В две клеточки и три косые

Я «закончила» детский сад летом 1946 года. Ярко помню последнее событие той жизни, «выпускной вечер» не даче. Воспитательница Полина Тимофеевна больше других суетилась, готовя праздник.
В назначенный день нам еще с утра сказали, что это будет не только праздник прощания с детским садом прощания с детским садом, но и встречи новой школьной жизни. Было иного-много августовских цветов. Так и стоит в памяти тот день весь в золотых шарах и георгинах. Я помню нашит выступления: стихи, песни, длинный-длинный монтаж «Здравствуй, школа!» Как ласковы были все воспитательницы, даже очень противная Алла Петровна, которая вечно орала на нас и многих ставила в угол. Теперь она улыбалась не нам, а собравшимся родителям. Технички, заведующая, врач обнимали нас и гладили по головам, говорили много добрых слов. Грустили … Мы не понимали, что все эти взрослые и сами прощались с важной частью собственной жизни, неповторимой, как неповторим каждый прожитый день.
А какой мне подарили подарок! Коричневую юбочку-сарафан с большими карманами впереди! Все моли простенькие домашние платьица, перешитые из старого, меркли перед этим сокровищем. В большом сверстке лежало кое-что еще: несказанная мечта моего детства – коробка цветных карандашей. И какая! В ней их было двенадцать, а не шесть, как обычно. Особенно поразили меня фиолетовый, оранжевый и белый цвета. Это было такое счастье! Приоткрыв коробку, я тут же захлопнула ее. Почти не поверила: неужели это не сон, и я действительно получила такой подарок? Снова проверила… Не сон! Мне хотелось расцеловать каждый карандашик. Наверное, за все детские годы я не была счастливее. Ни минуты не сомневалась, что выбрала для меня подарок Полина Тимофеевна – кто еще знал меня в те дни лучше. К нее хватило фантазии каждому сделать именно такой подарок, который его особенно порадовал бы.
А вот первого в своей жизни Первого сентября я почему-то не помню. Как шла в школу, как нас приветствовали, как повели в класс… Нет. По какой-то странной причине память стерла даже их следы. Зато хорошо помню, как в первый класс я пошла в простенькой детской форме из ткани, называвшейся бумажный кашемир. Все или почти все девочки были в формах из шерстяного кашемира, в тысячу раз лучше и качественнее бумажного. У нас на такую роскошь не хватало денег. Мама за одну ночь сшила мне бедненькое платьиц и еще успела выкрасить его в коричневый цвет, чтобы меньше была заметна разница между мною и другими. В руках я держала тряпичный самодельный портфельчик, нелепый, бедняцкий, такой неказистый на фоне замечательных кожаных портфелей моих одноклассниц. Из всех тех первых учебных дней ярче всего мне помнится, с каким прочтением я относилась к школе на соседней улице: там училась моя старшая сестра Лена, а всё, что было связано с ней, имело для меня огромное значение.
Поначалу учеба не очень нравилась мне. Может быть, на уроках и было что-то интересное, но не запомнилось. Помню, что я ужасно не любила писать чернилами. И сейчас чувствую, с каким трудом моя неустойчивая рука выводит в тетрадке огромные цифра «ростом» в две клеточки и такие же верзилы-буквы на тетрадных листах в три косые линейки. Мне никак не удавалось набрать на перышко столько чернил, чтобы они не разбрызгивались и не раскляксивались прямо тут же, едва я поднесу ручку к строке. А учительница требует: «Когда ведешь линию вверх, делаешь тоненькую волосяную линию, а когда вниз, то толстую нажимную». Высунув язык, я в великом напряжении веду вверх волоском тонкую линию. И едва добираюсь до середины, как моя ручка, словно пипетка, вдруг «отпускает» кляксу, и волосяная линия превращается в темно-фиолетового жука с единственной волосяной ножкой… Почти всегда я снова и снова переписывала уже написанное, но толку было мало: в моих первых тетрадках обычно весело разгуливали тройки, иногда двойки. Почему-то у меня не получалось промокать чернила как следует, они обязательно расползались под моей промокашкой в новые, более светлые кляксы, а вовсе не впитывались, как этого следовало ожидать. Помню, мне ужасно хотелось промокать свои писания притягательнейшим предметом на папином столе, пресс-папье, который мы называли прессом. Я знала, что на него натянута тонкая промокательная бумага, которая обязательно должна впитывать чернила, а у меня пресс размазывал всё только сильнее, чем промокашка и страница тетрадки напоминала бессловесную контурную карту, на которой моря и океаны были нанесены лишь сине-фиолетовой краской, но не написано, где какое море, это должен был нанести сам ученик.
Маленькой детской руке было так трудно крепко удерживать ручку с пером ровно и долго вести нужные линии, и оттого всё получалось только хуже. Понятия не имела, как другие девочки в классе умели писать чисто и аккуратно. Для меня это было непреодолимой трудностью.
Но любопытно заметить: вся эта мазня в тетрадке, плохие отметки в ту пору совершенно не огорчали меня! Почему? Я ведь была довольно застенчивой девочкой, следовательно похвала и хорошая отметка были мне необходимы, как воздух! И вдруг – такое облегченное отношение… Помню, как однажды я увидела в своей тетрадке кол. С любопытством посмотрела на него. Потом сделала какое-то движение, словно пытаясь выдернуть из бумаги эту дурацкую палку, зачем она тут? Не получилось. И сейчас слышу свой звонкий смех, с которым сообщила дома новость о своих учебных достижениях… Мама сказала что-то строгое – мол, учиться надо как следует, смотри, как хорошо учатся Ви ля и Лена, мои старшие брат и сестра. А папа рассмеялся и вспомнил: «Когда мы жили в эвакуации, ты однажды подошла к соседке-старушке и с таким же бравым видом сказала ей: «А у меня руки грязные, а у тебя нет!» Потом он сам сел со мной делать уроки. И хотя чисто писать мне было очень трудно, все-таки получилось. Все мои кляксы папа сам аккуратно промокал прессом, и они почему-то не размазывались, как у меня, на весь лист, а становились меньше.
 Дома много лет вспоминали, что я часто, возвратясь из школы, радостно сообщала: «А у меня двойка (или кол), а у тебя нет!». Наверное, это было счастливое состояние души, когда незамутненное детское сердце очень точно понимало относительную ценность всех «великих» школьных критериев. Но потом из меня выбили этот здоровый дух, и я стала очень серьезной девочкой, научилась писать чисто, считать правильно. Уже с середины первого класса я стала одной из лучших учениц, которая моментально научилась прислушиваться к похвале взрослых и плакать, уронив голову на руки, аккуратно сложенные на парте, не только из-за двоек – это стало просто невозможно, но из-за… четверок. С тех пор до последнего школьного звонка и даже до последнего дня в институте я была записной отличницей. И теперь за очень редким исключением моей оценкой стала: пять, пять, пять…