощальные.
Эхо слышу я древнее,
что в полуночи будится,
слышу крови биение…
Может, все-таки сбудется?
Ну, а если не сбудется,
разве сгинет, забудется
тех мгновений течение,
душ заблудших свечение?


И как не вспомнить здесь знаменитейшее ее стихотворение, превратившееся в очень популярную песню? Его можно было бы назвать программным, если бы это слово не было таким сухим и… антилирическим.

Не отрекаются любя,
Ведь жизнь кончается не завтра.
Я перестану ждать тебя,
а ты придешь совсем внезапно.
А ты придешь, когда темно,
когда в стекло ударит вьюга,
когда припомнишь, как давно
не согревали мы друг друга.
И так захочешь теплоты,
не полюбившейся когда-то,
что переждать не сможешь ты
трех человек у автомата.
И будет, как назло, ползти
трамвай, метро, не знаю что там.
И вьюга заметет пути
на дальних подступах к воротам.
А в доме будет грусть и тишь,
хрип счетчика и шорох книжки,
когда ты в двери постучишь
взбежав наверх без передышки.
За это можно всё отдать,
и до того я в это верю,
что трудно мне тебя не ждать,
весь день не отходя от двери.


Душа буквально захлебывается чувствами. Хочется перечитывать и приводить здесь еще и еще стихи, много их, отразивших все неимоверные трудности этой любви и ее же неимоверное счастье. И только абсолютная невозможность сделать это отбрасывает саму идею прочь.
А память сердца, воспетая еще Батюшковым и словно ожившая в стихах Тушновой, растревоживает и кое-что свое, очень давнее, но никогда не забываемое.
…Это случилось в моей жизни очень давно, едва мне исполнилось шестнадцать лет и я перешла в десятый класс. То самое, про что другой поэт сказал: «Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь…» Нагрянула. В мгновенье ока перевернула тогда в моей жизни всё. Вспыхнула она в мае, счастье казалось неимоверным. Однако едва мы вернулись в школу в сентябре, пошли большие изменения. Не у меня, у моего избранника. Мы из того поколения, на которое пришлось очень важное изменение школьной жизни: соединили сколько-то лет разъединенные мужские и женские школы. Мальчики и  девочки, до того учившиеся раздельно и в основном мало знавшие друг друга, несколько ошалели от того, что теперь юные люди  иного пола были рядом. Школьные вечера, проводившиеся очень часто и отнюдь не только по поводу общих государственных праздников, стали возмечтанными, приближали парней и девушек друг к другу, многих настраивали на так называемую полноценную жизнь. Меня слишком строго воспитали, ничто подобное было для нас,   девочек в семье, невозможно, и потому мой парень, по которому я сходила с ума, все больше и больше интересовался другими девушками. А я… почти теряла рассудок от душевной боли, уже не только от счастья, но и от горя. От мучительного ощущения, что для меня без него жизни просто нет. Я, вечная «записная отличница», очень любившая учиться и читать книги, теперь часто получала даже тройки – на горе себе и на радость своим врагам.
Учителя очень переживали за меня, старались помочь. «Проводили  работу» со мной. Ругали. Объясняли. Припугивали. Вызывали родителей в школу. Но никто и ничто не могло мне помочь. Окончание десятого класса фактически поставило тут точку, хотя и не навсегда. Но три с половиной года службы «моего парня» в армии, его нараставшее отчуждение практически  свело эту историю к нулю, хотя душа моя пылала и пропадала очень долго. Теперь, на поздней заре своей жизни я понимаю, что эта первая любовь настолько завела мою душу, что стала, возможно, самой главной за всю жизнь. Позднее брак с другим человеком, рождение сына, в итоге трудная судьба ничего тут не изменили: той любви не осталось, лишь воспоминания о ней, но я ее никогда не забывала.
И как-то, когда мне уже было за сорок и, в основном остановив свою профессиональную деятельность в качестве преподавателя и учителя, занявшись совсем другой деятельностью – профессионального литератора, журналиста, я получила задание найти хорошего учителя, точнее – учительницу, и сделать о ней очерк для этой газеты к Восьмому марта. Я знала, что в той школе, где когда-то училась в двух последних классах, все еще работает моя бывшая учительница, и решила написть именно о ней.
Позвонила в школу, спросила о Нине Антоновне. Сказали, что да, работает. И я поехала  по очень знакомому мне адресу. С момента окончания школы много-много лет никогда не заходила туда, огибала стороной: слишком неприятно было вспоминать о своей разнесчастной любви…
Нина Антоновна, увидев меня, буквально вскочила со стула. Узнала сразу – потом уточнила, что глаза у меня остались прежними. Обнялись, расцеловались: неожиданная встреча вернула нас обеих в далекое прошлое, которое всем, каждому свое, нередко кажется гораздо лучше того, что происходит в его жизни потом.
Мою просьбу поговорить с ней и написать по случаю праздника очерк в газету об очень хорошей учительнице не отвергла, и мы начали беседу. Конечно, в ней  перемежались современные обстоятельства ее жизни и прошлое.  Когда я говорила, какой она навсегда осталась в моем сердце, Нина Антоновна улыбалась: ей и самой было приятно об этом вспомнить; мое отношение к ней, тоже очень хорошее, сохранилось на десятки лет.
А потом она неожиданно сказала:
- Вот ты говоришь, говоришь… Всё очень правильно и разумно. Нечему удивляться: теперь ты хорошо понимаешь, что такое учительский труд, потому что сама стала педагогом. Но я тебе сейчас расскажу о другом, именно из той поры, когда ты была по-сумасшедшему и так драматично влюблена в своего парня. Сколько о тебе говорили все учителя! Некоторые возмущались: как можно было променять свою замечательную учебу на очень среднего человека? Кое-кто защищал тебя, понимали, насколько у тебя всё серьезно и как ты страдаешь. Мужчины слушали молча, потом уходили. Когда женщины оставались одни, мы говорили… ты не поверишь!.. о том, какое  счастьет такая любовь, несмотря ни на что. И… завидовали тебе! Да, представь себе. В результате наших общих разговоров выяснялось, что ни у кого из нас никогда не было в жизни ничего подобного. Всякое случалось, но чтобы так любить… Да, да,  завидовали тебе!
Всю дорогу домой и много дней потом я думала о словах Нины Антоновны. Надо же, что они чувствовали, мои учительницы, в основном тогда еще молодые женщины! А у них… Своим рассказом Нина Антоновна как бы подтверждала мое право на такую любовь. И не только это: настаивала на том, что выше и важнее большой любви, как бы она ни закончилась, нет в жизни женщины просто ничего. Права Вероника Тушнова: за это можно всё отдать…

Дорого досталась ей та любовь, без которой всё в жизни теряло смысл. А ему… Пока он всей душой стремился к своей возлюбленной, пока, как и она, испытывал большие страдания, метался, хотел иногда прекратить встречи, но не мог, пылал от счастья, когда они состаивались, с нетерпением ждал, как и она, следующего свидания, в его собственной жизни происходили трудные и горькие события. Конечно, жена Злата страдала неимоверно… Да тут и знать ничего не надо, можно легко себе всё представить. Тогда весь писательский мир гудел разговорами и сплетнями о Яшине и Тушновой. Скорее всего, каждый считал, что его мнение – истина в высшей инстанции: что эти два влюбленных друг в друга человека не должны были делать того, что сделали, то есть влюбляться друг в друга, и теперь обязаны немедленно расстаться. Как обычно бывает, тут каждый говорил не столько о них, сколько о себе. А им-то что делать?.. Человек со  всей своей волей бывает бессилен перед любовью как сильнейшим инстинктивным чувством. Она овладевает тобой, и ты становишься ее рабом.
А жизнь сама знала, что. Она с большой скоростью гнала их к конечной остановке очень трудного пути. То есть – к расставанию. И не только потому, что их поздняя любовь не имела право на то, чтобы соединить их, напрочь разбив две семьи, точнее – одну, его семью, сколько потому, что у них обоих, у каждого по-своему, но и похожим образом прорастали, впиваясь в сердце, горькие плоды этой любви: чувство вины, угрызения совести, понимание того, что они просто обязаны, не во имя общественного мнения, а во имя самых дорогих для себя людей, остановить пламя любви, пожиравшей в этом костре сердца его жены и детей, возможно, и ее дочери.
События потом развернулись стремительно. Покончил с собой старший сын Яшина и Златы. Причины я не знаю, но если она и была у парня сугубо своя собственная, на него, думаю, не могли не повлиять обстоятельства жизни отца. Душевно заболела Злата – потом, расставаясь с Вероникой навсегда, Яшин говорил ей, что не может оставить жену в таком состоянии. А дальше… заболела Вероника. Ни много ни мало, скоротечным раком. Известно, что все болезни – «от нервов». Но мне хочется сказать об этом так, как однажды сказала мне врач-онколог, когда очень тяжело, тоже из-за своих личных переживаний, заболела и погибала моя младшая сестра: «Рак -  болезнь стрессов и печалей». Исцеления от страшного недуга у Вероники Тушновой не предвиделось. В газетной статье или сборнике ее стихов прочла, что однажды, когда Веронику навещали в больнице друзья-писатели, пытаясь как-то отвлечь ее от страданий, неожиданно пришел Яшин. Услышав об этом, она, выглядевшая уже очень плохо и явно доживавшая свои последние дни, попросила друзей на несколько минут выйти. Когда они вернулись, а первым вошел в палату ее любимый, она была веселой, красивой, казалась гораздо моложе своих лет и здоровой. Гости были потрясены. А случилось то, что давно, может быть, с древнейших времен очень точно выразила латинская пословица: OMNIA VENCIT AMOR, то есть – всё победит любовь.
Скоро Вероника умерла. На дворе стоял 1965 год, и ей было всего пятьдесят четыре…
Я никогда не знала Яшина как человека в свои взрослые годы, но, читая его рассказы и стихи теперь, понимаю, что он, при всей такой «неправильной» любви, был человеком чистым, искренним, очень совестливым и добрым. И потому не мог не переживать то страшное горе, которое выпало тогда на него. Какая-то злая воля, однако, делала свое дело: Александр Яшин прожил еще три года, но тоже заболел онкологией, и, думаю, невозможно сомневаться в том, что и его рак возник как болезнь стрессов и печалей. Он не переставал любить Веронику до самого конца. Не переставал быть хорошим мужем и своей жене Злате. Прожил тоже недолгий век: ушел на пятьдесят шестом году…
Вот, наверное, и вся история. Те, кто знал этих людей, наверняка могли бы рассказать о них больше. Но только - в жизненных и бытовых деталях. А самым главным в их истории оставалась огромная, глубокая, взаимная, очень «неправильная» и сложная их любовь.
Одно из лучших стихотворений, написанных Вероникой Тушновой, - о ста часах счастья, ее счастья, безграничного, бездонного, очень непростого, но и полноценного. Счастья, о котором, может быть, мог бы мечтать каждый. И оттого, что оно было сравнительно недолгим, а пришло отнюдь не в юные годы, возможно, стадо и куда более сильным, чем это бывает в молодости.

Сто часов счастья…
Разве этого мало?
я его, как песок золотой,
намывала,
собирала любовно, неутомимо,
по крупице, по капле,
по искре, по блестке,
создавала его из тумана и дыма,
принимала в подарок
от каждой звезды и березки…

Это стихотворение – как итог жизни. Как крепкий и даже подробный рассказ о том, что приходилось переживать, как спешила за счастьем, если оно ускользало, с какой радостью принимала его, если удалось догнать…

Сколько дней проводила
за счастьем в погоне
на продрогшем перроне,
в гремящем вагоне,
в час отлета его настигала
на аэродроме,
обнимала его, согревала
в нетопленом доме,
ворожила над ним, колдовала…
Случалось, бывало,
что из горького горя
я счастье свое добывала.

И о том, что за это счастье ей приходилось непрестанно бороться, сказано честно, вроде бы – спокойно, но за этим спокойствием видна такая трудная судьба!

Это зря говорится,
что надо счастливой  родиться.
Нужно только, чтоб сердце
не  стыдилось над счастьем трудиться,
чтобы не было сердце
лениво, спесиво,
чтоб за малую малость
оно говорило «спасибо».

И вывод - после всех горестно-счастливых размышлений, чувств, бесконечного волнения:

Сто часов счастья,
чистейшего, без обмана…
Сто часов счастья!
Разве этого мало?

Одна из ее книг, называющаяся «Сто часов счастья», фактически целиком посвящена ее любви к Александру Яшину.
Наверное, если бы Вероника, Вареничка, как многие называли ее в писательском содружестве, прожила гораздо дольше и кто-то спросил, жалеет ли она, что так в ее жизни получилось, очень трудное счастье выдала ей судьба, она бы непременно сказала: «Нет!» И уточнила бы, что это счастье и было вершиной ее жизни. Оно было, и в этом главное. Совсем не все люди знают, что это такое, просто потому, что счастье не дошло-не добежало до них, то ли по велению всемогущей Судьбы, то ли случайно перепутав адресата. А эта женщина и прекрасная поэтесса испытала счастье полной мерой. Как и ее возлюбленный. Просто счастье легким не бывает, вот в чем его великий секрет.
 Наверное, здесь тот случай, когда две половинки одного сердца нашли в бесконечном вселенском хаосе друг друга. Александру без Вероники было очень плохо. об этом однозначно говорят его стихи, вырвавшиеся из души после ее ухода.

Воскресни!
Воскресни!
Забейся, сердце в груди!
Пусть – чудо:
Не песней –
Сама во плоти приди!

Хоть утром,
Хоть ночью, -
Я в доме один живу, -
Явись, когда хочешь,
Но только бы наяву.

Хоть в саване белом,
Хоть в платье –
Теперь не зима, -
Не открещусь оробело
И не сойду с ума.

Хоть с шумом и  громом,
Иль тихо войди
С крыльца,
Но только б – знакомой:
Не надо менять лица.

Воскресни!
Возникни!
Сломалась моя судьба.
Померкли,
Поникли
Все радости без тебя.

Перед всем преклоняюсь,
Чем раньше не дорожил.
Воскресни!
Я каюсь,
Что робко любил и жил.

«Заклинание», одно из стихотворений Александра Яшина, посвященных Веронике Тушновой, сокровенных, полных счастья и горя…

В папиной огромной библиотеке осталось несколько книг Александра Яшина. Они неплохо для своего времени изданы. Снимай с полки любую и читай. У всех наших самые сильные чувства и даже воспоминания вызывает сборник рассказов и повестей «Угощаю рябиной (1982 года издания). Помню, как старший брат Виля купил этот сборник в книжной лавке Союза писателей. Мама тогда попросила его взять несколько экземпляров, чтобы дать каждому: кое-кто уже отделился и жил своей собственной семьей. Мама торжественно выдавала каждому его экземпляр, и мы уезжали к себе довольные. Потом при каждой встрече говорили о книге, делились впечатлениями, это было интересно и полезно для всех. Обязательно вспоминали далекую встречу с Яшиным в нашем дунинском гнездовье у Москва-реки летом 1951 года.
А поздней осенью, именно под влиянием этой книги. несколько раз ездили за город собирать рябину. Какими дивными темно-оранжевыми гроздьями свисала она с деревьев! Какой была вкусной и даже сладковатой! Правильно говорил Александр Яковлевич: рябина, как и клюква, считается совсем созревшей, если ее тронул морозец.
В тот период жизни мы уже не собирали в Подмосковье ягоды на варенье, чтобы они спасли нас от голодных или полуголодных зим. Рябину рвали для удовольствия, для некоторого особого смака. Варенье из нее получалось отменным. Все его очень любили. Собравшись по тому или иному поводу, пили чай с рябиновым вареньем. Великолепные темно-оранжевые гроздья полностью созревшей рябины у всех нас ассоциируются с праздником.
…И  вот сейчас, когда  мне вспомнилась потрясающая история из жизни Яшина и Тушновой и захотелось рассказать о ней, рука однажды сама поднялась к полке, где стоит томик Яшина «Угощаю рябиной». Открыла, полистала. Почитала рассказ с таким названием и кое-что другое. То, что случилось с этими двумя людьми, взволнует каждого, кто о нем прочтет или услышит. Узнала я из книги и о том, что рябина обладает многими ценными свойствами, и среди них одно из самых главных, особенно в условиях деревенской жизни, это возможность спасти угоревших от пожара или чрезмерной задымленности людей. Но вот от угара любви рябина не спасла Александра и Веронику. Ибо сильнее этого пожара, наверное, нет вообще ничего в человеческой жизни. Может быть, если бы они оба прожили дольше, написали бы еще много прекрасных стихов и рассказов.
Но едва я так подумала, как эта мысль сама удрала прочь. Любовь взяла их обоих в такой полон, откуда по приказу морали или воли не выберешься.
Зато остались прекрасные детища этой любви: стихи Вероники Тушновой, стихи и проза Александра Яшина.