Не бросай меня!

Часть I. Терри

  - Всё! Приехали, - коротко бросил Джейк, едва скосив глаза в мою сторону. Я сидела справа от него на переднем сиденье.
Отстегнув ремень безопасности, я посмотрела на Джейка. Вид у него был уставший, но как будто повеселевший прямо сразу после этих слов: «Всё! Приехали». Словно он выполнил наконец тяжёлую и нудную работу и теперь, слава богу, свободен.
  - Ты в офис? – зачем-то спросила я, хотя и так знала ответ.
  - Да. После работы к матери заскочу… Она просила… И домой!
  Я неуверенно потянулась к его щеке и ткнулась губами в отросшую острую щетину. Он отрастил небольшую бороду, которая удивительно гармонировала своим серебристым цветом с его цветущим смуглым лицом и большими серыми глазами. Такого же цвета была и копна густых, зачёсанных на затылок волос. Джейку ещё не было сорока, но сквозь русые волосы уже начала пробиваться проседь, и они слегка засеребрились, придавая всему его мужскому облику какое-то особое, зрелое очарование.
  Я уколола губы о его щетину и тут же, стараясь не морщиться, поспешила облизать их. Он в ответ так же поспешно ткнулся губами в мою щёку. Я снова почувствовала неприятный укол, только теперь на щеке: волоски были короткие и жёсткие. Это был всего лишь обмен дружескими поцелуями, ничего более.
Мы вышли из машины. Джейк достал из багажника сумки с продуктами и отнёс их к дверям нашего дома. У входа он в последний раз чмокнул меня в щёку, опять больно уколов щетиной, и, помахав на прощанье, спешно направился к машине. Через несколько мгновений автомобиль, газанув, рванул с места и, выехав на проезжую часть, скрылся из виду.
  Я дёрнула дверь за ручку, не заперто. Значит, Дарри была дома. Я обрадованно втащила сумки в дом.
  - Дарри!.. Лил!.. Я дома!..
Первой показалась из кухни Дарри. Среднего роста темноволосая шатенка, лет тридцати пяти, с аккуратными чертами лица. Её небольшие карие глаза излучали тепло и внимание. Светлые брюки и обтягивающий голубой топ выгодно подчёркивали её стройную, точёную фигуру. Её нельзя было назвать красавицей с точки зрения эталона женской красоты, но в хрупкой женственности, которая, наверное, одна только и составляет всю суть женского очарования, ей точно не откажешь. Но самое главное – Дарри была моим единственным другом. Мы с ней были не просто родственные души, а близко родственные. Духовное родство бывает и дальним. У нас же оно было близким.
  - Привет, Терри! Привет, дорогая! – тёплым грудным голосом приветствовала меня Дарри. Так мы коротко друг друга называли – Терри и Дарри. От «Тереза» - это я – и «Дарина».
  Дарри, или Дарина Уэйтинг, была женой Джейка. Джейка Уэйтинга. Того самого, что привёз меня сегодня утром домой. Дарри неважно себя почувствовала, и я вызвалась вместо неё съездить с её мужем за покупками. Не хватало кое-каких продуктов, чтобы приготовить обед. Почему именно я? Да ведь, сколько себя помню, я всю жизнь живу вместе с Дарри и её семьёй – Джейком и малышкой Лил, их дочкой.
Мы с Дарри радостно обнялись, как после долгой разлуки.
  - Мама! – послышался звонкий голосок сверху.
Лил – пятилетняя копия Дарри, даже с такой же аккуратной стрижкой каре, как у матери, - вприпрыжку сбежала с лестницы, ведущей на второй этаж, и с детским восторгом бросилась к нам обеим.
  - Мама! Мама! – счастливо повторяла она, пытаясь обнять своими тонкими ручонками нас обеих и с силой своей дочерней любви прижимаясь то ко мне сильнее, то к Дарри.
  Кого же из нас она называла «мамой»? – можете спросить вы. И я могу лишь ответить, что удивляться здесь особенно не приходится: жизнь малышке Лил дала Дарри, и в этом плане мамой по праву считалась она; но заботились о ней и любили её мы с Дарри одинаково.
  Предвидя следующий ваш вопрос, я сразу скажу, расставив все точки над i, что почему-то страдаю провалами в памяти и поэтому совсем не помню, кем я конкретно прихожусь семье Дарри и вообще как стала жить в их семье. Сама Дарри в минуты нашей особой душевной близости иногда ласково называет меня «сестрёнкой». Наверное, мы с ней всё же сёстры, хотя и совсем не похожи внешне. Дарри, как я уже говорила, - темноволосая, кареглазая шатенка, среднего роста, со стройной, но заурядной фигурой. Я – с точностью до наоборот: белокурая блондинка с длинными, но вьющимися легкомысленными колечками у висков волосами, которые для удобства забираю в узелок на затылке. Глаза у меня не в пример Дарри – большие, голубые, всегда широко распахнуты, иногда даже помимо моей воли. В них как будто навсегда застыло какое-то удивление, смешанное то ли с тревогой, то ли с недоумением. Мои глаза, словно не считаясь со мной, точно пытаются что-то вспомнить или узнать…  Выгляжу я, как мне кажется, моложе Дарри, хотя она утверждает, что мы – одногодки. Наверное, это из-за моего вечно неуверенного в себе вида, чего нельзя сказать о Дарри. Дарри – само спокойствие и уверенность, поэтому она и производит впечатление старшей.
   Не думайте, будто я никогда не пыталась узнать о себе хоть что-нибудь у Дарри или у Джейка: как я у них появилась, и кто я им? Джейк тогда либо как-то странно смотрел на меня, либо смотрел сквозь меня, словно не видел. Так что спрашивать о чём-либо Джейка я вскорости перестала. К тому же, его так подолгу не бывало дома, что у меня у самой стали уже возникать сомнения в реальности его существования. Стоило же мне обратиться с вопросами к Дарри, как я тут же ощущала в голове какую-то странную тяжесть, на меня почему-то накатывала сильная слабость, переходящая в сонливость, и я словно проваливалась в беспроглядную тьму, теряя способность воспринимать окружающий мир.
   Когда я приходила в себя, с тяжёлой головой, едва соображая, лёжа на диване в гостиной, то первое, что видела, - это сидящую у меня в ногах Дарри, скрючившуюся, которая, обхватив себя руками, со страдальческим выражением на лице машинально раскачивалась взад-вперёд и, заметив, что я очнулась, начинала бессмысленно, как заклинание, повторять:
  - Помолчи!.. Тебе нельзя напрягаться, ты больна… Тебе нельзя задавать много вопросов… Ни к чему хорошему это не приведёт…
  - Больна? Чем?
Но она упорно мотала головой:
  - Просто запомни: больна. И не задавай вопросов… о себе.
Последние её слова пугали меня особенно сильно, я в ужасе замолкала.
  - Почему ты молчишь? – вдруг нетерпеливо спрашивала Дарри, словно сама испугавшись чего-то.
  - Т-ты же сама сказала… - слабо блеяла я в ответ.
И снова – мотание головой, потом – мольба:
  - Не бросай меня!..
Так, постепенно, я для себя и решила, что, наверное, я попала в какую-то аварию – может, автомобильную? – и, наверное, получила сильную травму головы, в результате чего у меня теперь проблемы с памятью. И сама я с такими проблемами, конечно же, не смогу выжить в столь сложном мире, где и здоровым-то непросто приходится. Вот обо мне и взяла заботу семья Уэйтингов, которые, вероятно, приходились мне родственниками. Ну да! Не случайно же Дарри называла меня «сестрёнкой»!.. Милая Дарри!.. Бедная Дарри!.. С маленьким ребёнком, с вечно отсутствующим мужем!.. А тут ещё и больная родственница свалилась на шею!.. Я перестала спрашивать её о себе. К чему ей лишние трудности? И она как будто свободнее задышала.
   Наобнимавшись с нами, Лил весело побежала впереди нас – меня и Дарри, тащивших сумки, в кухню. Там мы втроём принялись выгружать продукты и складывать в холодильник. Лил их вытаскивала и подавала нам, причём часть продуктов – из конфет и печенья – тут же, не дойдя до холодильника, были распакованы маленькой помощницей и отправлены в её ротик, жадный до сладостей.
   - Лил!.. Нельзя столько сладкого!.. – безуспешно пыталась вразумить девочку мать.
Не известно, сколько бы она их ещё съела, если бы положение не спас раздавшийся в дверь звонок.
- Это ко мне! Девчонки обещали! – крикнула Лил и, тут же забыв о сладостях, помчалась к входной двери.
  - Лил!.. – тревожно вскрикнула Дарри. – Подожди!..
Через минуту Лил снова вбежала в кухню, а с ней две девочки её возраста. Это были соседские дети, с которыми Лил часто играла.
  - Здравствуйте, миссис Уэйтинг! – почтительно, одна за другой, приветствовали они Дарри.
  - Мам, можно я пойду с Джойс и Кэти в парк?
  - Но, дорогая… - начала было Дарри.
  - Не беспокойтесь за Лил, миссис Уэйтинг! – бойко прервала её шустрая Кэти. – С нами пойдут моя мама и бабушка. За Лил присмотрят.
  - Да! – поспешно подтвердила Лил, которой, видимо, не терпелось побыстрее убежать с подругами. Туда, где им втроём будет весело. – А потом мы все идём в гости к Кэти!.. Представляешь, мам… - спешила Лил отклонить все возможные возражения матери. – Представляешь… их кошка окотилась неделю назад!..
  - Две, - поправила её Кэти.
  - Да, две… две недели… И теперь у них такие замечательные котятки!.. Я так хочу посмотреть!.. У них ведь уже раскрылись глазки, да, Кэти?..
  - Да!
  - Ма-ам!.. Ну, пожалуйста!.. Я так хочу!.. Ну, ма-ам!..
  - Хорошо, хорошо!.. – Дарри подняла руки, вытянув их ладонями вперёд, словно желая защититься от непрекращающегося словесного потока Лил. – Хорошо, но… только… Охм!.. Девочки, - обратилась она к подругам дочери, - вы не выйдете на минутку? Подождите, пожалуйста, во дворе… Мне надо сказать Лил несколько слов…
  - Хорошо, миссис Уэйтинг. Мы ждём тебя, Лил!
После того, как девочки вышли, Дарри взяла руки Лил в свои и, заглянув ей в глаза с ласковой грустью, умоляюще сказала:
  - Солнышко! Я думала, что мы сегодняшний день проведём вместе…
Столько грусти было в её словах и взгляде, что мне стало её жаль! Это была не просто грусть, а грусть человека, заведомо знающего, что ему придётся покориться неизбежности, той неизбежности, которую сейчас олицетворяли для неё подружки Лил. Дарри знала, что уступит желанию дочки, и всё же робко пыталась, боясь обидеть Лил или вызвать у неё острый протест, выпросить хоть чуточку внимания для себя.
  - Да пусть идёт, Дарри! – постаралась я её подбодрить. – Я ведь остаюсь с тобой. Сходим в сад, прогуляемся, поболтаем… Весело проведём время!
Но Дарри, словно не слыша меня, продолжала умоляюще заглядывать в глаза дочери, не отпуская её рук.   
  - Ну, ма-ам!.. Ну, мне скучно дома!.. Ну, что я тут буду делать?..
Эти слова магически подействовали на Дарри: ласковая мольба во взгляде мгновенно сменилась чем-то вроде изумления, потом – горького разочарования. Наверное, именно такое выражение лица было у Цезаря, когда он восклицал свою знаменитую фразу: «И ты, Брут?!». Пальцы, державшие руки Лил, машинально разжались.
  - Конечно, солнышко… Иди.
  - Спасибо, мам! – обрадованно подскочила Лил и ринулась к выходу. – Ты самая лучшая!
Дарри осталась стоять, с бессильно повисшими руками, глядя перед собой пустым взглядом.
  - «Ты самая лучшая»! - с невесёлой усмешкой повторила она слова дочери. – Самая лучшая… Я – самая скучная!.. Самая скучная мать, самая скучная жена… самая скучная подруга… на которую никто не хочет тратить своё драгоценное время.
Я поняла, что должна сию же минуту вмешаться, что сейчас нужна ей как никогда.
  - Эй, эй, эй!.. Ну-ка… - я подошла к ней и, обняв за плечи, слегка тряхнула. – Ну-ка, подруга! Ты что? Это ты-то скучная?!.. Да ты самый интересный человек, какого я знаю!..
  Мои слова заставили Дарри очнуться: она повернула ко мне голову и внимательно на меня посмотрела, потом опять усмехнулась. Но усмешка уже была не горькой, а, скорее, добродушно снисходительной. Действительно, а кого, собственно, я ещё знала и помнила в своей жизни, кроме семейства Уэйтингов?.. Если брать только обитателей этого дома, то да, Дарри была единственной, кто больше всех со мной разговаривал и поэтому с ней, конечно, мне было интереснее, чем с Джейком или Лил.
  Но причина была не только в этом. С Дарри правда очень интересно. В прошлом она закончила филологический факультет в университете и по окончании даже поступила в аспирантуру. Писала диссертацию, ей предложили место ассистента на кафедре. Она читала студентам лекции по литературе. Слыла очень знающим, квалифицированным специалистом, подавала большие надежды. Но что-то потом случилось. Что именно Дарри предпочитает не рассказывать, и она не смогла больше преподавать. Ей пришлось уволиться с кафедры, уйти из аспирантуры и стать обычной домохозяйкой. 
  Но своё мастерство преподавателя литературы и лектора она не растеряла за всё то время, что ей пришлось сидеть дома. Она реализовывала свой потенциал литератора-мыслителя на мне, и я, скажу по правде, была этому очень рада. Мы почти каждый день после домашних дел уходили с ней в сад, окружавший их дом лужайками, газонами, фруктовыми деревьями, цветочными клумбами, кустарниками шиповника. Между садом и двухэтажным домом расстилалась посыпанная гравием дорожка. По ней мы и бродили вокруг дома, иногда углубляясь в сад, между деревьями и кустарниками. С внешней стороны сад был огорожен металлическим забором, так что с улицы, сразу переходящей в проезжую часть, ни нас, ни сада никто не мог видеть.
  Для поддержания сада Джейк нанял всего одного работника – нелюдимого вида, замкнутого старика мистера Компфа. Этот Компф, впрочем, весьма споро работал и действительно справлялся один со всем садом. Справедливости ради стоит сказать, что сад и не требовал много рабочих рук, как это могло показаться вначале, ибо большую часть его территории занимали газоны, которые Компф раз в месяц подстригал на электрокосилке. Всё остальное же время он подрезал кусты, следил за цветами и деревьями, поливал клумбы.
  Вот и сегодня, привычно углубившись в сад, мы с Дарри вновь, как это частенько бывало, затеяли нашу литературную беседу. Дарри рассказывала мне о прочитанных ею когда-то или прочитанных недавно книгах, и мы начинали их обсуждать. Иной раз Дарри заранее просила, а порой даже и требовала, чтобы я накануне прочитала того или иного автора, потому что через несколько дней нас ждёт прогулка в саду с обсуждением. Я читала, и мы шли обсуждать.
  Я уже говорила, что мы с Дарри были на удивление очень близки духовно. Всё, что нравилось Дарри, захватывало и меня. То, что она говорила о книге и её авторе, казалось мне настолько неоспоримо верным, что мне порой нечего было ей возразить. Я лишь слушала и соглашалась, потому что то, что я слышала, словно считывалось с моей души. Слушая Дарри, я почти всегда испытывала сильную внутреннюю дрожь, непреоборимое волнение оттого, что я чувствую так не одна. «Господи! – думалось мне в такие моменты. – До чего же мы с ней на одной волне!.. Как такое может быть между совершенно разными, отдельными людьми?!.. Она ведь такая умная, такая начитанная!.. Она столько училась и прилагала усилий, чтобы достичь вот такого вот интеллектуального совершенства!.. Я же… Я… не знаю, училась ли я когда-либо чему-либо… кроме того, разумеется, чему научила меня Дарри… Но ощущаю и мыслю я практически так же, как она… Разве что, не осознаю этого, пока Дарри не озвучит свои мысли… Которые тут же становятся моими…»   
  Такие ощущения бродили во мне, пока мы гуляли в саду за беседой, наполняя меня неизъяснимым счастьем. Счастьем духовного единения с другим человеком. И каким человеком!
  - Боже, какая ты умница, Дарри! Всё, что ты говоришь, каждое твоё слово отзывается во мне, словно жило в моей душе всегда, только дремало, а ты его пробудила!.. Спасибо тебе, Дарри, спасибо! Я так люблю тебя!
  - Я тебя тоже, Терри! Ты – моя благословенная земля… Terra benedicta… Ты знаешь, что твоё имя созвучно латинскому «Terra» - «Земля»?
  - Господи, Дарри!.. Тебе обязательно надо преподавать… Или, - добавила я поспешно, видя, как меняется в лице Дарри, - или хотя бы писать научные статьи… Почему ты бросила своё исследование? Диссертацию?
  Я знала, задавая этот запретный вопрос о её прошлом, так же, как, впрочем, и о моём, что она может рассердиться или вообще замолчать и больше не реагировать ни на какие мольбы. Но каждый раз, слушая её, я вместе с огромным восхищением испытывала и острую, непреодолимую жалость, что такая незаурядная, талантливая личность, как Дарри, по сути похоронила себя и свой талант в этом пустом, одиноком доме, в этом саду в виде порочного круга, по которому мы с ней бродили изо дня в день, как потерянные, как по лабиринту без выхода. В саду, где, кроме меня да нелюдимого садовника, не было больше ни одной живой души. Бедняжка Дарри!.. Как же ей одиноко и обидно! Мне бы точно было обидно. Обидно растрачивать свой потенциал вот так – на единственную слушательницу, да ещё и не вполне здоровую!..
  Но Дарри в этот раз не рассердилась. Она только остановилась с задумчивым видом и, помолчав, проговорила:
- Помнишь, мы с тобой читали русского писателя Чехова «Чёрный монах»? Что там случилось с героем, помнишь?
- Он много работал и переутомился. Сошёл с ума.
Она кивнула:
- Ну? И ты хочешь мне такой же участи? У меня есть Лил, мне есть чем заняться.
- Нет, с тобой такого не произойдёт… Ты – сильная, ты справишься!.. Коврин был обыкновенным человеком, заурядным, а ты – необыкновенная…
- Нет!..
- Да!..
- Перестань!..
Я замолчала.
- Почему ты молчишь?
- Ты же сама просила перестать.
Она вдруг схватилась за голову:
- Не бросай меня!.. Я одна… совсем одна…
Мне до боли захотелось обнять её, и я обняла:
- Не брошу.
Она обняла меня в ответ.
- Ты знаешь… - медленно начала Дарри, не выпуская меня из объятий. – Я недавно вспомнила одну легенду. Не помню, то ли вычитала где, то ли услышала… Там о том, что в древние времена была у одних родителей дочь. Дочь была стройной, слишком худенькой, и это сильно не нравилось её родителям. «Посмотри на соседскую девочку, - говорили они дочери, - какая она упитанная! Это потому, что хорошо ест. Тебе надо лучше есть!» И она старалась, ела, потому что родители знают лучше. Она ела даже тогда, когда ей этого не хотелось. И так поправилась, что стала совсем, как та соседская девочка. Их даже начали путать, так они стали похожи! А родители всё не унимались. «Почему ты всё время посвящаешь плетению венков? – приставали они к дочери. – Кому нужны твои венки? Посмотри на соседку, она шьёт и вяжет. И тебе надо научиться этому, это исконно женское дело!» И девочка бросила венки, которые, надо сказать, были очень красивы и пользовались большим спросом у других соседских девочек, и стала учиться шить и вязать, потому что хотела, чтобы родители восхищались ею так же, как той соседской девочкой. Когда девочка подросла, родители ей сказали: «Видишь, соседка собирается замуж за богатого человека. Надо и тебе такого же состоятельного подобрать». Девочка согласилась и с этим. Но когда она увидела жениха, которого подобрали ей родители, он стал настолько противен ей, что решилась она на отчаянный шаг. Чтобы родители больше не заставляли её быть похожей во всём на соседку, она ночью, когда все спали, пошла к её дому. Проникнув в её опочивальню, девочка посмотрела на спящую соседку и поразилась тому, насколько они стали с ней похожи! Потом занесла над ней нож и поразила её. Так ненавистной соседки не стало, и девочке не надо было теперь всё за ней повторять. Она опять похудела, снова взялась за свои венки и вышла замуж за человека, который пришёлся ей по сердцу. И вот, через какое-то время ей явился призрак убитой соседки и сказал: «Я понимаю, почему ты это сделала, но убивать нужно не тех двойников, что снаружи, а тех, что внутри». Сказала так и исчезла.
Дарри замолчала, продолжая сжимать меня в объятиях. Мне стало не по себе от этой легенды, она показалась мне слишком зловещей.
- А девушка? – спросила я.
- Никто не знает, что стало с девушкой дальше.
- А что хотела сказать соседка этими словами?
- Кто ж знает…
Я попыталась высвободиться из её объятий. Она отпустила меня. Потом внезапно как-то повеселела, как будто, выговорившись, испытала огромное облегчение, и решительно предложила:
- Пойдём выпьем чаю!
Я тоже облегчённо вздохнула, и мы пошли. Проходя мимо яблонь, мы заметили мистера Компфа, задумчиво глядящего на нас. Он опирался на лопату, видимо отдыхая. Встретившись с нами взглядом, он всё так же задумчиво нам кивнул, поприветствовав.
Да, с Дарри я проживала такие волнительные моменты, которых не смогла бы прожить больше, наверное, ни с кем! И это было счастье. Настоящее было прекрасно. Так какое имеет значение прошлое?.. И моё, и Дарри?..

***
  Однажды ночью меня разбудил звук упавшего на пол предмета. Проснувшись, как от толчка, я подняла голову и увидела, что это был телефон Джейка. Джейк в своём махровом халате уже готовился лечь, но захотел, как обычно, завести будильник на телефоне и нечаянно уронил его.
  Оглядевшись спросонья, я с удивлением заметила, что лежу почему-то в их с Джейком кровати на месте Дарри. О боже!.. Надо сейчас же перебраться на свой диван! Что я тут делаю?.. Моих в этом доме два дивана: один – в гостиной, где я иногда засыпала; другой – в спальне Джейка и Дарри. Мне часто бывало страшно засыпать одной в пустой гостиной, поэтому Дарри распорядилась поставить ещё один диван в их с Джейком спальне. Вот туда-то я и собралась быстренько перебраться, пока Джейк стоит ко мне спиной и не видит меня в полупрозрачной ночнушке. Да, но… где же Дарри? Наверное, задержалась в душе… И как это я вдруг оказалась не на своём диване, а в их с Джейком постели?.. Похоже, что помимо своей основной болезни, которую от меня почему-то держали в тайне, я страдала ещё и приступами лунатизма. Господи, сколько мне предстоит ещё в себе открыть?!..
  Я отбросила одеяло в сторону и села на постели. Джейк обернулся.
- Лежи, лежи, детка, - по-доброму сказал он и, положив телефон на тумбочку возле кровати, сбросив халат на стул, бодро запрыгнул в кровать. Обняв меня за плечи своими сильными руками, он нежно, но настойчиво притянул меня к себе. Я ощутила спиной его горячее, голое тело и вся задрожала, чувствуя непонятное возбуждение.
- Джейк!.. Что ты делаешь?!..
Его огромные ладони лихорадочно блуждали по моему телу. Я почувствовала, как он, точно в бреду, бормочет, зарываясь лицом в мои длинные волосы:
- Как это что?.. Разве не понятно, малыш?.. Я так долго ждал этого… Я очень люблю тебя…
  Одной рукой он обнял меня за талию, другой развернул к себе и, отклонив назад мою голову, впился в мои губы страстным, продолжительным поцелуем. Меня охватил панический ужас. Что он вытворяет?!.. Господи, где Дарри?!.. Где его жена?!.. Почему она не с ним?.. В спальне?.. Она что, опять уехала навестить мать?.. И оставила меня одну?.. Наедине с этим изголодавшимся самцом?!..
Я попыталась сопротивляться, упираясь руками в его грудь. Мне хотелось оттолкнуть его, сбросить с себя. Но он только крепче сжал меня в объятиях, и я подчинилась ему, совершенно обессилев. Я никогда не умела сопротивляться, только покорялась более сильному. Его руки уже задирали мою ночнушку. Рассеянно взглянув на своё тело, я, кажется, только сейчас заметила, насколько оно роскошно: пышные упругие груди, которые Джейк тотчас же сладострастно сжал своими ручищами; тонкая талия; красиво изогнутые бёдра. Всё это, конечно, ни в какое сравнение не шло с аккуратными формами Дарри. Но это и было ужасно! Как мог он… он… имея такую жену, как Дарри, польститься всего лишь на пышную задницу и грудь?!.. Животное!..
Собрав в кулак остатки своей жалкой воли, я робко выдохнула:
- Джейк… где Дарри?..
Эти слова его будто током ударили. Он мгновенно затих, испуганно посмотрел на меня, тяжело дыша от возбуждения, и мрачно выдавил:
- Что?
- Где Дарри?.. Где твоя жена?..
Он словно обмяк и ещё сильнее придавил меня своим мощным телом. Потом снисходительно усмехнулся:
- Опять?
Что опять?.. О чём он?..
Он нежно погладил меня по волосам и, возобновляя свои ласки, забормотал:
- Позже… позже о Дарри… Не теперь… Всё расскажу… Потом…
Мне стало душно, внезапно закружилась голова. В глазах замелькали какие-то вспышки, смутные видения… Это было похоже на гипноз… или действие наркоза… когда ты вроде бы здесь и в то же время не здесь… При мысли о наркозе в голове зазвучали чьи-то чужие слова:
- Нужен общий наркоз… Лекарства хорошо переносите? Аллергия на что-нибудь есть?..
И вслед за этим я вижу медсестру в белом халате и в медицинской маске в пол-лица… В руке у неё шприц…
- Работайте кулачком… Зажмите… Разжимайте…
Склонившиеся надо мной головы в белом с такими же масками на лицах… И забытьё… Какие-то фантастические грёзы… Где это я?.. Зачем он сжимает меня так крепко?.. Ах да!.. Это же Дарри меня сжимает в своих объятиях… в саду… Просит её не бросать… Вот она прижимается своей щекой к моей… Почему мне так мокро? Она что, плачет? Нет, это не Дарри… Это Джейк… Это у него влажные щёки… от пота… С него капает… капает мне на лицо, на губы, на шею… Солёный вкус у меня на губах… Мне хочется отплюнуться… лучше ему в лицо… Но я не решаюсь… Я его боюсь… Он – сильнее меня… И не только физически… Я никогда не могла сопротивляться… Моя воля парализована под его напором… Я ненавижу его и боюсь… Бедная Дарри!.. Как, как я завтра посмотрю ей в глаза? Как он будет смотреть ей в глаза?
Но вот духота уходит… дышать стало свободнее… Я очнулась. Джейк наконец оторвался от меня и, тяжело отдыхиваясь, откинулся на спину. Его тело блестело от пота, капельки которого остались и на мне. К горлу подкатила тошнота. Я брезгливо отёрла руками своё тело, поспешно опустила вниз задранную ночнушку. Меня раздирал жгучий стыд. Я резко села в постели и, повернувшись к своему насильнику, грубо потребовала:
- Ну! Теперь – говори! Ты обещал сказать позже. Где Дарри?
Он вначале словно не услышал меня, продолжая отдыхиваться и пытаясь восстановить ровное дыхание. Потом, ещё раз глубоко вздохнув, повернул ко мне голову:
- Хорошо, - тон его был спокойным и будничным. – Сейчас.
Он натянул трусы и поднялся с кровати. Затем вышел из комнаты. Я напряжённо ждала. Ожидание показалось мне вечностью. Когда он вошёл, в одной руке у него был стакан, в другой он что-то протягивал мне. Я зажгла лампу рядом с кроватью. То, что он мне протягивал, оказалось маленькой круглой таблеткой белого цвета.
- Прими, - коротко бросил он, так, словно речь шла о чём-то давно привычном и не удивительном.
- Что это?
- Предписание доктора. Прими.
- Какого доктора? Где Дарри? Ты обещал! Ты обещал, мать твою, рассказать!..
Меня уже била истерика. Какие ещё таблетки?! Дарри никогда не заставляла меня ничего принимать! Чем он хочет меня напичкать?!..
- Прими, - снова буднично сказал он, и я поняла, что мне опять придётся подчиниться, что и эту битву я проиграю. Было снова что-то гипнотическое в том, как воля этого человека лишала меня всяких сил к сопротивлению. Я выпила таблетку, запив её водой из стакана. Через несколько мгновений голова моя отяжелела, по телу разлилась слабость, и я почувствовала, что проваливаюсь в беспроглядную тьму, ничего более не видя и не слыша.

***
  Пробуждение было тяжёлым. Я начала улавливать внешние звуки, голоса, но никак не могла поднять отяжелевшие веки. Голова – точно свинцовая. Голоса… Джейк… Дарри… Дарри?! Я… слышала… голос Дарри? С трудом разлепляю глаза и неимоверным усилием воли поворачиваю голову на голос.
Я, как обычно, лежу на диване в спальне Дарри и Джейка, а на месте Дарри в их с Джейком кровати сидит… сама Дарри! Сидит себе в милой расслабленной позе по-турецки, в розовом пеньюаре «Бэби-долл» с провокационными разрезами на бёдрах. Сидит и с жалобной миной держится за голову.
- Дарри! – невольно вырывается у меня возглас.
Она вздрагивает от неожиданности и смотрит в мою сторону. Лицо у неё бледное и помятое, как после долгого сна. Значит, она ночевала дома? С Джейком? И никуда не уходила? Выходит… выходит, мне всё привиделось? Приснилось? На всякий случай я решаю удостовериться:
- Дарри, ты… ты никуда не… не уезжала?.. Сегодня… ночью?..
Она улыбается и отрицательно качает головой. Потом прикладывает палец к губам. Я облегчённо вздыхаю. Но, боже, как же ломит голову!..
- Привет, соня, доброе утро!
Это в спальню входит Джейк. В своём махровом халате, бодрый, весёлый, с влажными волосами после душа. В руках у него чашечка ароматного кофе. Я слышу аромат со своего дивана и уже чувствую вкус на языке.
- О, спасибо, любимый! – благодарит его Дарри. – Как раз то, что надо… Так голова раскалывается!
Она с наслаждением пьёт и целует Джейка в губы. Как хорошо, что ночной кошмар оказался всего лишь кошмаром! Джейк отвечает на поцелуи жены.
- Да, детка… Ты знаешь, мне сегодня на работу понадобится «Свидетельство о браке». Личные дела обновляют. Оно всё там же, в баре?
- Да, там.
И снова поцелуи, перемежающиеся счастливым смехом обоих. Я удовлетворённо их слушаю: всё как всегда.

***
  «Не задавай вопросов… о себе! Ни к чему хорошему это не приведёт». Эти слова моей лучшей подруги Дарри постоянно сидят во мне, точно суровые стражи, бдящие за каждым моим шагом. Но человек, не задающий вопросов о себе, пусть не другому, хотя бы себе самому, словно перестаёт существовать. У такого человека нет прошлого, ему почему-то не дают его обрести, а с утратой прошлого утрачивается и будущее, ибо кто он такой и что он может в этом мире – он не знает, не помнит. И что остаётся? Одно настоящее? Бродить по кругу в замкнутом саду за железным забором? Боже, как тесно! Как хочется туда, наружу, на волю!
«Ни к чему хорошему это не приведёт».
Иди к чёрту, Дарри!
  Я словно не существую. Меня будто нет. Но ведь я есть… Я есть… Это я точно знаю. А кто ещё это знает, кроме меня и Уэйтингов?
Вот такие примерно мысли, подобно ветхозаветному змию, искушали моих внутренних стражей, созданных постоянными усилиями Дарри.
  Я встаю с дивана, накидываю халат и потихоньку спускаюсь вниз. Дарри сказала, что «Свидетельство о браке» лежит в баре. Бар – в гостиной. Дарри сейчас на кухне, жарит яичницу и кормит Лил. Я быстро прошмыгиваю мимо кухни, и мне слышится оттуда их весёлая болтовня. Джейк сейчас тоже спустится в кухню позавтракать, потом снова поднимется к себе, чтобы переодеться. Значит, у меня есть какой-то запас времени, минут двадцать, может, больше, и я, на всякий случай оглядевшись, осторожно направляюсь прямо к бару.
В «Свидетельстве о браке», насколько я знаю, указывается девичья фамилия невесты, а Дарри часто называла меня «сестрёнкой». Если это правда, если мы с ней действительно сёстры, то сейчас я узнаю свою фамилию… Ведь моя фамилия – такая же, как девичья фамилия Дарри…
  Вот он, бар!.. Встроенный в шкаф из коричневого дерева. Снова оглянувшись, я потянула на себя верхний ящик. Мне повезло сразу: оно лежало прямо сверху, поверх других бумаг, узорчатое по краям. Основной текст был пропечатан, а в графах имён жениха и невесты от руки каллиграфическим почерком были написаны имена: Джейкоб Уэйтинг и Дарина Уилсон. От неожиданности у меня закружилась голова и перехватило дыхание. «США… Штат Фейтингтон… Настоящий документ… удостоверяет, что… Джейкоб Уэйтинг и Дарина Уилсон… сочетались законным браком… 21-го октября 2010 года…»
Уилсон…
- Дорогая! – послышался сверху голос Джейка. – Ты не видела мой галстук?
Я вздрогнула и чуть было не выронила листок. Тут же поспешила положить его на место и закрыть ящик. 
- Сейчас, Джейк! – откликнулась из кухни Дарри.
Через мгновенье она вышла из кухни и заторопилась по лестнице наверх. Проходя через гостиную, она увидела меня и приветливо помахала рукой. Я вымученно улыбнулась в ответ.

***
  Вечер. После ужина все разбрелись по дому кто куда. Лил в детской трепалась с подружками по телефону. Джейк сидел перед своим ноутбуком в гостиной, где фоном работал и телевизор. Дарри на кухне убирала со стола и ставила посуду в моечную машину. Я попросила разрешения поторчать часок перед компьютером в рабочем кабинете Дарри. Несколько лет назад, когда Дарри ещё преподавала в университете и писала диссертацию, Джейк оборудовал одну из комнат на втором этаже специально для неё, для её занятий. Здесь был компьютерный столик с креслом, небольшая библиотека, маленький диванчик, на котором Дарри могла бы прилечь, устав от многочасового сидения за рабочим столом, и ещё один небольшой столик с рабочими бумагами Дарри, среди которых где-то лежала и неоконченная диссертация.
Иногда мы с Дарри, разделавшись с посудой на кухне, коротали вечера здесь, развалившись на диванчике перед какой-нибудь комедией, отысканной на просторах интернета. Вот и сейчас я попросилась за компьютер с тем, чтобы якобы поискать подходящий фильм. Через несколько минут Дарри ко мне присоединится, но пока…
Уилсон… Уил-сон… Тереза Уилсон… Тэ… е… эр… Забиваю в поисковик своё имя и предполагаемую фамилию. Потом – с замиранием сердца жму на «Enter». Идёт загрузка. Я жду. Как долго! Что?! Зависло?! О боже, нет! Сейчас Дарри закончит на кухне и поднимется… сюда… и увидит, что я снова ищу… себя… И будет опять недовольна. Что делать?! Но тут система, словно услышав мои мысли и сжалившись надо мной, неожиданно заработала и выдала несколько аккаунтов с именем Терезы Уилсон.
  Открываю один. Первой бросается в глаза огромная фотография с полноватой женщиной на ней. Лет примерно сорока или около того. Справа от женщины – такой же полноватый мужчина, приобнявший её за плечи. Наверное, муж. Слева – долговязый юноша лет, может быть, семнадцати-восемнадцати. Возможно, сын. И далее несколько фотографий с этой же женщиной и её семьёй в разных местах: то в центре какого-то города, то у моря на пляже и так далее, и тому подобное. Ясно, что женщина эта – Тереза Уилсон, но не я. Быстро закрываю аккаунт и открываю следующий. Там – фото девочки лет десяти и год рождения: 2011. Нет, если Дарри сейчас тридцать пять, а мне, по её словам, столько же, то мой год рождения должен быть… тысяча девятьсот… тысяча девятьсот восемьдесят… тысяча девятьсот восемьдесят пятый… или восемьдесят четвёртый… Но уж никак не 2011!
Листаю дальше. Один аккаунт попался на каком-то литературном сайте, где автор откровенно признаётся читателям, что вообще-то он – мужчина, а Тереза Уилсон – его творческий псевдоним. Нет, я литературным творчеством точно не балуюсь, это во-первых. Хотя, опять же, что я о себе знаю точно? И я всё-таки женщина, это во-вторых.
  Последний аккаунт с именем Терезы Уилсон оказался виртуальным агентством магазина женской одежды под названием «Тереза Уилсон». Название учредители магазина взяли, как они сами написали, из значений слов: «Тереза» - «сияющая», а «Уилсон» - от английского слова «will» - «намерение, желание». Название их магазина, таким образом, должно было переводиться как «сияющее намерение», что, в свою очередь, по их мнению, будет только укреплять представительниц прекрасного пола в намерении раскупать их товар.
  Это было всё. Больше аккаунтов с именем Терезы Уилсон я не нашла.
Слышу на лестнице шаги. Дарри! Сейчас она будет здесь. Быстро закрываю Терезу Уилсон, удаляя её имя из списка задач, и выстукиваю в поисковик новую задачу: комедии.

***
  Ночью меня разбудили чьи-то огромные тёплые ладони, поглаживающие мои голые плечи, всё сильнее и настойчивее. Открываю глаза. Надо мной склонился Джейк.
- Привет, - шепчет он ласково и целует меня нежно в губы.
 Что такое?! Ах да… Это снова тот сон!.. Что-то слишком часто он стал повторяться… К чему бы это? Наверное, надо опять к психотерапевту… «Опять»? Почему «опять»? Что значит это «опять»? Нет, наверное, лучше проснуться… Прямо сейчас. А то как-то нехорошо… Джейк изменяет Дарри со мной! Пусть даже и во сне… О Господи, но как же он нежен, как полон любви! Никогда я не видела его таким наяву.
  Он подхватывает меня на руки, а они у него сильные, мускулистые – результат регулярных посещений спортзала! – и несёт с моего дивана на их с Дарри кровать. Но Дарри там нет. Я уже не удивляюсь и не сопротивляюсь, так как знаю теперь, что всё это – лишь эротический сон. Проснусь я снова у себя на диване и вновь увижу сидящую на кровати Дарри в её обольстительном пеньюаре. Джейк, как всегда, принесёт ей кофе, и они будут целоваться и счастливо смеяться вместе. Всё будет как всегда.

***
  Видели вы когда-нибудь белую точку? Если да, то с чем она у вас связана? Может быть, со снежинкой? Красивой, но холодной? Безразлично кружащейся в воздухе и так же безучастно укрывающей землю её холодным покрывалом? Но вообще, белая точка – противоположность чёрной. А чёрная точка – это всегда конец. Окончание чего-либо: предложения, истории. Белую же не видно на бумаге, потому что и бумага тоже белая. Белая точка – это лишь иллюзия окончания. Она говорит, что на самом деле ничего ещё не окончено, всё будет продолжаться и повторяться… Повторяться до бесконечности, пока ты не решишься что-нибудь сделать. Не решишься как-нибудь превратить белую точку в чёрную.
  Белая точка, которая застыла в немом, непреклонном требовании перед моим лицом, была той самой маленькой круглой таблеткой белого цвета, зажатой между большим и указательным пальцами Джейка. Он так же, застыв в своей непреклонности, точно гранитная статуя, стоял прямо передо мной и настойчиво протягивал мне таблетку. В другой руке он держал стакан воды.
Его краткое и безжалостное «Прими!» неумолимым эхом отзывалось у меня в голове, в ушах, везде. Самый воздух в комнате, казалось, был пропитан безапелляционностью. И мне кажется, что сейчас я не выдержу, я снова сдамся. И всё будет повторяться.
  В памяти проносятся события пятиминутной давности. Я проснулась, но не на своём диване, как ожидала. Я лежала, совершенно обнажённая, на месте Дарри в их с Джейком кровати. С ужасом понимаю, что это уже не сон, что всё слишком реально вокруг. И тут в комнату входит Джейк в своём махровом халате, с влажными после душа волосами, а в руках у него – чашка ароматного кофе.
- Привет, соня, доброе утро! – вкрадчиво мурлычет он, как сытый, довольный кот.
Слышу вдруг чей-то истеричный вопль и с изумлением понимаю, что вопль этот – мой. Джейк резко останавливается, чашка чуть не опрокидывается у него в руках. Я вскакиваю рывком на кровати и лихорадочно пытаюсь прикрыться одеялом.
- Джейк… - меня трясло от ужаса. – Джейк… Что происходит?.. Где Дарри?.. Джейк… Где твоя жена?..
  При этих словах лицо его исказила ненависть, в ярости швырнул он чашку на пол, отчего она тут же разлетелась вдребезги, расплескав ароматный напиток по всей спальне.
- Как же ты меня задолбала! – с отвращением процедил он сквозь зубы и, стремительно развернувшись, вышел прочь.
Ужас не оставлял меня, и с приходом Джейка он только усилился. Решительно шагнул он к кровати, к тому месту, где обычно спала Дарри, а теперь, дрожа от стыда и страха, сидела я, прикрываясь от него одеялом.
- Прими! – раздался всё тот же неумолимый приговор, и белая круглая точка поднялась в его пальцах, упрямо застыв у меня перед глазами.
- Джейк… - предприняла я снова попытку, стараясь усилием воли обуздать нарастающий в душе ужас. – Джейк… умоляю… может… сначала расскажешь?.. Пожалуйста… Джейк!..
- Обязательно, - произнёс он, вдруг успокоившись. – Но сначала – прими!
И я поняла, что он ничего не расскажет, что я опять усну и буду всё произошедшее помнить как дурной сон. И всё повторится…
Кажется, я не выдержу. Я опять подчинюсь чужой воле и буду жить как в дурмане. Послушно протягиваю руку, он кладёт таблетку мне в ладонь. Я подношу её ко рту и прижимаю к губам. Джейк протягивает мне стакан с водой. Я отпиваю глоток и возвращаю ему стакан. Он облегчённо вздыхает.
- У меня кружится голова… - говорю я ему через несколько мгновений. – И слабость…
- Это нормально, - сказал он ободряюще. – Действие лекарства. Тебе надо поспать. Ложись, отдыхай. Я в офис. Сегодня буду поздно, у нас запуск объекта. Да… Лил после сада я отвезу к бабушке, она давно не видела внучку. Ну, всё!
Поцеловав меня в лоб, он вышел. Я снова легла в постель. Но едва он скрылся из виду, как я тут же поднесла к губам уголок простыни и выплюнула в него таблетку. Хорошо, что она ещё не начала растворяться и действовать! Ещё через несколько минут я услышала, как за Джейком захлопнулась входная дверь внизу, а потом и звук отъезжающей машины.
   Какое-то время я неподвижно лежала и прислушивалась. В доме было тихо. На всякий случай я позвала несмело:
- Дарри!.. Лил!..
Но тут же вспомнила, что Лил Джейк повёз в сад, а после отвезёт её к бабушке, его матери. Ну, хорошо. А Дарри? Она где? И почему Джейка так бесит всякий раз, когда я спрашиваю о ней? А! Кажется, понятно… Видимо, его всё же мучает совесть!.. Ведь всякий раз, как Дарри отлучается куда-нибудь, он… он… этот бесстыдный самец… о Господи, как противно!.. он всякий раз, пользуясь её отсутствием, затаскивает меня в постель и… изменяет ей, своей законной жене!.. Интересно, как давно он этим занимается? Я напрягаю память, пытаясь хоть что-нибудь вспомнить, но в голове у меня сплошной туман, какие-то смутные видения, как во сне. Я ничего не помню. Совсем ничего.
  Но сегодня… сейчас… Я отбрасываю от себя покрывало и вскакиваю с постели. Быстро накидываю халат и выхожу из комнаты. Сначала надо удостовериться, что кроме меня в доме действительно никого больше нет.
Детская Лил тоже на втором этаже, рядом со спальней Дарри и Джейка. Я, чуть приоткрыв дверь детской, осторожно заглядываю туда. Пусто. Кроватка Лил аккуратно заправлена. Прикрываю дверь и спускаюсь вниз. Гостиная, совмещённая с холлом, тоже безмолвно пуста. С кухни всё ещё тянется вкусный запах яичницы с беконом. Джейк, наверное, готовил. Больше некому. Да, ещё же есть кабинет Дарри! Как же это я забыла?
  Снова взлетаю по лестнице на второй этаж и вбегаю в её кабинет. Никого. Дарри, наверное, опять уехала навестить мать, она нередко так делала, а Джейк на неё теперь дуется, вот и бесится, когда я о ней говорю. Ну, что ж… С другой стороны, нет худа без добра. У меня в распоряжении целый день свободы, чтобы… вновь попытаться узнать… что-нибудь найти… о себе.
   Наскоро приняв душ и позавтракав, я снова поднялась в кабинет Дарри. Включаю компьютер и захожу в интернет. Поняв ещё в прошлый раз, что Терезу Уилсон, то есть меня, искать бесполезно, я решила узнать что-нибудь об Уэйтингах. Но, увы, и здесь меня ждало разочарование. Фейсбук выдал лишь пару их фотографий: одну – свадебную, где оба – под ручку, с торжественно-счастливыми лицами, фото шестилетней давности; другую – общесемейную, уже вместе с Лил, кареглазой малышкой лет трёх-четырёх, детской копией Дарри. Первое фото сделано на фоне мэрии, второе – видимо, в каком-то парке, на фоне кустов и деревьев. Под фотографией – стандартная подпись: «Джейк и Дарина Уэйтинги с их дочкой Лил». И всё. Больше информации я не нашла.
   Листаю дальше. Ага!.. А вот и сайт филологического факультета Фейтингтонского университета. Открываю. Преподавательский состав. Пролистываю ленту сотрудников. Некоторые фамилии сопровождаются фотографиями. Вот! Миссис Дарина Уэйтинг, ассистент кафедры английской литературы, соискатель… Фото отсутствует. В конце краткого резюме – словно вердикт: «В настоящее время не является сотрудником университета». А ниже запись: «Отзывы». Жму на «Отзывы». Отзывов было не много, всего пять, и все – положительно-жалостливые. Все сводились к одному-единственному выводу: каким же миссис Уэйтинг была перспективным соискателем, подающим такие большие надежды, её так любили студенты и коллеги, и как жаль, что болезнь… болезнь?.. помешала ей завершить так удачно начатое исследование… Один комментарий выделялся из других своим будто то ли насмешливым, то ли жалостливо-высокомерным тоном: «Слишком уж всерьёз всё воспринимала! Так нельзя. Вечная жертва». Больше о Дарри я ничего не нашла.
   Выключив компьютер, я какое-то время сидела за столом. Взгляд мой рассеянно блуждал по комнате, пока не наткнулся на маленький столик с кипами каких-то бумаг. Ах да! Это же тот самый, где диссертация. С любопытством открываю эту папку, над которой столько времени – года четыре или пять – корпела Дарри. На первом же листе печатного текста – «Введение» - синей ручкой был поставлен жирный крест в виде буквы «Х». Листаю дальше. На других страницах то же самое. На всех – жирный крест, всё перечёркнуто. На некоторых листах ручкой даже была разодрана бумага. На последней странице вместо привычного креста… я почувствовала, как у меня медленно отвисает челюсть… вместо креста во всю страницу на печатном тексте красовался жирный фаллос… А под ним – запись: «Vanitas vanitatis» («Суета сует»), а чуть ниже – другая: «Всё – тщетно!»
Господи!.. Когда же это она успела такое сотворить?! Со своим трудом, в который столько вложила…, на который потратила столько душевных и физических сил!.. Что с ней случилось? Что её заставило это сделать?
  Я настолько была ошеломлена, растерянно разглядывая символ мужского достоинства на последней странице диссертации, что не сразу обратила внимание на какой-то белый конверт, вложенный в карман с внутренней стороны папки. На конверте был адрес: «Вагнер-Стрит, 19, Детективное агентство “Недремлющее око”». На ощупь в конверте лежало что-то вроде картонных открыток, или карточек, или… Конверт был уже вскрыт, и у меня в руках тут же оказалась внушительная пачка фотографий. На фотографиях… я и Джейк. Едва я взглянула на лежавшие сверху, меня чуть не вырвало. Первые фотографии, оказавшиеся у меня в руках, были сделаны через оконное стекло и изображали меня и Джейка, совершенно голыми и совокупляющимися на какой-то чужой кровати, в чьей-то чужой комнате. Фотографии изображали сцены одну откровеннее другой. Вот мы с ним в постели, страстно обнимающиеся… А вот уже где-то на кухне… не на нашей, чужой… сидим друг напротив друга, в халатиках, радостно смеёмся друг другу… В руке у меня бокал с чем-то красным… наверное, вино… Я вся соблазнительно изогнулась навстречу Джейку… мой смеющийся рот жадно открыт его руке, протягивающей мне кусочек, кажется, сыра… Эта фотография тоже сделана через окно.
   А вот и другие, на которых мы где-то на улице. Вот машина Джейка, где-то на остановке, с открытой дверцей, и я, в каком-то элегантном плаще, собирающаяся войти в машину. Вот мы с ним гуляем в каком-то парке. Его рука нежно обнимает меня за плечи. Вид сзади… вид сбоку… вид спереди… Вот мы с ним зашли за огромное дерево и, думая, что удачно спрятались ото всех, страстно целуемся…
Боже мой! Что за хрень?! Что всё это, мать твою, значит?! Что это вообще такое?! Я не помню вообще ничего такого, ничего из того, что здесь изображено! Это… это не могла быть я! Кто эта дрянь на этих грёбаных фото?! Эта нагло смеющаяся, бесстыдная дрянь?! Но это… была я.

***
  Бегу изо всех сил, судорожно хватая ртом воздух. Мимо каких-то высоток, жилых домов, пробегаю кварталы. Куда именно бегу – не знаю. На руках у меня и светлой блузке – кровь. В голове – лишь одна жуткая мысль: «Кажется, я её убила!»
А вокруг – торжество жизни: солнце, искрящее зелень парковых деревьев; птичий щебет; ласковая голубизна неба с редкими изящными облачками, отчего на душе становится ещё омерзительнее. Ты – не в гармонии с этим ослепительно прекрасным миром. Ты бежишь, как затравленный зверь, за которым гонятся тысячи охотников, и вся ослепительная красота мира ничем не может тебе помочь. Даже хуже: своей ослепительностью и гармоничностью она словно кричит тебе вслед о твоей чужеродности, о твоей ненужности; о том, что хоть этот мир и ослепителен, он всё же не для тебя.
   Я поднимаю измученный взгляд в ласковое голубое небо, словно пытаюсь найти там Бога и воззвать к нему, умоляя о пощаде, умоляя Его спасти во мне то хорошее, что ещё не погибло, что осталось ещё от моей грешной души. Спасти во мне человека!
   Но Бог, если даже Он существует, видимо, изрядно уже утомился, наблюдая нашу бесконечную, бессмысленную беготню – к себе и от себя – и поэтому на все наши мольбы предпочитает отвечать не иначе, как молчанием. Как уставший от чрезмерно подвижных и озорных учеников школьный учитель.
Кажется, я убила её!.. «Кого?» - спросите вы. Отвечу: «Себя». 

  … В том же конверте, в котором я нашла чудовищные фотографии, лежала какая-то свёрнутая вчетверо бумажка. Дрожащими пальцами я её развернула. Это был лист формата А4, с жирным заголовком
          «Отчёт агентства “Недремлющее око” по запросу клиента».
И ниже:
        «Клиент: миссис Дарина Уэйтинг, проживающая по адресу (указан адрес).
         Объект наблюдения: мистер Джейкоб Уэйтинг, проживающий по адресу (указан тот же адрес, тот есть наш)».
  И дальше шло подробное описание того, что делал мистер Уэйтинг в течение нескольких дней: во сколько он выходил из дома, к какому часу приезжал на работу, куда и в какое время перемещался в течение дня…
Раза три в неделю он навещал некую Луизу Коплтон – голубоглазую блондинку, 27 лет, работающую в той же фирме, где и он. Иногда они выходили с работы в разное время и шли в разные стороны, но встречались неизменно где-нибудь в одном месте – в кафе, в парке, в отеле. Порой вместе уезжали на машине Джейка куда-то загород. Они, как выяснило агентство, были любовниками, о чём свидетельствовали приложенные к отчёту фотоснимки. А на снимках была… я!
Меня трясло. Буквы мельтешили и прыгали перед глазами. И вдруг, точно фотовспышка, я увидела момент из прошлого. Ну да… так, словно присутствовала при этом… хотя жила, если верить отчёту, совсем по другому адресу… И звали меня, оказывается, не Терри… не Тереза, а Луиза… Луиза Коплтон… служащая фирмы…
- Ты ничем не лучше моей матери! – с ненавистью кричал Джейк в моей голове. – Так же любишь всё контролировать!.. А тебе хоть приходило в голову, что я из-за тебя чуть простатит не заработал?!.. Я – мужчина, и мне физиологически необходима женщина!.. Ты это можешь понять?!.. Нет, конечно!.. Где тебе!.. Грёбаная интеллектуалка!..
- Джейк… - отвечал ему плачущий голос Дарри. – Джейк… При чём тут «интеллектуалка»?.. Джейк… Ты же знаешь… я не могу… после операции… ты же знаешь… я боюсь… Врачи… сказали… ты же знаешь…
Он, кажется, ещё что-то орал… Но я уже смутно помнила… Всё снова покрылось туманом в моей памяти, и я, несмотря на все усилия, никак не могла вспомнить, как я, именно я, попала в дом Уэйтингов, почему стала жить у них, и главное – как я из Луизы Коплтон превратилась в Терри? Напарницу Дарри, жены моего любовника? Неужели они… они, что же?.. похитили меня?.. И теперь насильно удерживают в этом доме с замкнутым на самом себе садом?..
Стоп! Я же могу… выйти отсюда. Разве нет? Так… какой там адрес указан?.. По которому проживает… проживала Луиза Коплтон… то есть я?.. Ага, вот… Лукер-Стрит… дом… квартира… Я попыталась снова напрячься и вспомнить хоть что-нибудь об этой улице, о квартире. Ведь, если верить отчёту, это было… моё жильё. Но сколько я ни старалась, ни одно воспоминание не всколыхнулось во мне. Моя память была чистый лист.
  Что ж, значит надо там побывать самой! Вернуться, так сказать, к себе, домой. И выяснить наконец, чёрт побери, кто я такая: Луиза? Тереза? Или вообще кто-то ещё? Кто-то, кого я, может, и вовсе не знаю?.. 
Как в тумане, скидываю халат, натягиваю джинсы, одеваю блузку, не попадая в рукава. Привожу в порядок волосы, стягивая их на затылке в узел.

***
  Слышу противный дребезжащий звук. Это я жму на звонок квартиры Луизы Коплтон. То есть… своей квартиры. Её… то есть моя… квартира – на третьем этаже многоквартирного дома с лифтом и жуткими стенами, разрисованными яркими граффити и исписанными неприличными надписями.
  Я звоню и звоню… Кажется, там никого нет. И вдруг – какое-то движение, там, за дверью, точно кто-то идёт спотыкаясь. Слышу хриплое «Чёрт!» и потом недовольное «Да щас, щас!..» Дверь распахивается и… я чуть не задохнулась от потрясения: мне как будто открыло моё отражение!.. Передо мной стояла… я сама. Или, если быть более точной, девушка с моей внешностью. Мой двойник.
   Она была в каком-то не очень свежего вида топе и рваных по моде, но тоже не очень чистых, кое-где в пятнах, джинсах. В руке у неё была зажата банка пива, которым от неё разило, кажется, вперемешку с запахом пота. Коротко стриженные белокурые волосы были слегка всклокочены, как будто её подняли с постели. Серо-голубые глаза смотрели пьяным, мутным взглядом. В довершение всего под одним глазом у неё красовался тёмно-синий кровоподтёк. Передо мной нетвёрдо стояла, слегка пошатываясь, какая-то жутко извращённая версия меня. Похожая на меня лишь внешне, но словно из другой жизни, из чуждого мне мира, а, следовательно, она не могла быть мной. Но тогда кем? Хотя кем была она – как раз было ясно: Луизой Коплтон, коллегой и любовницей Джейка Уэйтинга, мужа Дарри. А я? Кем была я?
- З…з…здравствуйте… - еле вымолвила я, пытаясь поймать её пьяный взгляд и сфокусировать его на себе. Однако, всмотревшись в меня как следует, она как будто чуть-чуть протрезвела. И тут же на лице её отразился ужас, смешанный с отвращением. Окинув меня недоумённым взглядом, она слегка присвистнула, и я поняла: она меня знает. Узнала.
- П…простите… - я всё никак не могла начать разговор. Как-то странно, согласитесь, вот так вдруг взять и спросить у случайного человека: «Простите, а вы не знаете, кто я такая?»
- Чего надо? – откашлявшись, хрипло спросила она. Наверное, ещё и курит: голос – то ли прокуренный, то ли простуженный.
Я судорожно сглотнула.
- Простите… но… мне надо с вами поговорить…
Она отпила из банки и изобразила на лице притворно-насмешливый интерес.
- Мне… мне надо узнать… Понимаете… я живу с семьёй Уэйтингов – миссис Дариной Узйтинг и её мужем Джейком… Вы ведь знаете Джейка Уэйтинга? Да?
Я вижу, как у неё вытягивается лицо. Она снова отпивает из банки и насмешливо произносит:
- Ну да!..
- Так вот… понимаете, я живу вместе с ними и… и ничего о себе не помню. Они… точнее Дарри… Дарина Уэйтинг… называет меня Терри… то есть Терезой… но я не знаю… я не уверена, точно ли это моё настоящее имя… Фамилии я тоже не знаю… точнее не помню… может, я попала в аварию?.. Я не помню!.. Дарри… то есть миссис Уэйтинг… называет меня «сестрёнкой»… Её девичья фамилия – Уилсон… Значит, возможно, и моя тоже?.. Я ничего о себе не знаю. Но… сегодня… сегодня я… нашла… вот, посмотрите! – и я достаю из сумочки часть фотографий, которые второпях захватила с собой как доказательство, что я - это я. То есть, думала, что я. Тех самых фотографий, изображающих, как я думала, меня и Джейка. На дне сумочки остался лежать отчёт агентства «Недремлющее око», где был указан адрес Луизы Коплтон.
  Я показываю фотографии девице с бланшем под глазом и банкой пива в руке. Та скользит по ним всё тем же мутным взглядом, но лицо её остаётся пустым и спокойным. Она переводит свой пьяный взгляд на меня и, причмокнув языком, выдаёт равнодушное:
- Ну?..
Честно говоря, такой реакции я от неё не ожидала. Впечатление было, словно она видит такое каждый день.
- Я хочу знать: кто это на фотографиях? Я или вы? И почему у нас с вами одно лицо? Почему мы так похожи?
  При этих словах у неё отвисла челюсть, словно она услышала несуразную чушь.
- Да ты чё? Серьёзно, да? 
  По мере того, как она говорила, насмешливость в её тоне перерастала в неподдельное изумление.
- Я хочу знать, - продолжила я уже решительнее, - кто вы такая, на отчёте был указан ваш адрес, и самое главное – кто я, если я – не вы?
Она удивлённо присвистнула и хрипло произнесла:
- Матерь Божья!.. Офигеть!..
- Я прошу вас! Помогите мне! Вы же что-то знаете, да? Кто, кто это? На фотографиях?
- Да, дорогуша! Тебе, видать, совсем худо… Раз до такого дошло!..
Я её не понимала, а она упорно не желала ничего говорить.
- Я вас не понимаю… До чего дошло?
Она всё продолжала изумлённо меня рассматривать. И вдруг у неё, видимо, спьяну вырвалось:
- Джейк говорил, что у тебя с горя крыша поехала… но чтобы так!..
- Что? С какого горя? О чём вы?
- Ну, не с горя… от обиды… Какая разница?
- Обиды? На кого? На что?
- На всё. На жизнь… ну, и на нас, в том числе!..
- На вас?
Спохватившись, что сболтнула лишнее, она тут же резко бросила:
- Я ничего не знаю! Мне пора. Уходи!
- Подождите!
Безотчётно я схватила её за руку.
- Эй!.. Ты чего?.. Ну-ка, пусти!..
- Я прошу вас!
- Да вали ты отсюда! Это ваши дела… Сами разбирайтесь!..
Она попыталась закрыть дверь, на которую я навалилась всем телом, не давая ей этого сделать. У меня было преимущество: я была трезвой. Оттолкнув девицу внутрь её жилья и распахнув настежь дверь, я шагнула в прихожую.
На меня тут же пахнуло сильным зловонием – гремучей смесью духоты помещения, которое как будто несколько месяцев не проветривали, винных паров и какой-то кислятины то ли давно не мытой посуды, то ли чего-то безнадёжно испортившегося. Я оказалась в тесной прихожей маленькой квартирки. Прямо передо мной располагалась небольшая кухня, откуда преимущественно и доносилась смесь зловония. Справа – небольшая комнатка.
Разглядывать обстановку квартиры мне было некогда. Не давая опомниться грохнувшейся на пол девице, я схватила со стоявшей в прихожей тумбочки первое, что подвернулось под руку, - это оказались… ножницы! – и, прижав её ноги своими коленями к полу, одной рукой схватила её за запястье, второй приставила ножницы остриём к её шее. И хотя вторая рука, из которой выпала и покатилась по полу банка с недопитым пивом, осталась у неё свободной, девица вся словно обмякла под моим напором, совершенно, казалось, обессилев. Видимо, всё же сказывалось опьянение. А ещё как будто какое-то безысходное отчаяние овладело ею: она лишь тупо, бессмысленно водила глазами, словно безуспешно пытаясь осмыслить происходящее. Кажется, она испытала сильное потрясение.
- Я умоляю… умоляю вас… просто скажите, что знаете… и я уйду.
- Как же вы меня задолбали!.. – сипло простонала она, скривившись от ненависти. – Оба!.. Ты и твой чёртов муженёк!.. Когда вы меня оставите в покое?!..
Я подумала, что ослышалась. Или же она просто не ведает, что болтает. Спьяну. Моя рука, державшая у её шеи ножницы, медленно опустилась.
- Что? – я едва слышала свой голос. – Что? Чей… чей муженёк? Вы… вы хотите сказать: муженёк Дарины Уэйтинг?
Её лицо сморщилось так, словно она сейчас заплачет.
- Госссподи!.. Когда же это кончится?!.. Ты! Ты – Дарина Уэйтинг! Ты шляешься сюда ко мне уже не первый раз! Ты что, вообще ни черта не помнишь?! Госссподи!..
Нет! Что она мелет?!.. Она что, бредит? Это какой-то дурной сон!
- Вы… подождите… вы… - лепетала я, пытаясь отодвинуться как можно дальше от надвигающейся неприглядной истины, которой сама же, впрочем, несколько мгновений назад так упорно добивалась. – Вы… о чём вы говорите?.. Дарина Уэйтинг – совсем другая… другая женщина… я её хорошо знаю… Я просто живу с ними… Я – Терри… Тереза… У меня почему-то ваше лицо, ваша фигура… но… я – не вы… А Дарина Уэйтинг – кареглазая шатенка… я же – нет…
- Да что ты! – воскликнула она, словно плеснув в меня ушатом холодной воды.
Я осеклась и встала.
- Где у тебя зеркало? – грубо спросила я. – Пойдём! Вставай давай, пошли! Сама увидишь!
  Она нехотя поднялась, словно исполняла давно уже прискучившие, часто повторяющиеся действия.
  Зеркало в полстены висело в комнате. Я подошла к нему, позвав жестом и её. Помимо воли у меня вырвался сдавленный крик: прямо из зеркала на меня смотрела… Дарина Уэйтинг! Никакой Терри не было и в помине. Меня, какой я себя знала всегда, живя бок о бок с Уэйтингами, не было!
- Ну? – послышался сзади саркастический тон Луизы Коплтон. – Убедилась? У тебя, видно, опять обострение, да? Всякий раз, как оно случается, ты сюда заявляешься и всё выдаёшь себя за какую-то Терри!..
- И… сколько раз я уже была у тебя?
- За этот месяц… третий?.. или… нет, четвёртый… да, четвёртый будет. Я, как второй раз ты припёрлась, хотела полицию вызвать… но Джейк уговорил не делать этого. Из жалости… Мол, больная женщина, серьёзные проблемы с психикой… плюс ребёнок маленький… как же без матери?.. Меня всё обвинял! Козёл бесстыжий! Мол, через меня грех у него вышел! Я, значит, во всём виновата! Сволочь! А то, что он мне проходу не давал, это как?! Обещал даже, что разведётся! Скотина!
- Что? Разведётся?
- А ты думала! Тяготился он вами. И тобой, и ребёнком вашим. В постели, говорил, ты была никакая… да и вообще… в семейной жизни бесполезна…
«Какая же ты слабая!» - услышала я вдруг мысленно чей-то презрительный голос. Не Джейка, нет. Чей-то другой, но чей?.. Не помню…
- …говорил: только совесть и удерживает от решительного шага, а то бы…
- А-а-а!.. – заорала я вдруг, сама не знаю зачем. Может, чтобы заткнуть этот поток грязи? – Заткнись, сука!.. Заткнись!..
Она сначала оторопела от неожиданности, потом, овладев собой, презрительно усмехнулась:
- Да пожалуйста!
И, чуть помедлив, добавила:
- Ну? Теперь тебе всё известно? Давай проваливай!.. И не шляйся сюда больше, поняла? Иначе позвоню в полицию. Джейк уверял, что ты принимаешь таблетки. Соврал, что ли?
Последние фразы она уже произносила со спокойной деловитостью, словно не было всей этой грязной истории с изменой, предательством Джейка, или, если она и была, то ничего такого ужасного в ней не было: ну, подумаешь, сходил мужик налево, ну и что? Такое ведь сплошь и рядом! Норма жизни.
- А-а-а!.. – снова заорала я, что есть силы, потому что эта её спокойная деловитость ударила меня больнее, чем насмешливое презрение. – Заткнись, проститутка! Заткнись, а то убью!..
Её красивое лицо опять было вытянулось, но мгновенно снова приняло едкое выражение. Слово, брошенное ею затем, стало последней каплей:
- Психопатка!
Зарычав, я бросилась к зеркалу, отображавшему её и… меня, Дарину Уэйтинг, - таких разных, таких несхожих! – и со всей силы ударила по нему кулаком. Сначала одним, потом вторым. Зеркало задрожало, но не поддавалось. Я схватила что-то тяжёлое и долбанула по нашим изображениям – её и моему – изо всех сил. Полетели осколки. В меня, на пол, в неё. Я продолжала бить уже кулаком со всей силы по торчавшим из стены осколкам. Из моих ладоней на пол капала кровь, но боли я не чувствовала, только вытиралась о блузку. Луиза, с искажённым от страха лицом, что-то орала мне, но я уже плохо разбирала. Кажется, просила прекратить. Потом, опомнившись, она кинулась к лежащему на журнальном столике мобильнику. «Собралась звонить в полицию!» - догадалась я. Господи! Что же будет со мной? С Лил? С Джейком? Её надо остановить!
- Эй! – окликнула я её, вдруг успокоившись. – Не надо…
Но теперь она меня не слушала: её обуял панический страх.
- Не надо! Пожалуйста!.. – умоляла я её.
Она продолжала, путаясь от страха, набирать номер.
- Пошла вон! – истерически вырвалось у неё. – Лохушка несчастная!..
Это слово – «лохушка» - то есть я… - точно плевок, всплеснулось во мне новым приступом ярости и словно заволокло мне разум и зрение. Последнее, что я помню, это как я наклоняюсь к полу, поднимаю большой осколок зеркала и… подхожу… подхожу к ней…

Часть  II. Дарри

  Всём, конечно, давно известна эта заезженная психологами и психотерапевтами мысль о том, что человек, недополучивший в детстве любви родителей, не сможет и дать её другим. Потому что отдавать ему нечего. Он лишь в точности скопирует нелюбовь, посеянную в его душе, и, искренне выдавая её за любовь, перенесёт её на других людей. В том числе и на собственных детей.
Единственное, пожалуй, более-менее ценное чувство, которое ещё останется в нём от заложенного в нас природой, естественного стремления к любви, это смутное ожидание этой самой любви от кого-нибудь. Мы постоянно будем ждать, подсознательно выискивая и не признаваясь себе в этом открыто, чтобы пришёл кто-то добрый, бескорыстный, благородный, тот самый герой из читанных нам в детстве сказок, и наполнил нас тем, к чему нас предназначил Создатель, - любовью. Причём чтобы полюбил нас именно такими, уже испорченными нелюбовью.
Если вы думаете, что я говорю о себе, то вы ошибаетесь. Я говорю сейчас о своей матери. Это она получила от своих родителей то, что в обществе принято называть требовательной любовью. Едва моя мать чуть подросла, как её тут же отдали в местную музыкальную школу учиться на пианино. Мать ненавидела этот инструмент, ненавидела музыку. Учителя в музыкалке сказали её матери, моей бабушке, что у дочки совершенно нет слуха. «Нет, пусть ходит!» - ответила на это бабушка, не желая мириться с неодарённостью собственного ребёнка. И мать ходила. Сквозь боль и отвращение. Вы можете сказать на это, что её мать заботилась таким образом о развитии своего ребёнка и так проявляла свою любовь. Я вам отвечу, что когда мать выросла и, уже будучи взрослой и не боясь больше своей матери, спросила её откровенно, зачем она заставляла её обучаться ненавистной музыке, та ответила: «Ну как же! Стоило тебе только начать играть на пианино, как я сижу и наслаждаюсь! Я просто балдела, когда ты играла!» Ну и к кому здесь любовь? К дочери или к собственному наслаждению?
Отец... Да, был, конечно, и он. Он, который знал лишь один способ наказания, - ремень. Для некоторого оправдания такой его приверженности к физическим наказаниям следует рассказать, что в подростковом возрасте, когда он связался с дурной компанией, его отец, мой прадедушка, отучил его от этой компании именно так: поркой. С тех пор, по словам деда, он пошёл в жизни правильной дорогой.
В старших классах моя мать увлеклась волейболом. Когда вечером она возвращалась домой, уставшая после спортивных занятий, её отец, не давая ей и минуты отдыха, тут же настаивал, чтобы она садилась за домашку. На её жалобы, что она устала после тренировок, он неизменно и категорично отвечал:
- Ты устала физически, а не умственно. Твой мозг, пока ты играла в волейбол, не работал. Поэтому начинай! Смена вида деятельности и есть отдых.
И мать «отдыхала», корпя над задачками, зубрежкой и прочими удовольствиями, предоставляемыми в изобилии школой.
Отца своего моя мать боготворила, мать - не любила. «Она была истеричка, - рассказывала мать про бабушку. - Ни она меня не понимала, ни я её». Наверное, поэтому мать спрашивала у отца, же будучи девушкой:
- Ты тоже хотел, чтобы я занималась музыкой?
- Нет, - признавался он. - Я всегда считал это абсолютно бесполезным! У тебя никогда не было ни слуха, ни голоса.
- Тогда почему? - спрашивала поражённая мать. - Почему ты не сказал об этом маме? Почему ты не вступился за меня?
- Так хотела мама. А спорить с ней было себе дороже.
Вот и всё. Её идеал оказался обыкновенным подкаблучником, побаивавшимся своей жены. Но не побаивавшимся лупить маленькую девочку за любую провинность.
Ещё мне почему-то запало в память то обстоятельство, что бабушка, по рассказам матери, долго не спешила выходить замуж. И даже сама потом признавалась, что не хотела. Она словно предчувствовала, что брак не принесёт ей счастья.
Ей не было и пятидесяти, когда она тяжело заболела. Неизлечимой болезнью. Матери моей тогда едва исполнилось восемнадцать. Муж бабушки, мой дед, недолго думая подыскал себе новую... спутницу, ставшую ему второй женой после смерти бабушки.
Поразило меня, помню, не то, что он женился второй раз, а то, что по сути он сделал это ещё при жизни своей законной жены. Да ещё в такой период её жизни, когда его любовь и поддержка нужны были ей больше всего. В то время, когда бабушка лежала при смерти, её муж, совершенно выбросив её из своей жизни как нечто отслужившее, а потому ненужное, забавлялся в постели с любовницей.
Помнится, поразило это меня, тогда ещё подростка лет четырнадцати, но не мою мать. Она оправдывала деда:
- А что тут такого? Он же знал, что она всё равно умрёт. Вот и подыскивал себе заранее. Замену.
Замену... Как деталь от механизма. Механизмом - вот чем была, видимо, для него семья, а не живыми, родными людьми.
Я, помню, тогда ужаснулась этим её бездушным словам. А сейчас где-то, наверное, понимаю, почему болезнь и смерть собственной матери не затронули её. Бабушка не смогла принять свою дочь с её обыкновенностью, не музыкальной, не блещущей никакими особыми талантами. Чтобы заслужить любовь и расположение бабушки, матери приходилось всякий раз переступать через свою нелюбовь к музыке.
И вот бабушки не стало - и никому не нужно теперь её умение играть на пианино, приобретённое ею с такими чудовищными эмоциональными затратами.
Мне же, когда я слушала эту историю, подспудно было обидно и жаль, что бабушка потратила отведённое ей время жизни не на любовь к своему ребёнку, этому дару самой Природы как способу проявить себя в своей человечности, а на стремление к одобрению системой: «Ох, ваша дочка ходит в музыкальную школу! Да что вы! Как здорово! Какая же она умница! Как ей повезло с родителями! Особенно с мамой, такой ответственной, такой заботливой! Вы просто молодец!» Любовь и одобрение системы - вот что ей было нужно! И моя мать это поняла, хотя никогда открыто и не признавалась в этом. Поэтому, когда я её иной раз спрашивала, кого она больше любила - папу или маму, - внутренне надеясь, что она ответит: «Обоих! Это же родители! Как можно любить кого-то из них меньше?», она неизменно отвечала: «Отца».
Моя мать довольна рано вышла замуж, в двадцать или даже девятнадцать лет. Когда у неё не заладилось с моим отцом, она могла, как я думала, вернуться в отчий дом. К своему отцу, которого боготворила. Но она не вернулась. Когда я как-то спросила её: «Почему?», она, пожав плечами, небрежно ответила: «А зачем я ему была нужна? У него в это время уже была другая семья». У его второй жены была своя дочь, которая жила вместе с ними.
Это было второе потрясение для меня. Сейчас, когда у меня есть Лил, дар, которым удостоила Природа меня, и мой дар миру, я представляю себе не иначе, как с внутренней дрожью, что вот так же она не захочет обращаться за помощью ко мне, потому что будет считать, что не нужна.
Долгое время я спрашивала себя, почему, за что моя мать так боготворила своего отца? Почему ему она прощала всё - регулярные и не всегда справедливые порки, равнодушие к больной жене и к ней самой, заботу только лишь о своём физическом благополучии, а своей матери не могла простить всего лишь музыкальной школы? Точно я до сих пор не могу ответить на эти вопросы. Возможно, дело в обычном женском стремлении любить мужчину и верить вопреки очевидному, что этот мужчина - не важно, муж ли это, парень, или отец - любит тебя тоже. Извечная мечта всех женщин быть под защитой сильного мужчины. Чаще с образом такого защитника ассоциируется отец или старший брат. Если же нет отца, значит потенциальный муж. А если ни того, ни другого? Что тогда чувствует женщина?
Всё это я вам рассказываю не для того, чтобы прилюдно осудить мою мать или её родителей. Вовсе нет. А для того, чтобы вам было понятнее, у какой матери я родилась, и почему стала такой, какой стала.

  Ощущение, сопровождавшее меня по жизни чаще всего, - непреодолимое чувство усталости. И физической, и моральной. Хотя мать говорила, что я родилась довольно сильным и здоровым ребёнком. А потом почему-то стала болезненной и слабой.
  Но сейчас мне кажется, что моя усталость ждала меня ещё тогда, когда меня не было даже в проекте. Родилась она из того отвращения, которым напиталась душа моей матери, когда она играла на ненавистном ей пианино. Из того напряжения всех её детских сил, когда ей, уставшей после секции, приходилось в угоду отцу садиться за не менее ненавистные домашние задания. Из того напряжения сил, когда ей ежедневно, на протяжении многих лет, приходилось доказывать своё право на родительскую любовь: успехами в учёбе, в музыке, в спорте.  Из того подспудного разочарования, в котором она не хочет признаться даже себе, но которое, всё же, испытала, поняв, что человеческие чувства приносятся и будут приноситься в жертву системе, хотя и называется это красивым словом «долг».
«Ты должна!» И дальше: хорошо учиться, не ныть, когда плохо, никого не обижать, примерно себя вести, не устраивать истерик, заниматься музыкой, спортом, делать уборку дома, мыть посуду и т. д., и т. п.
Одним словом, ты должна быть сильной! Во всём. Ты должна добиваться несмотря на усталость, даже вопреки реальной возможности. И она отказалась от права на усталость, от права на слабость. Ген усталости и слабости, минуя её, перешёл ко мне.
  Помню, мне четырнадцать лет. Мы с ней вышли из дома. Она потащила меня с собой в магазин. Была тридцатиградусная июльская жара, и мне стало плохо прямо на улице. Я сказала ей об этом и попросила разрешения вернуться домой. Она развернулась ко мне. Надо было видеть её до крайности раздражённое, разочарованное лицо.
- Какая же ты слабая! - с тихим презрением произнесла она.
Я почувствовала, как и правда слабею ещё больше и уменьшаюсь до размеров хрупкой букашки.
  Сейчас я понимаю, почему она так себя вела. Потому что рядом с ней уже не было моего отца. Не было мужчины, а без мужчины женщина - сирота перед миром. Обиженная, обозленная за нелюбовь, за отсутствие поддержки, защиты. И потому защищающаяся сама как может, как умеет. От всего. В том числе и от слабости собственного ребёнка.
  Действительно, если бы я тогда упала, а я, кажется, была близка к обмороку, кто бы меня подхватил? Рядом кроме неё никого не было, а нужны были сильные мужские руки. Руки отца или просто случайного мужчины, проходившего бы мимо, но сердобольного, не отказавшего бы в помощи одинокой женщине.
Одиночество - вот что досталось в удел моей матери. И в детстве, и в замужестве. Моё воспитание и взросление легло целиком на её плечи. Поэтому ей пришлось стать сильной, а мне, чтобы облегчить ей задачу, слабой. Она - распоряжалась, я - подчинялась. Вот и всё распределение ролей. У неё была роль сильной, у меня - роль слабой.
  И вот это её «Ты - слабая, ты ничего не сможешь без меня!» сопровождало меня всё время, что мы жили вместе. Не уверена, смогла ли я до конца внутренне принять свою роль, но внешне я делала всё так, как она велела, не сопротивляясь.

  Несмотря на все мои усилия, учёба в школе мне давалась с трудом. Но два предмета филологического цикла я очень любила и получала по ним хорошие и даже отличные отметки. Это были английский язык и английская литература. Поэтому куда поступать после школы вопрос даже не стоял: однозначно на филологический.
В университете я смогла наконец обрести счастье признания и принятия меня другими.
  Я попала там, как выразилась моя мать, «в свою струю». В струю таких же повёрнутых на литературе, как я.
Кроме того, предметы, которые мне приходилось теперь изучать, были исключительно гуманитарные, а это то, что я любила. Читать, обсуждать, писать статьи и эссе, копаться в особенностях стиля и языка - это было моё. Я почувствовала наконец-то удовольствие от учёбы и от общения с себе подобными. Одиночество было изгнано из моей жизни, как мне казалось, раз и навсегда. У меня даже появилась подруга, с которой мы немало говорили, но больше молчали. Мне, впрочем, не очень-то общительной от природы, этого было вполне достаточно. Большую часть времени я проводила за подготовкой к занятиям.
Переводные экзамены я сдавала на «хорошо» и «отлично», меня уважали и одногруппники, и преподаватели.
Мать тоже, наконец-то, стала смотреть на меня по-другому. Исчезло высокомерное презрение и раздражение. Появилось что-то вроде уважения и... любви. В тот период я почувствовала, что становлюсь сильнее, что могу горы свернуть.
По окончании университета мне предложили остаться на кафедре английской литературы в качестве ассистента. Я должна была читать лекции, вести семинары и попутно писать диссертацию.
Здесь как раз наступает момент рассказать о Джонни Баламуте. Так его прозвали сокурсники. Был у меня такой студент среди прочих - Джонни Баламут. Фамилию его мало кто помнил, а вот прозвище приклеилось прочно. Странный кучерявый парень в очках, прозванный Баламутом за своё экстравагантное поведение. Так, он спокойно мог во время лекции задать какой-нибудь нелепый вопрос, имеющий такое же отношение к лекции, как сам Джонни к серьёзным вещам, преподаваемым в университете. Джонни и университет мне представлялись настолько несовместимыми, что я не переставала недоумевать: как этого легкомысленного парня без царя в голове вообще занесло в это учебное заведение?
Цель его странных и неуместных вопросов, впрочем, скоро мне стала ясна: ему всегда было скучно, и он так развлекался, привлекая к себе всеобщее внимание. Слава богу, не я принимала у его потока экзамены! А то бы я его завалила, отыгралась бы по полной за сорванные лекции и семинары.
Так вот этот самый Джонни по иронии судьбы и исполнил в моей жизни эпизодическую и, в то же время, главную роль. Роль посредника.

***

В тот день по расписанию у меня стоял семинар как раз в группе Джонни. Мы уже начали со студентами курс современной английской литературы и должны были обсуждать на семинаре повесть довольно популярного в те годы Роберта Дримса «Где ты, счастье моё?» Эту повесть я выбрала сама. Сознательно.
Подходя, я увидела возле заполненной студентами и галдящей аудитории какого-то мужчину. Рост выше среднего, солидно, но по моде одетого, лет, наверное, тридцати или чуть старше. Его серые внимательные глаза встретились с моими.
- Здравствуйте! Вы - мисс Дарина Уилсон?
- Здравствуйте... Да, это я.
- Я - дядя вашего студента. Джонни. Джонни Баламута. Меня зовут Джейкоб. Джейкоб Уэйтинг. Можно просто Джейк.
Я несколько опешила от неожиданности.
- Да... Здравствуйте... Мистер Уэйтинг... А... Э-э-м... И... чем могу быть полезна?
Он продолжал всё так же внимательно смотреть мне в глаза, словно пытался проникнуть в самую душу. В его взгляде не было ни жёсткости, ни злости. Скорее, была упорная попытка наладить контакт, сопровождаемая лёгкой приветливой улыбкой. Но я почему-то встревожилась.
Наверное, уже тогда я интуитивно почувствовала, что от этого человека никогда не знаешь чего ждать. В то время как он, кажется, может читать других как открытые книги. И вместе с тем от всей его фигуры веяло ощущением надёжности. Мне вдруг безотчетно захотелось положить свои тонкие руки на его широкие плечи.
- Мисс Уилсон, мой племянник столько о вас рассказывал. Мне бы хотелось поговорить с вами... о нём. Но прежде... если вы разрешите, конечно... прежде... мне бы хотелось поприсутствовать на вашем семинаре, можно? Джонни говорит: у вас там так интересно!
У меня вдруг бешено заколотилось сердце. Так нередко бывало, когда я неожиданно начинала волноваться. Чего он хочет? От меня и моего семинара... Что он рассчитывает там услышать и зачем? Может, он уже и заранее реакцию заготовил? Только вот какую?.. Последняя фраза «Джонни говорит: у вас там так интересно!», кажется, прозвучала не искренне, а, скорее, иронично.
Чтобы он не заметил моего волнения и колебания, я заставила себя вежливо улыбнуться, собрав всю свою волю, и так же фальшиво-вежливо произнести:
- Да, да.. конечно.

***

- ... Послушайте, я, конечно, вижу, что мой племянник -  не подарок и может довести до белого каления кого угодно, но...
- Но? - решила я ему помочь.
- Но в этом случае я с ним согласен! Да, да! «Где ты, счастье моё?» Дримса - полное фуфло! И я тоже, как и Джонни, не понимаю, для чего пичкать этими розовыми соплями студентов? Вы уж извините меня за мои выражения, мисс Уилсон!.. Обычно я стараюсь сдерживаться...
- Ничего!
Я спокойно и даже весело отвечала ему, предвкушая предстоящую битву мировоззрений. От таких разговоров я ловила кайф, как иные женщины ловят кайф от оргазма. Я словно подпитывалась энергией своего оппонента. Особенно, когда мне удавалось в споре уложить его на обе лопатки.
Семинар закончился, студенты вышли. Их голоса затихали где-то в конце коридора. Мы были одни в аудитории. Слава богу, это занятие было у меня последним, и я могла вволю посвятить своё свободное время назревающей дискуссии. Ох, только бы она состоялась! Обожаю ставить на место самоуверенных глупцов!
- Нет, правда... Я искренне прошу извинить меня, но... Понимаете... для меня это в каком-то смысле важная и больная тема... Хотя... Я не знаю... Скажите, это произведение вы читали по программе? Если по программе, то тогда конечно! Да!
- Нет, - я просто нарывалась на «неприятности», как сказали бы мои коллеги. - Нет, я сама выбрала это произведение для чтения на курсе. Это моё личное предпочтение.
Он вытаращил глаза.
- Да ведь это...
- Что?
- Это жуть просто!.. Этот Дримс... Его запретить надо!.. Пичкать студентов иллюзиями... обманом... Зачем? Разве у вас, такой начитанной, такой образованной, не нашлось других... нормальных... книг? С более жизненными концовками?
- А чем, собственно, вас не устраивает Дримс? И именно концовка этой истории?
- Нет, нет, история мне как раз понравилась. Она жизненная. Но вот концовка... Она всё испортила. Всю историю. Где вы видели в жизни, чтобы после стольких лет взаимного холода и недоверия семья воссоединилась как по волшебству? Жена в многолетней депрессии - как она ещё не откинулась?!, - муж вечно раздражён на неё и не понимает, что с ней, - всё это как раз жизненно и понятно. Не понятно, как это он вдруг так резко меняется по отношению к ней?
- Почему вы считаете это невозможным?
- А вы много видели таких примеров в жизни? Я нет. На смену любви в многолетнем совместном проживании неизбежно приходит сначала привычка и скука, потом раздражение и даже ненависть. У моих родителей, во всяком случае, было так, а у ваших? А у их родителей?
Я невольно дрогнула. Но тут же взяла себя в руки.
- Да, это, к сожалению, наша реальность. Но мы для того и читаем таких авторов, как Дримс, чтобы что-то поменять в ней.
- Да? И каким же образом?
- Очень просто: меняя отношение друг к другу в наших душах. Вы правы: был бы на месте главного героя реальный мужик, у которого жена бы так же, как в этой истории, свихнулась от профессиональной невостребованности и впала в длительную депрессию, он бы, скорее всего, не выдержал и бросил её. Ведь она бы была ему ничем не полезна! А её болезнь бы только раздражала! Или, оставшись, постоянно пилил бы её за её состояние. Таковы мужчины, да и люди вообще! Все мы в душе эгоисты и потребители. Мы не умеем любить по-настоящему, не умеем жертвовать собой ради другого! Потому так легко предаем друг друга. Знаете, что я вам скажу? Пока возникает желание потреблять, будет возникать и желание предавать: никому не нужны несчастные, все хотят только готовых счастливых людей, пышущих здоровьем физическим и психическим, чью счастливость они смогли бы без конца потреблять, как какой-нибудь хавчик!.. Человек человеку еда, вот что я вам скажу. А истории, подобные той, что написал Дримс, дают надежду на внутреннее перерождение. На преображение потребителя в человека! В че-ло-века! Понимаете?
- Кхм... И вы... верите? Верите в такое преображение? Человек, который столько лет был по отношению к своей жене «потребителем», вдруг в конце резко преображается? Где же правдоподобие? Где правда жизни? Это иллюзия, в которую автор хочет заставить поверить читателя, только и всего!
- Неправда! Он не «резко» переменился, не «вдруг», как вы выразились. А в процессе длительного раздумья и самопознания. К чему автор призывает и читателя.
- Призывает «жертвовать собой»? Жить рядом с женщиной, которая ему давно опротивела, да ещё и больна? И не известно, излечимо это или нет? Чего ради? Вы призываете ваших студентов к «великому» подвигу самопожертвования, а если он им не по плечу? Даже в семейной жизни? Разве можно брать на себя больше, чем ты можешь осилить? Вы хоть представляете, к какому внутреннему раздраю это может их привести в будущем? Если они и правда проникнутся идеями Дримса? Да вам надо молиться, чтобы этого не случилось!
- Вы сумасшедший?
- Нет! Наученный горьким опытом своих родителей. Моя мать постоянно пилила моего отца. Я не мог понять, почему он продолжает жить с ней. А он говорил: «Я прощаю ей мою боль, потому что я люблю вас обоих и в ответе за тебя и за неё». Не знаю, что он имел ввиду под «любовью»: они грызлись между собой, как кошка с собакой! Никакой любви там давно не было и следа! Было лишь желание доминировать, выставлять друг друга дураками... Знаете, чем всё закончилось? Отец скончался от сердечного приступа. Вот оно, ваше самопожертвование!
- Господи! Я вам сочувствую, но это... лишь единичный случай...
- Один из моих друзей женился на девушке, у которой оказалось серьёзное психическое заболевание. Узнав об этом, он тут же развёлся с ней. И правильно сделал! Подвиг, который тебе не по силам, - это не подвиг, а преступление. Вот о чем надо рассказывать молодым! Не стоит делать другого человека тренажером для тренировки вашего терпения и самолюбования: «Смотрите, я жертвую собой ради убогого калеки!» Гуманнее оставить его, разве нет?
- Боже, как вы всё перевернули с ног на голову! И что же было с вашим другом дальше?
- Он женился на нормальной девушке, много работал, чтобы прокормить семью... У них родился сын...
- И сейчас... у него всё хорошо?
- Нет.
- Нет? Почему же?
- Он... Он умер года два назад. От эпилепсии. В психоневрологической клинике.
Туше! Сейчас я добью его.
Выдержав многозначительную паузу, которую можно было расценить как молчаливое сочувствие, я осторожно спросила:
- И... вы не улавливаете здесь... как бы это сказать?... некоторой трагической предопределённости? Что его смерть, да ещё от психоневрологического заболевания, не была такой уж случайной?
- Что вы хотите этим сказать? - нахмурился он. И тут же расхохотался:
- Уж не думаете ли вы, что это Бог его наказал?
Я покачала головой:
- Нет.
- Нет?
- Нет. Не Бог. А он сам.
- Сам?!..
- Да. И это лишь подтверждает мысль Дримса о том, что человек всё-таки не безнадёжен. Совесть - лучшее, что вложил Бог в человека, когда создавал его. Ваш друг умер от угрызений совести, хотя, может, и не осознавал этого. Он бросил жену не потому, что она ему изменила или портила жизнь своим дурным характером. А потому, что была тяжело больна. Но разве она виновата в этом? Он бросил её в тот момент, когда был нужен ей больше всего. И не смог сам пережить собственного предательства.
- Нет! - тон и взгляд его были самыми резкими. - Нет... Вы говорите сейчас о том, чего не знаете.
- Это мучило его всю жизнь.
- Заткнитесь!
Я оторопела от такого резкого выпада. Его вначале такие спокойные серые глаза теперь кипели еле сдерживаемой яростью. Мне показалось: ещё немного и он ударит меня. Видимо, на моём лице отразился сильный страх, потому что он тут же погасил свою вспышку и смущённо выдавил:
- Извините.
Потом решительно встал и направился к двери.
- До свидания, - обернулся он на выходе. Дверь закрылась.

***
Когда ты думаешь, что победил, на самом деле ты просто заглотнул наживку. Ты просто попался на крючок. На крючок собственной самоуверенности.
Его вспышка напугала меня только в первые секунды. Но почти сразу, вслед за этим, я ощутила, как меня невольно наполняет радость победительницы. Как же! Мне удалось вывести оппонента на эмоции, а это служило верным признаком, что разумные доводы у него закончились. А значит я, женщина, победила в споре его, мужчину.
Ну и кто там доказал, что мужской ай- кью выше женского? Утритесь!
В такой уверенности я пребывала, когда на следующий день вышла после занятий из университета.
Он поднялся мне навстречу со скамьи в университетском сквере. Сначала, признаюсь, я немного струхнула, вспомнив о его последней вспышке. Но вид у него был как у побитой собаки, серые глаза смотрели покорно и виновато.
- Мисс Уилсон... - начал он несмело. - Я хочу извиниться ещё раз перед вами за ту мою грубость... в наш последний разговор... Просто... понимаете... почему-то последняя ваша фраза... ну та, где вы сказали, что мой друг всю жизнь мучился угрызениями совести... эта фраза… она задела меня за живое...
Туше! Это как раз то, чего я и добивалась! То, чего я добиваюсь от своих студентов, когда разбираю с ними произведения Дримса или подобных ему авторов. Именно «задеть их за живое». Или разбудить это живое, если оно беспробудно спит. Разбудить в них человека. В каждом из них. Но если хотя бы один был мною разбужен, то я уже могла себя поздравить. Как, например, этот... как там его?.. мистер Уэйтинг.
- Ничего страшного, мистер Уэйтинг, - снисходительно ответила я. - То, что фраза задела вас за живое, это, наоборот, очень даже хорошо. Это значит... Может быть, это странно сейчас прозвучит... Но... это значит, что вы... живой. Вы не равнодушный... Вы… У вас есть душа! Не каждый мог бы этим похвастаться, уверяю вас! И это... наоборот... Это здорово! Значит, вы способны сопереживать... и... вы... вы не бросите... не предадите вашу жену... или подругу... Во всяком случае, на это есть надежда...
Я чувствовала, что мои слова почему-то портят всё. Не знаю... Фальшиво звучат, что ли... Откуда вдруг эта неуверенность? Кажется, от его взгляда... Или нет?.. Кажется, в нём проскользнула насмешка?.. Да нет!.. О Боже, насколько же я стала мнительна!..
- Знаете, мисс Уилсон, я как раз хотел об этом с вами и поговорить! Дело в том, что я не женат. Да! И никогда не был. Вот если бы мне довелось раньше встретить такую девушку, как вы... С такими правильными, благородными взглядами на семейную жизнь... Я бы, конечно, её не упустил!
Он выдержал паузу, ожидая моей реакции. Но я предпочла сделать вид, что не понимаю, куда он клонит.
- Скажите, мисс Уилсон, а вы замужем?
- Нет.
-  Но... если вам случится выйти замуж, то… вы будете сами следовать в семейной жизни тем принципам самопожертвования, ответственности перед другим человеком, которые провозглашаете?
- Естественно! Иначе зачем бы я об этом говорила?
- Это правда, мисс. Вера без дел мертва.
Он снова замолчал, пристально смотря мне прямо в глаза. Потом, словно решившись, произнёс:
- Мисс Уилсон... Я предлагаю вам... Я предлагаю... Выходите за меня!
Вот это номер!..
- Что? Вы шутите?
- Нет! Я вполне серьёзно. Меня нужно спасать. Да, да! Помните, вы спросили меня: «Вы сумасшедший?» Я тогда, не подумав, ответил: «Нет». Но сейчас я понял: да, я сумасшедший. Я безумен. Как безумен и весь мир. Я с детства заразился безумием мира. Глядя на своих родителей, одноклассников, просто людей, я уяснил: в выигрыше тот, кто потребляет. В материальном и физическом выигрыше. Это люди, которые мнят себя сильными, потому что их невозможно почти никогда заставить расчувствоваться. Их стихия - не чувство, а разум, личная выгода. Чувство для них - признак слабости или глупости. О совести они и понятия не имеют. Или подымают на смех любого, кто заговорит о ней. Золотой телец - вот их бог! И вы правы: они предпочитают иметь дело со счастливыми, удачливыми людьми. Попробуйте попросить у таких взаймы - и вам скажут: «Твои проблемы!» Даже если дать взаймы для них пустяк. И я тоже пропитан этой философией: философией потребления. К женщинам, которые у меня были, я в основном относился потребительски: развлекался с ними, но о серьёзных отношениях никогда не думал. Стоило кому-нибудь из них завести об этом разговор, так только они меня и видели. Просто забавой - вот чем они для меня были! Я никогда не смотрел на них, как на людей с чувствами, желаниями... Таковы и все мои приятели - сытые, довольные своим существованием самцы! Неплохо зарабатывающие, стремящиеся к материальному благополучию, но не более того. Я, знаете, долго не мог понять, почему, при всём моём уважении к этим парням, я иногда в их присутствии испытываю... что-то вроде тоски, что ли... какой-то неудовлетворённости.... И вот, встретив вас, поговорив с вами, я всё понял! У меня точно открылись глаза! Я, сам того не сознавая, на самом деле никогда не хотел жить такой жизнью! Жизнью потребителя! Мне всегда хотелось любить кого-нибудь и заботиться о том, кого я люблю. Но это должен быть не обычный человек, а человек... с внутренним светом... как вы!.. Человек, который не бросил бы меня, если бы я вдруг тяжело заболел и не смог бы быть полезен, или если у меня начнутся финансовые проблемы… Как принято у некоторых благопристойных жён бросать мужей, потому что у тех проблемы в бизнесе, и они не могут давать им столько денег, сколько давали раньше!.. Человек, который не выбросит меня из своей жизни, как выбрасывают испорченную деталь от автомобиля! Этот человек - вы, мисс Дарина!  Я прошу вас: будьте моей женой!

***
  Выражение «ездить по ушам» я узнала гораздо позже: уже когда была замужем за Джейком. У него, впрочем, оно звучало с ноткой шутливой нежности. Но даже когда я первый раз услышала от него этот фразеологизм, я всё равно не соотнесла его с тем, как Джейк делал мне предложение.
Моё тогдашнее состояние можно было бы описать одним словом: головокружение. Да, да! Вынуждена признать, что от его слов у меня, говоря образно, закружилась голова. Слушая его, я слышала лишь одно: вы правы, мисс Дарина! Я признаю вашу правоту, а значит, признаю, что вы - выше и умнее меня. Признаю, что я - повержен. Я, сильный мужчина, побеждён слабой женщиной! Вот, что я слышала. И это льстило моему самолюбию, это грело меня сильнее, чем если бы он признался мне в любви.
  Вспоминая слова матери, с презрением бросившей мне когда-то «Какая же ты слабая!», я с удовольствием отмечала про себя, что я теперешняя не имею больше никакого отношения к себе тогдашней.
- Круто же он прополоскал тебе мозги! - припечатала мать, когда я рассказала ей о Джейке и о том, как он сделал мне предложение.
-Мама!.. - опешила я от неожиданности. - О чем ты?
- О том, что тебя окрутили. Я, конечно, не видела твоего Джейка, но почему-то мне кажется, что он просто опытный соблазнитель.
- Господи, мама!.. Почему ты никогда не можешь просто порадоваться за меня? Ведь я - твой единственный ребёнок! Твоей дочери сделали предложение... Любящая мать просто порадовалась бы!.. Но не ты!..
- А я - любящая мать, Дарри!.. И именно поэтому, как любящая мать, я пытаюсь предостеречь тебя: будь осторожна!.. У меня почему-то дурное предчувствие...
- Предчувствие чего, мама?!
- Не знаю... Но... Сколько времени вы с ним знакомы? Как давно ты его знаешь?
- Причём тут как давно я его знаю? Ты мыслишь штампами! Не важно, как давно я его знаю. Важно то, что мы мыслим и чувствуем в одном направлении!.. И... я нужна ему!..
- Дарри!.. Поверь, я очень тебя люблю, и буду молиться, чтобы ваши прекрасные мысли и чувства выдержали напор тех испытаний, которым вы сами начнёте подвергать друг друга, когда будете жить вместе.
Такова она была. Моя мать. У неё был несомненный талант портить всё, обесценивать то, что дорого для другого, опускать вас ниже плинтуса.
Я вижу, что мне снова четырнадцать лет, и мы с ней на улице, на самом солнцепёке. Мне становится плохо, я слабею и слышу, точно издалека: «Какая же ты слабая!»
Временами я её просто ненавидела!..

***
  «Счастлива! Счастлива! Счастлива!» - вот что хотелось кричать мне в первый год нашего брака.
 После бракосочетания мы с Джейком уехали в свадебное путешествие в один приморский город, неподалёку от которого находится вполне симпатичный кемпинг, где мы и сняли домик для отдыха.
Дни наши протекали обычно, но всё же для меня они стали незабываемыми. Особенно если учесть, как я жила до встречи с Джейком. Книжная девочка, практически не поднимающая голову от книг, посвящающая почти всё своё время, за исключением сна, учёбе, а потом - преподаванию и написанию диссертации. Не знающая никаких развлечений.
И вот вдруг, как по волшебству, всё переменилось. Передо мной - ласковое, безбрежное море, нежно ласкающее накатывающими лёгкими волнами прозрачно-голубой воды мои ступни. Я стою на берегу, в открытом купальнике, стройная, белокожая, подставляя своё лицо лучам южного солнца.
- Заходи в воду, сгоришь! - кричит мне Джейк со своего лежака.
Я оборачиваюсь, весело машу ему рукой и, как ни в чем не бывало, продолжаю стоять на берегу, позволяя прозрачно-голубой волне облизывать мои ступни, а солнечным лучам - поглаживать теплом мои плечи и лицо.
Я вдыхаю солёный морской воздух и закрываю от удовольствия глаза.
Постепенно становится жарче, но я не чувствую ни слабости, ни дурноты. Волна, солнце и морской воздух будто наполняют меня силой. Мне хочется кричать на весь мир о моём счастье.
Вот сзади меня обнимают за плечи знакомые сильные ладони. Джейк!.. Его руки скользят по моей спине, он нежно подхватывает меня и несёт в воду.
- Джейк!.. Нет!..
Я пытаюсь шутливо вырваться, он только сильнее прижимает меня к себе.
- Пойдём, пойдём!.. Я аккуратно... Нельзя столько стоять на солнце!.. Тем более, когда кожа белая...
И я подчиняюсь ему, как дитя взрослому. Доверчиво и безоговорочно. Я знаю, я чувствую, этим сильным рукам, этому любящему взгляду, этому низкому тёплому голосу нельзя не доверять.
И он несёт. Несёт меня в тёплое ласковое море, неторопливо и нежно катящее нам навстречу свои руки-волны, распахивающее нам свои морские объятия.
По вечерам мы гуляли по городу, иногда - вдоль берега моря. Без конца целовались, говорили друг другу нежные слова. Кажется, даже признавались в любви.
Джейк казался мне самым идеальным мужчиной из всех существующих идеальных мужчин. Он был необычайно страстен. Помнится, ему не хватало наших ночей, он шутя всё предлагал мне заняться любовью в каких-нибудь укромных экзотических местах: то ночью в море, когда рядом никого нет, то где-нибудь в лесопарке, в самой его глубине. Мне было смешно и приятно одновременно: похоже, несмотря на весь свой прожжённый прагматизм, он в глубине души был романтик.
Сейчас я пытаюсь понять: любили ли мы действительно? И думаю, что нет. Мы были влюблены, предусмотрительно являя друг другу только наши привлекательные стороны и старательно скрывая те, что могли бы оттолкнуть раз и навсегда. Но тогда ни он, ни я не знали об этом, и жизнь представлялась нам сплошной полосой счастья, простирающейся перед нами бесконечным морским берегом, по которому мы неустанно бродили в обнимку глубокими вечерами.

***
Первые тревожные звонки начались с рождением Лил. В университете сразу дали понять, что долго ждать меня там не собираются: на моё место преподавателя быстро найдутся желающие. И тогда - прощай, любимая работа!, прощай, исследование по любимому моему Дримсу!, прощай, защита кандидатской! При этих мыслях сердце моё сжалось перед необходимостью жестокого выбора, но стоило мне впервые взять на руки Лил, ощутить её крохотное трепетное тельце, её хрупкость и беззащитность перед миром и понять, почувствовать, что сейчас я - её единственная защита, как все сомнения отпали разом.
Лил - вот что стало для меня отныне и навсегда главным в жизни. Ничего больше не имело значения. И я сказала об этом Джейку. Сказала, что хочу сидеть с ребёнком до трёх лет, когда можно будет отдать Лил в детский сад.
Жили мы тогда уже в собственном доме, том самом, который был окружён садом, и где первый этаж занимала гостиная, она же холл, с кухней; а второй - четыре комнаты, одна из которых стала нашей спальней, ещё одна - детской для Лил, а две другие - для гостей, если вдруг кому-нибудь из наших друзей придётся когда-нибудь остаться на ночь.
Дом был куплен Джейком в кредит, который помогали выплачивать наши матери.
- Окей, зайка! - ответил мне Джейк. - Сиди, конечно! Дети в таком возрасте пока ещё сильно нуждаются в матери. Ну а карьера, работа... Всё это теряет свою важность, когда речь заходит о детях. Я с тобой согласен!
Я обрадовалась такому взаимопониманию, но, как оказалось, преждевременно.
Джейк уехал в офис. Мы с моей малышкой чудно провели день вместе. С утра я её покормила, потом мы гуляли в саду: Лил крепко спала в коляске, я была рядом и не могла отвести взгляд от её розового нежного личика. Тогда я ещё всех любила: и сад, и дом, и Джейка.
Но, когда вечером он вернулся домой, я почувствовала неладное: его лицо, хоть и выразило привычную нежность при виде меня, было каким-то озабоченным и словно немного чужим.
- Ты знаешь, зайка... - начал он неуверенно, когда мы сидели за ужином, - я тут подумал и... Ну, одним словом, у тебя вряд ли получится сидеть с Лил так долго... до трёх лет, как ты хотела...
У меня упало сердце.
- Но почему, Джейк?!.. Ты же не был против, когда мы говорили об этом!.. Что случилось?
- Да, да, я помню... Но пойми! Нам нужно как можно скорее рассчитаться с кредитом. А если ты потеряешь работу, а ты её обязательно потеряешь, ты же знаешь сама...
Кажется, я поняла.
- Ты был у матери?
Он тут же осёкся.
- Ну при чем тут моя мать?
- Это она заставила тебя поменять мнение?
- Дарри!.. Дело не в этом!..
- А в чем? Ты же был у неё сегодня?
- Да, был! Был! Ну и что? Она лишь сказала, что не сможет помогать нам выплачивать кредит бесконечно! Только и всего!..
- Только и всего! Джейк... Я прошу тебя, не разлучай меня с Лил!.. Она ещё слишком маленькая!.. Ей необходимо материнское молоко... А в этих яслях... чем её там будут кормить?.. Смесью, от которой у неё будет крутить живот!..
- Три месяца, Дарри. Только три месяца. Мы не можем позволить себе терять ни один источник доходов.
Он был непреклонен. Таким я его ещё не видела. Никакой больше нежности во взгляде, одна отчуждённость. Непробиваемая. Неумолимая.
Мне стало страшно.

***
  Как же хрупок на самом деле человек! Или, наоборот, слишком силён? Стоит ему однажды испытать на себе даже незначительное давление извне, как он тут же устаёт, силы покидают его, всё начинает валиться из рук, жизнь приобретает какой-то туманно-серый, бессмысленный оттенок. К тому же его начинает преследовать безотчетный страх: страх сделать что-нибудь не так или не сделать вовсе, страх неожиданного вмешательства какой-то внешней угрозы несмотря на размеренное течение жизни.
Трёх месяцев, чтобы перевести Лил с моего молока на искусственное питание, ждать не пришлось. Молоко у меня пропало через несколько дней после нашей с Джейком размолвки из-за кредита. Пришлось готовить смесь, из-за чего у бедняжки Лил начались колики. Она кричала днями и ночами, суча ножками. У меня начался хронический недосып. Джейк раздражался:
- Что ты ходишь как сонная муха?
Или:
- Уйми ребёнка! Мне на работу завтра раным-рано!..
Про свои удовольствия он, однако, не забывал. Едва у меня всё зажило после родов, и врач дал добро на возобновление супружеских обязанностей, как муж каждую ночь буквально набрасывался на меня, точно после многолетнего воздержания.
То ли он слишком переусердствовал, то ли во мне зародилось что-то вроде протеста против близости с ним после того, как он напугал меня тогда своим непреклонно-отчуждённым видом во время нашей размолвки, но только я заболела. По-женски.
- Ничего страшного, - заверил меня доктор, обследовавший мою болячку. - Это кисты. С ними живут, но в вашем случае их лучше удалить. Слишком большие.
При слове «удалить» я пришла в ужас и совсем по-детски проблеяла:
- А это больно, доктор?
Он рассмеялся и заверил:
- Не бойтесь! Вы ничего не почувствуете. Вам введут лекарство, и вы будете спать всю операцию.
И вот я в операционной гинекологического отделения. Мне всё равно страшно. Смотрю на операционное гинекологическое кресло, установленное на уровне человеческих глаз. Понятное дело, чтобы удобнее было рассматривать. К страху прибавляется ещё и стыд.
У медперсонала лица обыденные, равнодушные. Это тоже понятно: ведь им приходится работать с такими, как я, каждый день. Для них это скучная, однообразная рутина. Поэтому я напрасно пытаюсь хоть в чьём-то взгляде уловить что-то вроде сочувствия. Впрочем, не знаю, придало бы мне это сил или, может, наоборот, ещё больше бы испугало.
- Нужен общий наркоз... - слышу я медсестру. Белый халат. Медицинская маска в пол-лица. Как, впрочем, и у всех в операционной.
- Лекарства хорошо переносите? Аллергия на что-нибудь есть?
Это она уже ко мне. В руке у неё шприц.
Не помню, как я влезла в предназначенное мне кресло. Рядом уже стоял врач. Грузная пожилая женщина с недовольным лицом.
- Ко мне ближе! Сдвиньтесь! - скомандовала она деловито.
- Работайте кулачком!..
Это снова молоденькая медсестра.
- Зажмите.
Я чувствую иглу, вонзающуюся в мою вену.
- Разжимайте.
В кровь поступает лекарство, и постепенно я перестаю различать голоса и людей вокруг.
Я словно бы отделяюсь от своего тела и повисаю в каком-то белом пустом пространстве. Но вдруг пространство обретает форму: я попадаю в какой-то жутко узкий белый лабиринт и начинаю метаться по нему, пытаясь куда-нибудь вырваться. Это мучительно, потому что лабиринт нескончаем: выбравшись из одного отсека, я тут же попадаю в другой. И так без конца. Я снова хочу вернуться в операционную! Как я сюда попала?..
Слышен чей-то жалостный крик. Белые отсеки начинают менять формы: головы в медицинских масках и белых шапочках. Медперсонал... Операционная... А крик - мой. Это я зачем-то кричу. И тут же понимаю, зачем: острая боль между ног, что-то из меня вытекает... Кровь?.. Гной?.. Ах да, мне ведь удаляют... А значит, режут... Вскрывают... Боже, как больно!.. Обманул меня доктор.
Но вот боль становится тише. Ещё не прошла, но уже терпима, и я замолкаю, чем, кажется, очень радую медперсонал, который вот уж сколько-то времени просит меня не кричать.

***
Три месяца воздержания от супружеских обязанностей, рекомендованные врачом, прошли. Джейк весь истомился. Едва дождавшись истечения положенного для заживания срока, он в ту же ночь решительно приступил к интимным ласкам.
Его ладони нежно скользили по моему телу, добиваясь возбуждения. Тело отзывалось на ласки, сладострастно вздрагивая, но душа была напрочь парализована непреодолимым страхом перед тем, что должно было произойти дальше. Лоно моё оставалось зажатым, ноги были судорожно сведены вместе. Память предательски отказывалась задвинуть куда-нибудь подальше воспоминание о мучительной резкой боли, которую я ощутила тогда, во время операции, несмотря ни на какой наркоз. «Вы будете спать и ничего не почувствуете!» Ага, конечно!..
Ласки Джейка становились всё настойчивее. Он стал поглаживать мои бёдра и попытался просунуть руку в промежность. Я ещё крепче сжала ноги.
- Ну же, зайка!.. - прошептал он таким тоном, перед которым я раньше никогда не могла устоять. - Ну!.. Ты чего?..
- Сейчас...
Я попыталась расслабиться и расцепить свои судорожно сжатые ноги. Джейк ласково погладил их. Ноги поддались, и его рука скользнула в мою промежность. Я тут же рефлекторно дёрнулась и крепко схватила его за руку.
- Да что с тобой?
Кажется, от неожиданности он рассердился.
- Ну что? - спросил он уже мягче. - Тебя точно невинности лишают.
Это была примирительная шутка. Он впился в мои губы долгим тёплым и влажным поцелуем.
- Извини… - выдохнула я, освободившись. - Мне так неудобно!..
- Ничего, - ответил он ласково и снова закрыл мне рот продолжительным поцелуем.
Его тело лежало совершенно обмякшим на моём, и это меня успокоило. Я расслабилась. В конце концов, можно было просто целоваться. Мысли мои улетели очень далеко, к берегу моря, ласково облизывавшего мои ступни. А сзади подходит Джейк и нежно поглаживает меня по спине. Его руки скользят всё ниже... Вот они уже на бёдрах... Проникают мне в трусики... Гладят там... Я покорно раздвигаю ноги... И вдруг... Что это?!.. Откуда эта резкая боль?!... Я уже не на берегу моря... Я... в операционной... Слышу жалостный, пронзительный крик... Открываю глаза. Я у себя дома... в спальне... в постели... Джейк подскакивает, как ужаленный:
- Да что с тобой?!.. Чего ты кричишь?!..
- Мне больно!.. Джейк!.. Мне больно... Что со мной?!.. Джейк…
- О Господи, Дарри!.. Да что с тобой?!.. Ну не брать же мне тебя силой!.. В конце концов...
Я снова сжала ноги вместе. Видимо, я выглядела воплощением панического ужаса, потому что Джейк снова обмяк и сказал так, как говорят с очень напуганным ребёнком:
- Ну, извини, малыш... Извини!.. Наверное, я слишком спешу... Может, нужно ещё время... Где болит?
Меня била мелкая дрожь. Смущаясь, точно девочка, я указала на свою промежность:
- Там…
Джейк посмотрел на меня с каким-то загадочным сожалением. Потом погладил по щеке и, нежно поцеловав, ответил:
- Ладно... Отдыхай, зайка!.. Постарайся уснуть. Я сейчас...
Он поднялся и вышел. Через несколько минут я услышала шум воды в душе.

***
Врач, которого я посетила на следующий же день, был в некотором недоумении. Это была молодая докторша средних лет, с довольно серьёзным и знающим взглядом. Осмотрев меня, она сказала, что ровным счётом ничего не понимает: осмотр показал, что у меня всё в порядке. После операции остались лишь небольшие, едва заметные шрамы, но они никак не могут мешать близости.
- Возможно, у вас посттравматический синдром, - предположила она. -  Во время операции вы испытали боль и страх смерти, и это теперь в какой-то степени не отпускает вас, повторяясь в виде навязчивых воспоминаний. Поэтому вам кажется, что вы испытываете боль во время близости с мужем. Но это уже область психотерапии. Физиологически у вас всё нормально.

***

- Что послужило причиной болезни? - поинтересовалась психотерапевт, миссис Хелена Трайинг. Симпатичная мулатка, примерно моих лет. Взгляд красивых миндалевидных глаз так же серьёзен и сосредоточен, как и у милой гинекологши.
- Болезни? - переспрашиваю я, пытаясь уточнить, что она имеет ввиду. - Вы о кистах?
- Да, о них.
Что ж ей ответить? Этой милой миссии Трайинг? Я, в общем-то, и сама точно не знала. И, поскольку я смущённо пожала плечами, она стала задавать наводящие вопросы:
- Может, вы скажете, не произошло ли в вашей жизни какого-нибудь необычного эпизода или события? Чего-то, что вас шокировало или как-то вывело из равновесия? Что-то, связанное с мужем? Может, он как-то непривычно себя повёл? Или что-то такое сказал?
В памяти всплыл этот его непреклонно-отчуждённый взгляд. Взгляд не моего Джейка. Чужого человека. Незнакомого мне. И вслед за этим - расставание с полнотой моего материнского счастья, словно его раскололи на две неравные части: я и Лил - до решения Джейка и я и работа и Лил и ясли -после. Первая часть была совсем крошечной, от силы с месяц. Вторая же - длиной во всю оставшуюся жизнь. 
Что я могла ей сказать, этой милой психотерапевтше? Что после этой сцены с Джейком, где он повёл себя со мной как с пустым местом, как с бессловесной овечкой, просто поставив меня перед фактом, что теперь мать Лил заменят ясли, что после этого меня не отпускает жгучее желание бежать от него, от этого его жёсткого, холодного взгляда?.. Что на самом деле я совсем не так хорошо знаю своего мужа, отца своего ребёнка?.. И что это обстоятельство ужасно удручает меня, мешает наслаждаться супружескими отношениями так, как раньше?.. И что я, чего греха таить, теперь панически боюсь своего мужа, потому что не знаю, чего ещё от него можно ждать, как ещё он вздумает распорядиться моей судьбой или... судьбой Лил?..  Я хочу убежать!.. Убежать вместе с Лил!.. Туда, где никто не посмел бы нарушить по своему произволу полноту моего и её счастья... Но... я знаю и то, что бежать мне некуда. Уйди я от Джейка, я оказалась бы совершенно одна с крошечным ребёнком на руках. Без жилья. Без поддержки. Потому что о возвращении к матери не могло быть и речи! Меня долго мучило смутное чувство, кого мне напомнил этот чужой взгляд Джейка? Что-то в нём было до боли родное, если можно так сказать. И я вспомнила: такой же взгляд чаще всего бывал и у моей матери. И тогда я с ужасом подумала, что когда-то она оказалась совсем одна со мной на руках. Чтобы выстоять и не сломаться ей пришлось освоить мужской удел - силу, отказавшись от естественного предназначения женщины - быть слабой. Плата за это была велика и ужасна: из стройной, привлекательной девушки с нежным, женственным взглядом она превратилась в нечто мужеподобное, бесформенное, с твёрдым волевым лицом, не ведающим никаких компромиссов. Ничего женственного и по-настоящему доброго в ней не осталось. Замкнутость и недоверие стали её жизненным кредо. Мне было и невыразимо жаль её, и в то же время непреодолимо стыдно, что Бог послал меня именно такой матери!
И если я окажусь совсем одна с моей Лил, на кого я стану похожа со временем?.. На такое же непреклонное нечто, которому не будет доверять собственная дочь?.. А оставшись, рискую превратиться в безвольную тряпку, из которой Джейк, подстрекаемый своей матерью, будет лепить то, что ему захочется... Это был тупик, из которого я не видела выхода. И он это знал, Джейк!.. Он знает, что мне некуда деться. Знает. И пользуется этим.
И об этом я должна была рассказать миссис Трайинг? С её дежурной заинтересованностью?.. Но для неё это всего лишь работа, её ремесло. Которое она, возможно, и любит, и старается делать хорошо, а может даже отлично... Для меня же это должен стать разговор по душам. А что мне известно о душе миссис Трайинг? В то время как моя душа сейчас будет перед ней обнажена до предела, её останется по-прежнему скрытой, и не известно, что она будет думать об этом на самом деле. Она лишь будет говорить то, что положено в таких случаях говорить психотерапевту, но не человеку.
И поскольку я продолжала смущённо молчать, она несколько разочарованно произнесла:
- Если вы не будете открыты, то вряд ли мы с вами придём к результату.
Наверное, она была права. Ей, как специалисту, конечно, виднее. Но мне был нужен человек. А передо мной сидел специалист.

***
Первое время Джейк был нежным и понимающим. Решил дать мне время прийти в себя после операции: авось, время сделает своё дело, притушив яркость и ослабив силу моих воспоминаний о боли.
К психотерапевту я сходила ещё пару раз, но снова не смогла преодолеть барьер недоверия и смущённо промолчала весь сеанс. Больше заставить себя ходить не могла.
Спустя три месяца я вышла на работу, Лил пришлось отдать в ясли, как и настаивал Джейк.

- Ну? Как там поживает наш Дримс?
Этой репликой, полу-радостной, полу-деловитой, приветствовал меня мой научрук - профессор Сечер, когда я столкнулась с ним у расписания. Это был не молодой, уже довольно за пятьдесят, но весьма представительный мужчина среднего роста, с аккуратно причесанными волосами с проседью и коротенькой аккуратной бородкой, придававшей некоторый шарм его лицу. Тонкие губы застыли в доброжелательной полуулыбке, а серые большие глаза светились профессиональным дружелюбием.
Во мне точно что-то подскочило азартно и запрыгало, подобно обрадовавшемуся ребёнку, которому сообщили, например, о покупке мороженого. Фраза «Как поживает наш Дримс?», легко брошенная профессором просто так, для приветствия, оказалась паролем к моему карьерному стремлению, к желанию профессионального роста и развития, уснувшему было под влиянием обретённого материнства. Едва я вспомнила о Дримсе и его знаменитой повести «Где ты, счастье моё?», о своих семинарах и порой очень жарких и таких захватывающих дискуссиях со своими студентами, как всё остальное, что не имело отношения к моей работе, - и Лил, и Джейк, и моя безутешность из-за разлуки с полнотой материнского счастья - всё было тут же забыто или отодвинуто в списке важности куда-то очень далеко. Я снова была в общем деле, снова служила на благо общества, и меня это заводило и наполняло счастьем не менее, чем прогулки с Джейком по берегу моря или с Лил в нашем саду.
Счастье от ощущения причастности к чему-то общему, правда, не было похоже на счастье, которым я преисполнялась с Лил. С Лил это было спокойное, умиротворённое, бескорыстное счастье. Мне не нужно было ничего, кроме Лил, кроме её здоровья и радости.
Здесь же, на службе общему благу, я испытывала жгучий азарт: мне хотелось всего и по возможности побыстрее - развития, и чтобы это было замечено другими и оценено по достоинству, то есть очень высоко; результатов, и чтобы о них заговорили, чтобы обо мне пошла слава, как о лучшем преподавателе и к тому же учёном (ведь я писала исследование! По Дримсу!).
И, пожалуй, самое манящее чувство, исподволь опутывающее мою душу сладостными путами, которое дарила мне моя работа, в том числе и по исследованию, это чувство Бога! Чувство, что именно я привожу в движение обсуждения на семинарах, именно я управляю течением молодой мысли, а значит формирую будущее мировоззрение молодых людей. Ведь это я, а никто другой, подвожу юные умы наводящими вопросами и своими реакциями к определённым выводам. Выводам по вопросам семьи, морали, общества... Это я своим исследованием вывожу ещё одну концепцию, теорию о том, как надо жить. А значит, влияю на будущее поколение учёных, которое прочтёт моё исследование, будет размышлять над ним и, конечно же, восхищаться. Обязательно будет, ведь не зря же меня так хвалил профессор Сечер! Значит, мои мысли заслуживают того, чтобы их прочли и задумались над ними!
Вот какой калейдоскоп чувств я испытала, стоя перед профессором и смотря в его лицо, сияющее обычной дружественной улыбкой. «Правильно, пожалуй, - решила я, -  что я вышла на работу». Жаль, конечно, что пришлось отдать Лил в ясли, но, с другой стороны, все или большинство детей через это проходит.
Ведь и моей матери пришлось меня почти сразу туда отдать и... ничего...

***
Одну из свободных гостевых комнат на втором этаже мы оборудовали под мой рабочий кабинет. Джейк прибил к стене несколько полок для моих книг. Установили компьютер на письменном столе и диван у противоположной стены, а также небольшой круглый столик рядом с диваном для кофе и чая.
Джейк иными вечерами ревниво поджидал меня в кровати и, не вытерпев, шёл в мой кабинет, где я завела привычку с тех пор, как вышла на работу, засиживаться за диссертацией или подготовкой к занятиям.
- Дорогая! - подходил он ко мне игриво и обнимал сзади. - Ты скоро? - Поцелуй в шею.
Но мне было не до него. Ничего не замечая вокруг, кроме своей работы, я автоматически отвечала:
- Конечно, дорогой, иди ложись. Скоро приду.
Сечер наседал, торопя с диссертацией: мол, и так был провал в работе, пока сидела с ребёнком, так давай теперь нагоняй! Приходилось навёрстывать упущенное.
Кроме того, он принялся, по старой памяти, давить на безотказную кнопку моего профессионального самолюбия и тщеславия.
- Вот, - разглагольствовал он, льстиво улыбаясь, на кафедре в перерывах между лекциями, торжественно указывая на меня коллегам.  -  Вот, наконец-то, вернулся к нам преподаватель мыслящий, пытливый... Она, я чувствую, взбудоражит наше болото!.. А? Не так ли, Дарри? Таких дел натворит!.. Я просто уверен!.. Научит, наконец-то, мыслить наших обормотов!..
И мило улыбался.
Похоже, его слова упали на благодатную почву и дали свои всходы: я загорелась желанием не только дописать наконец диссертацию, но и создать свой авторский курс по моей любимой теме - Дримс и его творчество.
Слева Богу, кишечник Лил адаптировался к смеси, и она спала в основном спокойно.
- Я жду! - сладко шептал Джейк, скользя губами по моей шее к плечу. Внутри меня так же привычно начинало скользить волнение, подчиняясь воле его губ, но вслед за этим перед глазами тут же вставало гинекологическое кресло, острая боль в промежности от слабо сделанного наркоза, насмешки медперсонала, привычного и давно уже очерствевшего к любым проявлениям боли и лабиринт, белый нескончаемый лабиринт, по которому мечется моя бедная душа, не находя выхода. И сладостное волнение уступало место страху. Паническому и непреодолимому. Парализующему все желания.
И я понимала, кажется, что, скорее всего, опять заработаюсь и опоздаю прийти. Джейк либо разозлится от бессилия, либо уснёт.

***
 Сечер одобрил моё намерение по поводу курса.
- Но и про основное исследование не забывайте! - не преминул он добавить.
- Конечно, мистер Сечер! Но ведь курс и будет на основе диссертации... Они будут перекликаться. Теория вся будет из диссертации, упражнения я составлю на основе проанализированных примеров и дополню другими.
- Браво, Дарри! Дерзайте!.. Дорогу осилит идущий.
И я дерзала. Читая лекции по основной программе, я каждое свободное время посвящала диссертации и работала над своим курсом.
Время между тем шло. Незаметно как-то пролетело три года. Лил пошла в садик. Джейк по-прежнему работал. Со временем он перестал приходить ко мне в кабинет и целовать меня в шею. Иногда он лежал в постели, читая перед сном или смотря видео. Иногда засыпал, едва укрывшись одеялом.
Моя диссертация и параллельно с ней спецкурс по Дримсу близились к завершению. Когда, наконец, всё было готово, я отнесла свои работы на суд Сечера. Теперь оставалось ждать его приговора, а дальше...
Через неделю он вызвал меня к себе в кабинет.
- В общем, я посмотрел... - начал он с какой-то настораживающей вкрадчивостью, когда я села напротив него. Или мне это только показалось? Что ж, приходится признаться, я ожидала немного более живой реакции, более восторженной. -  Да, посмотрел... -  продолжил он, словно пытаясь убедить самого себя. - И... в общем... это впечатляет... Да!.. И немало впечатляет!.. Выводы, как, впрочем, и сама концепция, несколько парадоксальны... Вызывают вопросы... И это могло быть очень интересно, Дарри!.. Очень! Если бы...
- Если бы?
- Если бы это не было научным исследованием. Именно научным, я подчеркиваю! Там, где научность, не должно быть парадоксальности... Всё должно быть ясно и доказано!
- Но ведь это исследование литературного произведения... Разве возможно объяснить литературу вообще логически?
- Дарри, Дарри! Разве я говорю, что то, что вы сделали, это плохо? Нет! Просто, на мой взгляд, некоторые выводы нуждаются в пересмотре… и доработке. Но это после. А сначала ваш спецкурс по Дримсу. Вы ведь знаете, что на нашей кафедре каждый внедряемый в практику спецкурс сначала должен пройти апробацию?
- Да.
-  Это значит, что сначала вы опробуете его на студентах. Проведете по нему занятия и примете зачёт с комиссией.
Я кивнула, предчувствуя недоброе.
- Затем кто-то из членов комиссии, не вы, проводит среди испытуемых анкетирование по пройденному спецкурсу. Результаты обсуждаются специально созданной комиссией, и только после этого, если решение комиссии будет положительным, ваш спецкурс будет официально внедрён в практику.
Я перевела дух. Было волнительно и даже страшновато, но меня по-прежнему подогревал мой профессиональный азарт. Кроме того, откуда вообще эти сомнения? Чего я, собственно, боюсь? Что студентам не будет интересно, и они будут плохо работать? Но ведь я так уверена в своём детище! Я с таким увлечением работала! Столько души вложила в этот спецкурс! Я - его автор, а, как говорится, если не интересно автору, будет не интересно и читателю. А мне было больше, чем интересно! Я жила этим! Я забыла обо всём остальном ради этого! Не может быть, чтобы мои титанические усилия не были вознаграждены.

***
  В аудитории царит молчание. Это они так молчат. Угрюмо. Недоверчиво. Даже враждебно. В их глазах, устремлённых на меня, мерцает что-то волчье: досада вперемешку с раздражением и презрительным непониманием. Хотя в последнее время я пришла к выводу, что понимание в большинстве случаев - вещь вполне себе управляемая. При желании мы способны понимать друг друга. Не всегда можем принять то, что поняли, это да... Но понять... настроить себя на понимание нам по силам. Если только... не решили, сами того не сознавая, делать вид, что якобы не понимаем...
Вот и сейчас передо мной сидели студенты-второкурсники (мне дали вести у другого курса, мои прежние ученики, любившие поспорить о Дримсе, среди которых числился и Джонни Баламут, перешли, по решению кафедры, к другому преподавателю) и изводили меня своим напускным непониманием.
«Чего вы от нас хотите?» - читалось в их недоуменно-высокомерных взглядах. О, они так достоверно изображали непонимание, что, кажется, и сами в него поверили. Тем не менее, дальнейшее показало, что на самом деле они всё прекрасно поняли, эти артисты по призванию! И именно поэтому тянули время, пытаясь выторговать у судьбы хоть несколько минут ничегонеделания. Им просто было лень! Откровенно лень. Предстояла серьёзная работа души и ума, а им было в лом напрягаться. Признаюсь, к такому повороту я совсем не была готова. Мне стало страшно.
- В чем сложность моего вопроса? - предприняла я, тем не менее, попытку завязать беседу, которая, дай бог, перерастёт в дискуссию.
В ответ - всё то же ледяное молчание. Не хотят -  и всё тут!
- Скажите, вы хотя бы прочитали первую главу? Это ведь было задано к сегодняшнему семинару.
Тишина, на этот раз сопровождаемая насмешливыми переглядами.
- Что, ни один человек?
В разных концах аудитории поднялось несколько жидких рук.
Я облегченно вздохнула. Что ж, хотя бы есть с кем работать. Дримса бесполезно обсуждать не читая.
- Итак... - попыталась я придать своему голосу бодрость. -  Итак... будем опираться на прочитавших, но... работать будем все вместе! Не так ли?.. Надеюсь, мне удастся, всё-таки, заразить вас своим интересом к Дримсу и его произведению.
Говоря всё это, я растягивала лицо в доброжелательной улыбке, буквально вымучивая из себя дружелюбие (мне совсем не хотелось начинать наше знакомство, а главное - их знакомство с Дримсом с конфликта!), но, глядя в их безучастные, недовольные, либо с такой же вымученной улыбкой, лица, я чувствовала: «Оставь надежду, всяк сюда входящий!»
«Ну ничего! - нарочито оптимистично утешала я себя. - Это ведь только начало!.. Не может быть, чтобы совсем никто... совсем никак... вообще... ни в чем не заинтересовался Дримсом... Я буду работать, и всё получится... Ведь с прошлым же курсом получилось!.. Главное, чтобы они начали хоть как-то реагировать... чтобы не замыкались в себе... Пусть уж лучше будут протестные реакции, как у Баламута!.. В спорах с ним хотя бы рождалась истина... Боже, кто бы подумал, что я вдруг заскучаю по нему?!..»
Потекла довольно вялая беседа с теми, кто прочитал первую главу «Где ты, счастье моё?». Кое-как пересказали краткое содержание... Специально для непрочитавших... Они излагали сухим языком факты, события. Я пыталась всё это оживить своими эмоциями, возбудить их интерес. Под конец спросила, как они сами относятся к тому, о чем прочитали, какие у них впечатления. В ответ - всё те же безучастные взгляды. Кто-то пожал плечами. Кто-то опустил глаза в тетрадь. Я понимала, что окончательно тону в этом безбрежном безразличии.
И вот наконец, как спасительный плот, на задних рядах поднялась рука. Я устремилась туда. Это был юноша, чем-то напомнивший мне Баламута.
- Обычная история, миссис Уэйтинг!  Обычная супружеская пара... Они живут... Ссорятся... Друг друга не понимают... Страдают сами, страдает ребёнок... В отношениях кризис... Таких пар мы довольно видим и в жизни, и в кино... Лично мне читать об этом не хочется, потому что здесь ничего нового... По сути мы читаем про самих себя лет эдак через двадцать... Мы окончим университет, заведем семью... Кто-то женится по любви, кто-то ещё из каких соображений, но ждёт все эти отношения обмельчание, кризис… Нежелание видеть друг друга... Всё одно и то же! Сколько можно об одном и том же? Надоедает!..
- Как вас зовут? - только и смогла вымолвить я, поражённая и обрадованная наконец-то прорвавшейся живой реакцией.
-  Ретт. Ретт Риджит.
- Вот что, Ретт... Вы молодец, что наконец-то высказались! Слышите? Я от всех хотела бы такой же решимости и смелости, как у Ретта! - это я уже обращалась к остальной аудитории. -  Но, Ретт… Именно для этого мы и должны прочитать всё произведение, чтобы узнать, как эта, казалось бы, безнадёжная пара с их безнадёжными отношениями смогла выбраться из своего кризиса! Вы увидите, что их обыкновенность - всего лишь кажущаяся... Как суметь найти выход из кризиса? Вот основной вопрос, который должен нас интересовать! Да, семейные пары проходят через кризис, но не все оттуда выбираются... Это тоже наша печальная повседневность! Но как выбраться - автор этой истории покажет и очень убедительно. Как воскресить в себе человека прежде всего... Не угасшую страсть, нет! Но именно человека! То, что делает любого из нас человеком, - нашу совесть! Вот что является целью этой истории, и вот почему её стоит прочесть и поразмышлять над ней! Читая её, вы сами ощутите себя необыкновенными, способными на то, на что и не подозревали!..
- Ощутим или действительно такими станем?
Голос Ретта звучал безнадёжно рассудочно. Я взывала к их чувствам, он - к моему разуму.
- Вы ведь согласитесь, верно, мэм, что ощущать себя кем-то и быть этим кем-то в действительности - это не одно и то же, нет?
Кажется, он сейчас победит. Логика никогда не была моей сильной стороной. Ею была, скорее, страстность, которая в иных спорах побеждала любую логику.
- Конечно, это не одно и то же!.. Но...
Я обвела взглядом аудиторию, ища поддержки. На лицах - лишь лёгкая заинтересованность, не более.
- Но ощущения со временем могут окрепнуть и стать чем-то большим... Стать убеждениями... Если позволить им укорениться и… прорасти в вас.
- Иными словами, мэм, если долго тешить себя иллюзиями, то постепенно перестанешь отличать их от реальности?
- Нет! Не то! Совсем не то! Ваши ощущения - разве это иллюзии? Разве это не часть вас самих? Если вы почувствуете ваше родство с персонажем, значит в вас есть то же, что и в нём, нет?
- Вы хотите дать нам готовый рецепт дальнейших действий в случае кризиса? А если то, что описал Дримс, не применимо к реальности? Если он описал просто мечту? Вы вот тут спрашивали, прочёл ли кто-нибудь хотя бы первую главу? Так вот, я прочёл не только главу, я прочёл весь роман. Благо, он не большой! То, что происходит с героями Дримса в конце - так называемое перерождение души - никогда не происходило с самим Дримсом в жизни! Он был женат четыре раза и каждый раз бросал своих жён, уходил от них. Вот как он сам решал проблемы кризиса! Он попросту сбегал!.. И после этого вы хотите, чтобы мы ему поверили? Всё это просто розовые сопли для простодушных, сентиментальных, излишне впечатлительных дураков! Вот что такое ваш Дримс!
Его пламенная речь завершилась продолжительными аплодисментами остальной аудитории, взорвавшимися в моих ушах, как гром среди ясного неба.
Дримс в их понимании был для дураков. Значит, я была дура...
Ну что ж! Зато плюсом во всём этом было то, что я поняла: роман был ими прочитан. Но почему-то меня это теперь не радовало.

***
- Я отказываюсь! - заявила я Сечеру сразу же после этого семинара. - Я не буду вести семинары по Дримсу у этого курса!.. Это была не очень хорошая идея, теперь я понимаю...
- Вот как! -  Сечер оторвался от своих бумаг, разложенных на его рабочем столе (кажется, это была чья-то диссертация) и удивлённо уставился на меня поверх очков. - И... что же не так с этим курсом? От других преподавателей жалоб не было.
- Естественно! Откуда будут жалобы у других преподавателей?!.. Они ведь не с душой их работают, а с... разумом.
Сечер какое-то время размышлял над моими словами.
- Ах, вот оно что! - протянул он задумчиво. - Ну да, я помню... Перевоспитание и нравственное совершенствование через роман Дримса!.. Главная изюминка вашего исследования... Да, да... Помню. Ну... и чем же конкретно огорчили вас ваши испытуемые? Роль подопытных кроликов им не пришлась по вкусу?
Он добродушно улыбался, шутил. Но мне стало больно. Как он мог?! Так шутить! Ведь уж кто-кто, а он-то лучше всех знал, сколько души я в это вложила!.. Вышучивать то, что для меня так свято!..
- Ну, Дарри!.. Извините старика! Ради бога! Совсем не хотел вас обидеть! Скорее, наоборот, думал развеселить...
- Да... Я понимаю... Мистер Сечер... Я не хотела бы ничего объяснять. Особенно подробно... Слишком больно и неприятно. Со студентами всё в порядке... Наверное... Нормальные живые мертвецы... Как и большинство вокруг.
- Ого!.. Как вы их!.. Надо же, оказывается, кого мы учим! Вокруг нас зомби ходячие, а я и не подозревал! Спасибо, Дарри, что открыли глаза!..
Он по-прежнему смеялся, пытаясь обратить драму в комедию. Чёрную.
- Профессор, это не смешно! Я прошу вполне серьёзно освободить их от моего курса, а меня - от них.
- Дарри, Дарри!.. Не кипятитесь, не порите горячку! Я, кажется, догадываюсь, что примерно произошло, но успокойтесь и подумайте о них в другом направлении! Вы, наверное, думаете, что наши ученики - эти молодые, незрелые души - это глина, из которой вы сможете слепить всё, что захотите? Придать этой глине любую форму? Да, они - глина, вы - скульптор, в том числе и их душ тоже, но... глина, которая считает себя вправе отвергнуть навязываемую форму!.. Поэтому они - живые, и то, что они вам сопротивляются, в этом тоже куётся их душа, их характер. У них есть уже своё мнение, а значит они - личности. Этим они должны быть вам интересны, разве нет?
Я не знала, что ответить. В душе царило смятение. Если у них уже сформировался свой, непробиваемый, взгляд на Дримса и его роман, зачем тогда я была нужна со своими семинарами? Я ощущала себя лишней.
- Вы воспринимаете всё слишком всерьёз, Дарри! Чего вы боитесь? Что они провалят ваш спецкурс на зачёте и потом в анкетировании? Что вам не одобрят публикацию пособия?
- Дело не в публикации, а в том, насколько она вообще нужна. Насколько она окажется полезна...
- Да, конечно! Конечно, полезна, - точно спохватившись, добавил он. - Но, возможно, вам придётся что-то доработать... Может быть, что-то немного пересмотреть в вашей концепции... Почему обязательно Дримс должен воздействовать на чувства? Пусть воздействует на разум! Пусть ваш спецкурс станет просто дополнительным багажом знаний. Они познакомятся с творчеством и мировоззрением ещё одного современного писателя. Вы хотите изменить их души? Зачем вам это, Дарри? Это под силу лишь Господу Богу!.. Да и принесёт ли им это счастье? Не известно. Может быть, наоборот?..
Я слушала его и думала, что как бы сейчас позлорадствовал надо мной Джейк, будь он здесь. Я так и слышу те его слова четырёхлетней, кажется, давности: «Вы призываете ваших студентов к «великому» подвигу самопожертвования, а если он им не по плечу? Даже в семейной жизни? Разве можно брать на себя больше, чем ты можешь осилить? Вы хоть представляете, к какому внутреннему раздраю это может их привести в будущем? Если они и правда проникнутся идеями Дримса? Да вам надо молиться, чтобы этого не случилось!»
Хотя... потом сам же, сам, просил спасти его, его душу... От вируса потребления!..
Я слышу Джейка, слышу Сечера, слышу Ретта Риджита... И чувствую себя снова четырнадцатилетней девочкой, ослабевшей внезапно много лет назад на солнцепёке.
Слышу свою мать: «Какая же ты слабая!» И мне кажется, я падаю...

***
Сечер посоветовал мне отдохнуть недели две, «поболеть» немного. Прийти в себя. Сказал, что у меня последние дни усталый вид, что, наверное, я переработала над диссертацией. Такое случается. Надо просто отдохнуть. Мне было всё равно, и я согласилась.
Когда я вернулась домой, было около трёх. Джейк в это время ещё на работе, Лил - в садике. Я подумала: «Может, забрать её раньше сегодня?.. Она обрадуется!.. Пойдём не домой, а в парк вместе! Сделаем себе праздник!.. А то я и правда совсем завязла дома в четырёх стенах со своей злосчастной диссертацией!.. А что толку?.. Вот пойду и заберу дочурку, мою самую лучшую подружку!.. И отправимся мы с ней в загул! Наплевав на всё: и на режим, и на Дримса, и на Риджита с Сечером!.. Купим мороженое и будем уплетать на радостях... Мы так давно с ней никуда не выбирались вместе!  Господи, сколько же я упустила!..»
Взбежав на второй этаж, я распахнула дверь в свой кабинет, в свою добровольную трёхлетнюю тюрьму, выдернула из сумки свою диссертацию и швырнула её на стол. Освободившись затем от сумки, я достала из кармана брюк мобильник и набрала номер Джейка. Надо же было его предупредить, чтобы не заезжал сегодня за Лил, что я сама заберу её. Номер был недоступен. Наверное, совещание или ещё что-то важное. Правильно, чтобы не отвлекали. Я отправила ему сообщение: «За Лил не заезжай. Заберу сама. Сегодня освободилась пораньше».
Часа через два, думаю, прочтёт.

***

- Мама!..
Лил кинулась мне навстречу. Они как раз были на прогулке.
Я наклонилась, мы обнялись.
- Здравствуйте! - сказала я воспитательнице. - Сегодня заберу её раньше!
- Хорошо. Ну, пока, Лил!
- Пока, миссис Смит!..
И Лил радостно вприпрыжку побежала к выходу, увлекая меня за руку.
Погода была как на заказ: октябрь, а теплынь как в июле! Всё - и зелень, деревья, и качели, детские площадки, аттракционы - всё словно плескалось напоследок, перед холодами, в этом осенне-летнем, прощальном, а потому по-особому ласковом солнечном свете.
«Как хорошо!» - подумала я и мысленно с удовольствием потянулась, как хорошо выспавшаяся кошка.
-  Как хорошо, что мне не надо будет допоздна ждать папу у бабушки! - весело прощебетала Лил, держа меня за руку и всё также подпрыгивая при ходьбе.
Её слова меня озадачили.
- Ждать папу? А ... разве он...
- Он забирает меня почти сразу после ужина и отвозит к бабушке... А потом всё время уезжает куда-то по делам. Так говорит бабушка. А мне так хочется домой побыстрее! У бабушки нет сада вокруг дома, как у нас... Да и поиграть не с кем!..
- Да, да... Конечно...
Джейк заканчивает обычно в пять. Как раз в это время Лил ужинает в саду. Чтобы добраться на машине от своего офиса до сада ему требуется полчаса. Ну, или минут сорок, если на улице пробки.
Каждый раз после этого, или почти каждый, они заезжают к бабушке - матери Джейка, чтобы проведать её, и чтобы она повидалась с внучкой. Раньше они долго у неё не задерживались, но в последнее время...
- Надо же! - как можно непринуждённее воскликнула я. - А я и не знала, что папа ездит на работу после работы!..
Лил подбежала к качелям.
- Покатай меня, мам!..
- С удовольствием, солнышко!
- А кто такая Луиза? Ты её знаешь? - снова через какое-то время щебечет моя дочурка со всем пылом детской непосредственности.
- Какая Луиза?
- Не знаю. Как-то папа собрался ехать, а бабушка его возьми и спроси: «Ты к Луизе?» Папа вдруг стал такой… какой-то недовольный весь... И бабушке так недовольно сказал: «Мама!» Это потому, что я была рядом и могла что-то услышать. И я поняла, что у папы с бабушкой от меня какой-то секрет, и они не хотят мне его говорить! Вот я вспомнила сейчас и подумала: а может, ты знаешь? Ну... кто такая Луиза? К которой собирался папа и почему мне нельзя про неё слышать?..
Мне показалось, будто я снова улетаю куда-то в невесомость, как тогда, во время операции, когда лежала беспомощная и бесстыдно обнажённая перед врачами на гинекологическом кресле. Улетаю и попадаю всё в тот же белый лабиринт, из которого нет выхода.
- Может быть... Может быть, кто кто-нибудь из его коллег... по работе...
Я пыталась придать своему голосу беззаботность, но получалось из рук вон плохо.
- Да, бабушка мне тоже так сказала! Но мне кажется, она схитрила!..
- Почему же?
- Не знаю! У неё тоже было какое-то недовольное лицо... Такое лицо часто бывает у взрослых, когда они не хотят врать, но им приходится... Ой, мама! Да раскачивай же! Чего ты стоишь?! Давай сильнее!..
Сквозь смех и крики Лил я почувствовала лёгкую вибрацию телефона в кармане. Пришло сообщение от Джейка. Он писал, что да, конечно, даже хорошо, что я заберу сегодня Лил, так как на него свалились два незапланированных отчёта, и он задержится на работе. «Ужинайте без меня!» - добавлял он в конце.

***

  Решение установить за ним слежку я приняла не сразу, не подумайте! Я шла к этому, может быть, не очень долго, но мучительно. Я ведь отдавала себе отчёт, что если у Джейка и появилась любовница, то отчасти я тому причиной. Сколько мы уже не спали вместе, как муж и жена? Господи! Кажется, с той самой операции... И это при том, что всё вроде бы и у меня, и у него было нормально. Ничто вроде бы не мешало. Но почему-то мы оба как-то довольно быстро потеряли интерес друг к другу. Я - из-за какого-то непонятного страха, страха вновь заболеть и оказаться на операционном кресле. Потом, с выходом на работу, почти все мои мысли занял Дримс и будущее исследование. Он... наверное, от обиды на меня.
В тот вечер, когда мы с Лил ужинали вдвоём, я мучительно размышляла: как мне быть дальше? Какие бы размолвки ни происходили между мной и Джейком, я, всё же, любила его и не хотела потерять.
«Да подожди ты! - говорила я себе. - Не гони лошадей! Может ещё это всего лишь твои домыслы, подозрения? А на чем они основаны? На отрывочных репликах между ним и его матерью, услышанных Лил? А вдруг она что-то не так услышала? А вдруг это действительно просто коллега по работе? Почему нет?!..»
Так или иначе, мы с Лил довольно весело провели тот вечер. Поужинав, посмотрели, по её желанию, мультики по видику и легли спать.
Не могу сказать точно: то ли я действительно просыпалась посреди ночи, то ли мне это приснилось... Как будто я проснулась и протянула руку рядом, в том месте, где обычно лежал Джейк. Рука ударилась о пустоту. О холодное покрывало, плоско лежащее на такой же холодной простыне. На всякий случай я протянула руку к подушке: она была так же холодна и несмята. Никого рядом. Бессилие овладело мной, и я снова уснула.
Проснувшись поутру, я обнаружила Джейка на кухне. Он был в своём махровом халате, как будто только что встал, и мирно жевал приготовленные им сэндвичи, припивая их кофе.
- Привет! Ты когда пришёл?
- Поздно, дорогая. Почти за полночь. Столько всего пришлось переделывать! А потом ещё мотор забарахлил...
- Да ладно! Не важно! Джейк!.. - я кинулась к нему и обняла за шею. - Милый, я так рада, что ты дома!.. Ты знаешь, Сечер решил, что я слегка переутомилась и предоставил мне двухнедельный отпуск за счёт университета! Сказал, что меня подменит...
- Ух ты! Здорово, зайка! Отдохни, конечно. Ты в последнее время столько работала... Над своей этой... диссертацией...
- Вот я как раз и хотела тебе предложить: возьми тоже отпуск и вместе съездим куда-нибудь... Лил возьмём, конечно... Всей семьёй, а? Ты тоже целыми сутками на работе, должны же тебе тоже дать отдохнуть!..
Джейк с сожалением вздохнул:
- В ближайшие дни никак, зайка. Никак. Никто не отпустит. Аврал.
- Ну, Джейк!.. Милый... У тебя этот аврал постоянно... Может, всё-таки, пойдут на встречу?
- Охх!.. Твои бы слова!..
- Ну, может, всё-таки, попробуешь попросить?
-  Никак, солнышко, никак. За свой счёт если... Но нам сейчас деньги нужны. Не можем мы их просто так растрачивать.
Допив кофе, он поднялся, давая понять, что тема исчерпана.
На меня навалилась тоска. Что я буду делать целыми днями одна? Раньше всё своё свободное время я посвящала научной работе. Сейчас я и помыслить об этом не могла. Любое воспоминание о моём неудавшемся спецкурсе причиняло мне боль, и мозг невольно пронзала острая, как нож, мысль: «Неудачница!»
- Джейк... - еле слышно позвала я.
Он не услышал и бодро направился к выходу.
- Джейк! - я почти крикнула.
- Да? - обернулся он на пороге.
- Кто такая Луиза?
Вопрос был прямо в лоб, но заполняющее меня отчаяние от предстоящего одиночества достигло своего предела.
- Кто? - переспросил он с каменным лицом.
- Луиза. Кто это?
- Луиза?
Он помедлил, как бы задумавшись, потом пожал плечами:
- Извини. Не могу вспомнить. А что?
- Ничего. Извини. Я, наверное, что-то перепутала. Удачи на работе.

***

«Я выкину это из головы! - сказала я себе. - Всякую мутную информацию о какой-то там Луизе... Я её выкину и забуду. Мало ли, что там послышалось Лил, трёхлетнему ребёнку!.. Главное, что... А что, собственно, главное?.. Ну, как же? Главное, что мы... мы любим друг друга... Разве нет?..»
С Джейком мы договорились, что раз у меня целых две недели свободных, то Лил в эти дни буду забирать я. Ну, что ж! До полудня я найду чем заняться. Надо бы пыль протереть, бельё перебрать, обед приготовить. А там можно будет снова забрать Лил пораньше и снова провести время вместе. Я подумала: а может, вообще на эти дни снять её с садика, устроить ей нежданные каникулы? Мы бы вместе вставали, готовили завтрак. Потом занимались бы, чем хотели.
С домашними делами я управилась до полудня. И тут мне вспомнилось, как раньше, ещё до рождения Лил, я, если у меня выдавались свободные дни на неделе, устраивала Джейку сюрпризы и приходила к нему в обеденные перерывы. Он выходил мне навстречу, и мы, счастливые, обнявшись, вместе шли в ближайшее кафе.
А почему бы не тряхнуть стариной? Настроение у меня сразу резко улучшилось. Ну, конечно! Снова вместе, как прежде, счастливые и обнявшиеся!
Я приняла душ, переоделась и вышла.
В холле фирмы, где трудился Джейк, я заметила Мэтта Питерсона, спустившегося с какими-то бумагами. Мэтта я помнила ещё с нашей с Джейком свадьбы, куда Мэтт на правах закадычного друга Джейка был тоже приглашён. Это был вполне симпатичный коренастый добряк с круглым румяным лицом. С его лица, казалось, никогда не сходила добродушная улыбка и наготове всегда были остроумные шутки. И вообще он производил впечатление человека, который из любых жизненных ситуаций выходит не иначе, как при помощи юмора. Добродушный юмор был его стихией. Весь он был такой круглый, без острых углов, уютный и какой-то настолько надёжный, что хотелось прижаться к нему в моменты, когда особенно нуждаешься в моральной поддержке. Одним словом, друг. И мне казалось, Джейк не прогадал с выбором друга.
Сейчас он был непривычно серьёзен, словно сосредоточен на какой-то важной мысли. Ну, естественно, ведь он же был на работе.
Я всё же осмелилась окликнуть его, собираясь только спросить о Джейке.
- О, Дарри! Дорогая! - расплылся он при виде меня в блаженно вежливой улыбке. - Рад тебя видеть! Ну, как ты? Как поживаешь?
- Привет!
Я была искренне рада видеть его. Раньше он был частым гостем в нашем доме.
- Всё хорошо, спасибо. Я пришла пообедать вместе с Джейком. Он у себя?
Мэтт застыл на месте, его рука, поднятая в приветственном жесте, тоже замерла. Рот полураскрылся.
- А-а... Э-м... То есть, как? - смущённо выдавил он, совершенно, кажется, растерявшись.
Я не могла понять, что с ним. Наконец, справившись с собой, он несмело произнёс:
- Прости, Дарри... Но Джейка сейчас нет. Он... Он вроде как в отпуске... Разве нет?
- Что? - только и могла прошептать я еле слышно.
- Ну... в отпуске. Уже несколько дней как. Ты, что, не...
- Ах, да!.. Точно... Господи, ну, конечно! Как же я могла забыть?.. Да, да, я в курсе... Просто забыла... Диссертация, знаешь... все мысли занимает... И я иной раз будто сплю наяву!.. У меня бывает… Извини, Мэтт. Я вспомнила. Сама же отправила Джейка в магазин, он уехал, а я, будто очнувшись, подумала почему-то, что он на работе... Чудовищная рассеянность!..
Мэтт сочувственно кивал в такт моим словам, дружески поддакивал, здорово выражал понимание. Добрый старина Мэтт!..
- Ничего страшного, Дарри! У моей жены и не такое бывает... Кстати, как твоя диссертация? Идёт полным ходом, наверное?
- О... Да... Да, всё хорошо... Там полный порядок... Ладно, Мэтт, рада была тебя повидать... Я, пожалуй, пойду... Джейк скоро должен вернуться. Спасибо тебе, Мэтт…
Его благодушная улыбка была мне ответом и завершила наш странный разговор.

***

Вернулся он, как и в последнее время, поздно вечером. Пройдя на кухню, включил свет и ... застыл столбом: я сидела за столом, скрестив на груди руки и откинувшись на спинку стула. Я его ждала, в то время как он, вероятно, полагал, что я давно уже сплю.
- Привет, Джейк, - спокойно приветствовала я его. -  Как отпуск?
У него вытянулось лицо. Он, казалось, дрогнул, но лишь на мгновение.
- Что? - переспросил он слегка охрипшим голосом. - О чем ты?
- О твоём отпуске, который ты вот уже несколько дней проводишь не со мной. Со мной ты провести его не можешь, у тебя ведь «аврал». Так, кажется? Но всё же ты его взял? Для чего? Или...  для кого?
- Господи, Дарри!.. Что за ерунду ты несёшь?!.. Какой ещё отпуск?!.. Я в отпуске не был бог знает сколько времени!.. Я с работы!.. Как обычно...
- Я была сегодня на твоей работе!.. - заорала я на него. Так нагло, так цинично врать, когда попался с поличным!.. Неужели я его совсем не знала!.. Неужели он до такой степени циничен?!.. -  Зачем ты врёшь мне, Джейк?!.. Твой друг Мэтт сказал мне, что ты взял отпуск!.. Или врёт он?..
Меня била истерика. Я боялась того, через что мне предстояло пройти - недоверия. Боялась и хотела защититься.
Он сначала словно бы растерялся, открыл было по инерции рот, чтобы что-то возразить, взмахнул руками, потом как бы в изнеможении уронил их, усмехнулся.
-  Я понял, - примирительно ответил. - Сейчас, Дарри... Ты только успокойся!.. Пожалуйста... Дело в том, что... Мне даже трудно говорить об этом... Настолько это смешно!..
- Смешно?!..
- Да... Дело в том, что…
Его, кажется, и правда одолевал истерический хохот.
- Дело в том, что «отпуском» на нашем рабочем сленге шутливо называется период отсутствия на работе в несколько часов...
- Что?..
- Да... Когда шеф посылает кого-нибудь с поручением в банк или ещё куда... Это у нас шутливо называют «отпуском». Я не знаю точно, кто и когда это придумал. Какой-то шутник... Но это слово прямо прилипло к языкам... И вот… сегодня мистер Гриффин отправил меня по делу отвезти документы в другой офис... Поэтому Мэтт и сказал тебе, что, мол, я «в отпуске»... Он сделал это просто по инерции... Он забыл, что ты не работаешь у нас, а значит не в курсе этого словечка... Только и всего!..
Я слушала и не знала, как реагировать, что делать, верить или нет. Джейк, словно угадав моё состояние, выпалил:
- Если не веришь, позвони сама Мэтту и спроси: так ли это?..
Я оцепенела от надвигающегося ужаса недоверия и от того, насколько Джейк, казалось, был к этому внутренне готов, его совершенно не волновало, что он утратил моё доверие, словно без него можно спокойно обойтись в семейной жизни. А мне совсем не хотелось играть роль ищейки, не доверяющей близкому человеку.
Джейк вынул телефон из кармана и набрал номер. Протянул мне. У меня не было сил возражать.
- Алло! Джейк, старина, привет!.. -  раздался у меня в ушах жизнерадостный, с мягкой хрипотцой голос Мэтта.
- Мэтт... - только и смогла произнести я.
- Дарри? О, привет!
- Мэтт... Мы сегодня ведь виделись…
- Да, да... Как же, помню!
- Ты сказал... Ты сказал... что Джейк в отпуске...
- Да... Конечно!
- Скажи... Что ты имел ввиду?.. О каком отпуске ты сегодня говорил?
Несколько секунд молчания.
- Ахх... Вот оно что!.. Фу ты, Боже!.. Дарри… Я, кажется, начинаю понимать... Я не о том отпуске, который даётся на заслуженные три недели, нет!
- Нет?
- Нет!.. Нет, Дарри, нет! Теперь-то я понимаю, отчего ты так странно отреагировала...
- Но ты сказал… Сказал, что думал, что я знаю?.. О чем я должна была знать?..
- Ну... Просто... Понимаешь, моя Молли, например, в курсе этого нашего сленга... Вот я и подумал, дурачина, вдруг Джейк тебя тоже просветил!.. Н-да... Это моя вина, Дарри. Извини, что заставил тебя понервничать!.. Конечно, Джейк ни в каком не отпуске, просто отлучался сегодня по поручению, вот и всё!..
Он замолчал, ожидая моей реакции. Я тоже молчала.
- Дарри?.. - повторил Мэтт.
Я протянула телефон Джейку.
- Мэтт, дружище!.. - заговорил тот в трубку с дружеским упрёком. - Ты что же творишь, а? Чуть с женой меня не рассорил!..
Разговаривая с Мэттом, он вышел из кухни. Его смеющийся голос раздавался теперь в холле.
«В отпуске... Уже несколько дней как… Я думал, ты знаешь...» - звучал у меня в голове дневной голос Мэтта. И я понимала, что они сейчас врут. Оба врут. Словно сговорились заранее.

***

На следующий день мне пришло от него сообщение: отправляют в командировку, на две недели. Срочно. «Домой заехать не успею, сразу на самолёт» - писал он.
Я поставила лайк и осталась сидеть на кухне, одна, без движения. В голове было пусто. Ни мысли, ни чувства. Ничего. Я сидела и мне постепенно стало казаться, что я сливаюсь с пустотой дома. Хотелось бы сказать «нашего», но вдруг поняла, ощутила, что этот дом в какой-то момент перестал быть нашим. Он стал просто домом, в котором каждый жил теперь сам по себе, отдельно от других.
Итак, судьба предоставляла мне целых две недели одиночества. Зачем? Для чего? Что она хотела мне этим сказать? Дать возможность соскучиться по мужу? Разобраться в своих чувствах? Я и правда уже не знала, люблю ли я его или нет. Было стойкое ощущение, что он лжёт. Каждым словом, каждым взглядом, каждым жестом.
И, кажется, постепенно зрело и крепло желание вывести его на чистую воду. Опять же, зачем? Я не хочу с ним больше жить? Я его больше не люблю? Признаюсь, я совсем не была в этом так уверена. Иначе разве меня это так мучило бы сейчас?..
Захотелось вдруг поговорить с ним, услышать его такой родной голос! Ведь целых две недели я не увижу его! Я должна была сказать ему, как сильно я его люблю, как сильно буду скучать!..
Я набрала его номер. Опять не доступен. Но меня почему-то так и подзуживало. Набрала номер его секретаря. Через несколько секунд раздался вежливый женский голос:
- Алло!
- Здравствуйте... Это офис мистера Уэйтинга?
- Да.
- Будьте добры... Скажите, пожалуйста... а... мистер Уэйтинг ещё у себя? Он ещё не уехал в командировку?
- Сейчас, минуточку, - с готовностью попросил голос.
«Минуточка» показалась мне вечностью. Кажется, я даже слышала удары собственного сердца.
- Алло, вы слушаете? - продолжал медленно пытать меня вежливый голос.
- Да, да!.. - чуть не крикнула я. Да позовите же его скорее!..
- К сожалению, сейчас мистера Уэйтинга нет на месте. Он в отпуске до тридцатого октября. Но его заменяет мистер Мэтт Питерсон. Может, он сможет вам помочь? Вы по какому вопросу?
- Спасибо... - машинально прошелестела я и отключилась.

***

И вот... Я держу их в своих дрожащих руках. Эти жуткие фотографии вместе с отчётом агентства «Недремлющее око». Эти беспощадные доказательства его измены. Эта жутко смазливая блондинка... с её томными голубыми глазами... с её развратной улыбкой... и, наверное, куриными мозгами... с её отвратительно пышными сиськами и соблазнительной задницей!.. И он... Там же... С ней... Ну, вы поняли.
Понятно было и то, почему он именно с ней, с этой женщиной. Она была живым воплощением секса экстра-класса. И её тело, и эта нескрываемая готовность на всё. Живым воплощением того, чего он не мог получить от меня, панически боящейся любой близости при воспоминании об операции и гинекологическом ложе.
Зачем я туда обратилась, в это агентство? Не знаю. Помню, что не размышляла, просто поддалась импульсу. Ощущению, что больше так не могу, что с меня хватит. Жить в состоянии лжи и неопределённости было очень мучительно. Что будет после этого я не знала, и мне было плевать. Мне хотелось посмотреть в его глаза, когда я покажу ему эти доказательства.
И, конечно, что я хотела, то и получила: в его глазах бурлила ненависть. Ко мне. Ненависть, грозящая выплеснуться мне прямо в лицо и обжечь его точно серной кислотой.
- Ты не лучше моей матери!.. - орал он, бессильный на этот раз соврать что-то правдоподобное. Типа «отпуска» как отъезда по поручению шефа на несколько часов. - Так же любишь доминировать и держать на контроле!.. Все вы считаете мужей своей собственностью... Что? Я должен что-то ещё объяснять?.. Неужели и так не ясно?.. Я по твоей милости чуть простатит не заработал!.. Потому что ты отказалась спать со мной!.. А я - мужчина!.. Я - живой человек, а не святой дух!.. Мне физиологически необходима женщина! Можешь ты это понять?.. Грёбаная интеллектуалка!.. Да ты, если хочешь знать, первая мне изменила!.. С этим своим Дримсом... Уткнёшься вечно в компьютер, в свою диссертацию - и нет тебя!.. Тело твоё дома, а душа вечно где-то не здесь... Где ты, Дарри? Тебя нет!.. Я тебе давно уже стал не нужен!.. Разве не так?.. Мне стало холодно возле тебя... Холодно и страшно, что теперь так будет всю жизнь, и я ничего не смогу с этим поделать!.. И вот тут-то и появилась Луиза Коплтон!.. Не знаю даже, как это случилось... Но рядом с ней мне стало теплее... Страх ушёл, потому что я почувствовал себя нужным!.. Наверное, меня это не оправдывает, но ты не хотела ничего менять!.. Не хотела ходить к психотерапевту... Вспомни! Ты ничего уже не хотела, как будто тебе не тридцать лет, а шестьдесят... или даже семьдесят... или больше!.. Я видел: что-то в тебе сломалось, и ты не хотела почему-то это чинить!.. Почему, Дарри? Ты меня разлюбила?.. Почему ты замкнулась на этой своей диссертации, а меня словно бы не существовало?..
Как мне было ему объяснить, что он и правда перестал для меня существовать с того момента, когда лишил меня Лил? Тот Джейк, которого я знала до этого момента, - нежный, понимающий, бережно несущий меня в море, боясь, что обгорит моя белая кожа, - тот Джейк безвозвратно исчез, когда с непреклонностью во взгляде отчеканил мне: «Три месяца, Дарри. Только три месяца. Мы не можем позволить себе терять ни один источник доходов!» Источником доходов - вот чем я стала для него! Источник доходов, а не любимая женщина... И как мне было сказать ему, что психотерапевт предложила мне вытащить всю эту грязь наружу?
- Джейк... - бессильно произнесла я. - Может... может... нам лучше расстаться? Раз ты меня больше не любишь?.. Я не могу так жить... в постоянной лжи... Я уже не знаю, как нам дальше разобраться в наших отношениях... Я устала... Скажи... Ты её любишь?.. Эту женщину?..
- Я с ней отогрелся. Она приняла меня таким, какой я есть: живым, неидеальным, нормальным мужиком.
- Одним словом... то, что ты оказался просто похотливым самцом, ищущим случки с самкой, пришлось ей на руку!.. Потому что твоя собственная жена заболела и теперь её не используешь! Всё, она не нужна!.. Отработанный материал!.. Вот так же ты отнёсся ко мне и когда запретил мне сидеть с Лил! Не как к человеку, а как к бессловесной овечке, которая не имеет права вякать что-то против, а должна покорно исполнять волю хозяина!.. Я возненавидела тебя в тот момент!.. Я и сейчас, вспоминая это, ненавижу тебя! Ты, Джейк, потребитель!.. Причём пожизненный. Нам лучше расстаться!
Он выслушал всё это с саркастической усмешкой, а под конец издевательски зааплодировал:
- Браво, Дарри, браво!.. Я так и думал, что все эти разговоры про самопожертвование в браке, про преданность вопреки, всё это был лишь трёп!.. Трёп самовлюблённой дуры, наивно полагавшей, что она способна на подвиг, к которому так страстно призывала своих глупых студентов!.. И я тоже такой же дурак, потому что купился на это!.. Или твоё тщеславие ущемлено тем, что меня спас кто-то другой, а не ты?..
-  Спас?.. Кто?.. Эта женщина?.. О Боже, Джейк!.. Она тебя не спасла!.. Она лишь довершила твоё падение!..
- А кто его начал, Дарри? Не ты?
- Охх… Ну, естественно!.. Кто же ещё?.. Кто же ещё всегда виноват у мужчины, если не женщина? Типичный Адам, сваливший всю вину за грехопадение на Еву!.. «Зачем ты ел от Дерева Познания Добра и Зла? - Жена, которую Ты дал мне, дала мне плод, и я его ел!..» Ну, естественно!.. Интересно, все мужики такие трусы?..
- Всё, хватит!.. Надоела!..
- Естественно!.. Чем взять ответственность на себя...
- Закрой рот!..
По ушам точно ударил стук громко захлопнувшейся двери.

***

От развода Джейк категорически отказался, сославшись на то, что не может бросить Лил.
Целую неделю мы друг с другом не разговаривали. Я даже не знаю, переживала ли я из-за его измены или не очень: ведь, по идее, я должна была это предвидеть. У нас довольно давно не было близости. Где-то в глубине души я, наверное, была к этому даже готова, и всё же мне было больно. Мне упорно хотелось верить, что Джейк, несмотря ни на что, не предаст меня, что он не такой, как другие: как мой дед, бросивший бабушку из-за её болезни; как покойный друг Джейка, про которого он рассказывал...
Через несколько дней я позвонила Сечеру и сказала, что хочу вернуться на работу. Насмешливые лица моих студентов, отвергающих Дримса, казались мне теперь раем по сравнению с тем, что творилось в моей семье и в моей душе. Кстати, о Дримсе!.. «...То, что происходит с героями Дримса в конце - так называемое перерождение души - никогда не происходило с самим Дримсом в жизни! Он был женат четыре раза и каждый раз бросал своих жён, уходил от них. Вот как он сам решал проблемы кризиса! Он попросту сбегал! И после этого вы хотите, чтобы мы поверили ему?..» - прозвучали у меня в памяти пламенные в своей убеждённости слова Рэтта Риджита.
Как же, как же!.. Славный, умный Рэтт!.. Как он прав! Прежде, чем браться за исследование романа Дримса, мне следовало ознакомиться с его биографией. Но меня так потрясла история, описанная Дримсом, что кроме неё я больше ни о чем не могла думать. Непростительная оплошность! Минус мне, как исследователю. А Дримс... Дримс - великий обманщик!
Где там эта моя диссертация? Эти научно сфабрикованные дифирамбы тому, чего, наверное, не существует... Дифирамбы чрезмерно впечатлительной дуры!..
Я взлетаю по лестнице на второй этаж, распахиваю дверь в свой кабинет и подхожу к столу. Вот она, эта красная папка... Мне начинает казаться, что она впитала мои пот, кровь и слезы. Я её открываю. Хватаю первую попавшуюся под руку ручку и яростно ставлю крест на первой странице. Переворачиваю, делаю то же самое на второй. Потом на третьей. И так дальше. Сейчас… Сейчас с этим заблуждением будет покончено!
Как одержимая я, сжав зубы, перечёркивала крестами страницу за страницей, яростно разрывая некоторые листы острой ручкой. Если это никому не нужно, то зачем это мне?!.. Всё бесполезно!.. Всё тщетно...
Дойдя до последней страницы, я почувствовала огромное опустошение и остановилась.
Потом... Не знаю, что на меня нашло. Может быть, я представила себе того же Дримса изменяющим своим жёнам в реальности, когда их отношения сходили на нет. Представила и подумала, что вся эта история, описанная в романе, - всего лишь насмешка над читателем. Словно подспудное желание сказать: «Попытайтесь. Может, у вас получится». Но только потом я снова схватила ручку и зачем-то на последней странице нарисовала огромный пенис. И подписала: «Всё тщетно! Vanitas vanitatis». 

***

За окном мелькают поля, деревенские пейзажи, леса. Я возвращаюсь домой. Еду на поезде. Это мой любимый способ путешествовать. В самолёте мало того, что тесно, во время взлёта и посадки начинает тошнить, так ещё и за окном ничего, кроме однообразных облаков, не увидишь. В автобусе увидеть за окном можно много интересного, как и в поезде, но там вынужден постоянно находиться в одном положении: ни встать, ни подвигаться. Поезд же, по-моему, дарит все удовольствия, которые только может желать пассажир: и передвижение во время поездки, и прекрасные виды за окном, и чай-кофе от любезных проводниц, и неожиданных попутчиков, которые вдруг могут оказаться очень интересными людьми! Поэтому ехать туда и обратно я предпочла поездом.
Возвращалась я со стажировки, которую меня обязали пройти в университете, так как я отказалась от защиты и не закончила аспирантуру.
Сечер никак не мог прийти в себя от неожиданности, узнав, что я прерываю свои дальнейшие исследования по Дримсу и вообще отказываюсь от занятий наукой.
- Я пришла к выводу, что мне лучше просто преподавать, - сказала я ему.
- Дарри, как?! И это после такой увлечённости Дримсом?..
Меня передёрнуло при упоминании этого имени.
- Профессор, я прошу вас... Если... если я не подхожу кафедре в качестве простого преподавателя... без регалий... то вы так и скажите... Я готова даже... уволиться… Если так надо....
- Да что вы, Дарри! Дело совсем не в этом... Просто я подумал... каково вам будет?.. Без вашего дела?.. Вы - натура страстная, вам нужно чем-то серьёзно увлечься. Что-то, может быть, случилось?
Я помотала головой, не в силах даже ответить, боясь, что мой голос меня выдаст. Его доброта действовала на нервы. Я сцепила зубы, чтобы не расплакаться.
- Ну хорошо, - мягко закончил он этот взрывоопасный разговор. - Я доложу Совету и буду, конечно, активно рекомендовать вашу кандидатуру на должность преподавателя.
Сечер сдержал слово. Совет меня одобрил с условием, что я обязательно пройду стажировку на подтверждение моего профессионального уровня.
И вот я возвращаюсь домой. Домой...
В голове - блаженное состояние покоя и безразличия. Поезд уносит меня из одного географического пункта в другой, и я подчиняюсь его механической силе, чувствуя приятное умиротворение от выпавшей возможности просто ничего не делать. Просто наслаждаться видами за окном, принесённом проводницей чаем и временным забытьем о чём-то, что меня ждёт там, у себя. О чём-то знакомом и, в то же время, неизвестном, что будоражит и пугает одновременно.
Поезд замедляет ход. Очередная станция. Мне ехать ещё два часа. Откидываю голову назад, прислонившись к стене, и закрываю глаза.
Раздавшийся в дверь купе несмелый стук заставил меня вздрогнуть.
- Да-да! - с готовностью отзываюсь, поправляя зачем-то блузку. - Войдите...
Дверца отъезжает в сторону. В проёме - стройный женский силуэт с небольшим рюкзачком за плечами.
- Можно?
Тоненький, несмелый голос. Как будто девушка лет двадцати.
Она входит, и я вижу женщину примерно моих лет, в летних джинсах и белом облегающем топе. Светлые волосы забраны сзади в аккуратный пучок, из которого до плеч спускается светлая прядь довольно густых волос с завивающимся концом. У висков - весёлые, легкомысленно вьющиеся колечки.
Приветливый взгляд синих глаз.
- Здравствуйте! Мы, получается, соседи... У меня билет в это же купе.
Я вежливо киваю в ответ и вдруг... словно холодею внутри. Кого она мне напоминает?.. Нет!.. Не может быть... Я, наверное, ошиблась... Но...
Перед моими глазами мелькают... Они... Те самые безобразные фотографии... С Джейком и... этой... как там её?.. Лайла?.. Лиза?.. Луиза! Луиза Ко... Ком... Коп... Коплтон… Да, Коплтон!..
Пока она что-то весело щебечет, я пристально разглядываю её. Неужели это она? Преодолевая внутреннюю боль и отвращение, пытаюсь припомнить подробнее черты той… что на фото. Перед глазами только белокурые волосы и манящая голубизна широко раскрытых глаз. Наглых, смеющихся. Развратная, многообещающая улыбка. У этой - нет. Вроде черты лица похожи, но... не она. Или...
- Я - Тереза, - всё так же весело представляется она. - Можно просто Терри.
Я облегчённо вздохнула.
- Дарина, - представляюсь в ответ. - Можно просто Дарри.
Ну и шутит же Природа шутки с некоторыми людьми! Зачем-то плодит двойников. Надо же, какое сходство! Точно сёстры... Или, может, мне только кажется?..
-  Очень приятно! - радуется Терри. - Вы знаете, я так люблю ездить поездом! Самолёт - не мой вид транспорта. Мало того, что при взлёте и посадке тошнит и уши закладывает, так ещё и за окном ничего не увидишь, кроме скучных облаков. В автобусе постоянно зажат между стенкой и пассажиром на соседнем месте. То ли дело в поезде! Свободно передвигаешься, можно даже с чашечкой чая в руках, любуешься видами за окном! Кроме того, что я больше всего люблю, так это то, что здесь можно неожиданно встретить интересного попутчика! В самолётах и автобусах таких неожиданностей уже не будет до конца пути, а здесь... Как вы думаете?
- Просто удивительно! Я как будто слышу саму себя.
- Ну вот! - снова обрадовалась она. - У нас уже обнаружилось что-то родственное! А то я, было, думала, что придётся всю дорогу спасаться книжкой! Нет, книжка, конечно, интересная, но всё равно ни в какое сравнение с человеческим общением...
- Ну да, - безразлично заметила я, просто чтобы что-то сказать. - И что же вы читаете?
Она достала книгу из рюкзака и показала мне. Это был Дримс «Где ты, счастье моё?»
Я судорожно сглотнула. Наверное, в нашей жизни, всё же, есть что-то фатальное. Например, вещи или люди, постоянно встречающиеся нам на пути несмотря на наши попытки отмахнуться от них, забыть их, а потому играющие в нашей судьбе своего рода знаковую, ведущую роль. Или, может, это, всё-таки, просто случайности?
- Ну и как? - спросила я, пересиливая себя, опять же для приличия: не выдать никакой реакции мне всё же казалось невежливым. - Интересно?
- В общем, да. И актуально. Тема на все времена.
- А финал? Вы верите в такой финал? Он не показался вам надуманным?
-  Он показался мне мотивирующим. Побуждающим к нравственному совершенствованию. Любое художественное произведение несёт в себе элемент надуманности, если уж на то пошло. На то это и художественная литература! Она не обязана копировать реальность точь-в-точь, она отражает мировоззрение автора. А уж согласиться с автором или нет - это уже дело читателя.
- Пожалуй... Скажите, кто вы? Вы... вы как-то связаны с литературой?
- Нет, -  мило улыбнулась она. -  Закончила педагогический колледж и работаю бебиситтером. То есть... работала. Сейчас снова в поиске. Приеду в Фейтингтон и сразу заявлюсь в агентство по найму.
- О... Понятно. А... если не секрет... где вы будете жить?
- Ну... для начала остановлюсь в гостинице... Потом планирую снимать небольшую квартирку... Однокомнатную, конечно! Средства пока есть, а там буду зарабатывать.
- Да... Понятно. А... что вас заставило покинуть прежнее место? Это ничего, что я спрашиваю?
- Нет, нет, что вы! - рассмеялась она непринуждённо. - Наоборот, я люблю рассказывать о себе. Видите ли, дело в том, что я недавно рассталась с мужчиной, с которым была в отношениях три года...
- Охх... Извините!..
- Да нет, ничего! Это уже всё пережито и отпущено. Ещё даже при совместной жизни...
- Вот как?
- Да... Понимаете... по-настоящему мы никогда не были вместе... Я имею ввиду не физическую близость. Здесь как раз всё было окей! Но... у меня было впечатление, что... что это единственное, что ему от меня нужно... Он никогда не пытался понять меня как человека, как личность... Чем я живу, чего хочу, от чего смеюсь или плачу... Никогда не говорил со мной по душам... Не знаю, может, я хотела несбыточного? Но ему было плевать на всё, кроме секса, а меня это забавляло только вначале. Потом стало тревожить и, наконец, угнетать. Тело - вот, что ему было нужно! С таким же успехом он мог жить с резиновой куклой... Всё больше мне стало казаться, что он ведёт себя как... как...
- Потребитель?
- Да! Именно так. Как потребитель. Потребляет мою молодость, красоту, а взамен оставляет совершенно опустошённой. Понимаете?
Я кивнула.
- От одиночества я стала увлекаться книгами. Они хотя бы разговаривали со мной! И ничего не требовали взамен: ни секса, ни сытного ужина. И представляете? Он ревновал меня к книгам! К тому же Дримсу!.. Говорил, что я маюсь дурью, зачем-то забиваю себе голову всякой книжной ерундой, строю из себя интеллектуалку... Начал обесценивать всё, что мне нравилось. Ему нужна была прежняя я - ничем не интересующаяся, кроме секса, а я такой уже быть не могла. Читать и размышлять - это было круто, и я уже не могла без этого! Скорее, я обошлась бы без своего партнёра... А тут ещё и на работе началась полоса невезения: придирки от хозяйки, заигрывания хозяина... Ну, я и подумала, что, видимо, всё одно к одному... Надо что-то менять! Собралась и поехала. Вот, собственно, и всё.
Я восхищённо молчала, поражённая силой её духа: она, такая беззащитная, такая хрупкая, без поддержки, совсем одна, не побоялась круто изменить свою жизнь. Кстати, насчёт поддержки...
- А... Скажите, Терри...
- Может, перейдем на «ты»? А, Дарри? По-моему, у нас с вами немало общего, и мы могли бы стать подругами?..
- Да… Хорошо! Скажи, а твои родители... Они...  живы?.. Могли бы они как-то поддержать тебя?
- О да! Моя мама жива, у отца давно другая семья...
- Охх… Извини!..
- Да нет, ничего!.. Это дела давние. Но маме я не решусь ничего рассказать из того, что со мной происходит. Просто я её слишком хорошо знаю... Ей трудно принимать мою реальность. Я представляю, как она мне скажет в ответ: «А я же тебя предупреждала!» Она-то моего парня всегда терпеть не могла!.. И я снова буду чувствовать себя дурой...
Я опять поразилась сходству наших судеб. В моих ушах так и зазвучали слова матери, окрашенные тревожным недовольством: «У меня дурное предчувствие, Дарри! Как давно ты его знаешь?» Моя мать тоже всегда давала мне почувствовать мою умственную ущербность.
У меня вдруг мелькнула шальная мысль. Джейк как раз написал мне на днях, что сегодня уезжает в очередную недельную «командировку». И дома, кроме меня и Лил, никого не будет.
- Послушай, Терри!.. Я вот подумала, а зачем тебе тратиться на дорогую гостиницу, тем более не известно ещё, скоро ли ты устроишься на постоянную работу, которая тебе подойдёт? Если хочешь, могу предложить тебе пожить пока у меня. Денег я не возьму. Поживи, пока не устроишься. Мужа дома не будет целую неделю. Только я с дочкой. Ей скоро четыре года. Может, как раз за неделю-другую ты что-нибудь и подыщешь?.. Как тебе?
Она как будто несколько растерялась:
- Я даже не знаю, Дарри... А... это будет удобно?..
- Кому? Мне так очень даже! Хотя бы будет не так одиноко. Говорю же, муж часто отсутствует по работе... А Лил ещё слишком мала, с ней не поговоришь обо всём. Так что... Если хочешь...
Она как будто почувствовала облегчение и признательно улыбнулась: видимо, в средствах она была всё-таки ограничена.

***

Когда мы подъезжали к Фейтингтону, Терри на телефон пришло сообщение от агентства бебиситтеров, в которое она ещё до поездки отправляла своё резюме. В сообщении говорилось, что некая семья нуждается в няне, и, если Терри желает, она может прямо сегодня поехать к ним и поговорить об условиях. Агентство высылало ей адрес и контактный телефон. Поскольку день был в самом разгаре, Терри набрала указанный номер и договорилась о встрече. Мы с ней условились, что, если ей там не понравится, она приедет ко мне, предварительно позвонив. Мы обменялись номерами и обе остались довольны сложившимся раскладом.
Едва мы выбрались из вагона, как Терри, махнув мне на прощанье, тут же кинулась к стоявшим неподалёку такси, впорхнула в одно из них и умчалась на всех парусах. Видимо, боялась опоздать.
На меня навалилось знакомое чувство пустоты и сдавливающей горло тоски. Я весьма неплохо провела время в поездке, пообщавшись с приятным и, как оказалось, близким по духу человеком. Но всё хорошее когда-то заканчивается, оставляя после себя вот это ощущение пустоты и холода.
Ну, что ж... Надо возвращаться к своей привычной жизни. Сегодня вечером заберу из сада Лил, а завтра с утра впрягусь в работу. Снова университет, студенты, лекции, семинары... Просто занятия и всё! Никакой научной работы. Буду ждать Джейка из командировки. Если Терри не позвонит, то надо будет мне самой ей позвонить, узнать, как у неё всё сложилось. Только бы ей, наконец, повезло!..
Добравшись до дома, я первым делом разобрала дорожный рюкзак, отправив использованные вещи в стирку. Приняла душ. Облачившись в лёгкий халатик, спустилась в кухню обследовать холодильник на предмет перекуса. Там я нашла несколько яиц, неполную упаковку с молоком, небольшой кусок копчёной колбасы, полпачки сливочного масла и всё. Заглянула в хлебницу: небольшой кусок батона… Типичный набор холостяка, либо мужчины, чья жена в отъезде, а готовить ему самому некогда, да и неохота. Интересно, где он питался, пока меня не было?.. У матери? В кафе? Или... там?.. Неважно. Какая разница!..
Я решила перекусить в кафе через дорогу. Быстро обсушив волосы и одевшись, я вышла. Но когда я прошла через сад и готова была уже открыть калитку, запиликал мобильник. Звонила Терри!
- Привет, Дарри! - раздался её весёлый голосок. - Представляешь, всё устроилось наилучшим образом!.. Меня взяли бебиситтером с гибким графиком! Платить будут хорошо, вызывать только по мере надобности. Мы обо всём договорились. Думаю, я смогу позволить себе небольшую квартирку! Здорово, правда?!.. Сегодня я должна буду прийти к ним вечером и посидеть с ребёнком до полуночи: родители уходят на вечеринку и вернутся поздно. А сейчас у меня свободное время. Часов до пяти. Потом должна буду приехать, пораньше, чтобы ребёнок успел ко мне привыкнуть.
- О, это и правда круто, Терри!.. Я так за тебя рада!.. А знаешь, я сейчас как раз иду в кафе, думала там пообедать. Но раз ты свободна, давай, я куплю еды, а ты приезжай ко мне! Примешь душ, пообедаем вместе в тишине и покое, отдохнешь!..
- О, Дарри! Ты просто чудо!.. Не представляешь, с каким удовольствием я приняла бы сейчас душ!
- Представляю, - засмеялась я. У меня возникло заманчивое ощущение, будто я опекаю младшую сестрёнку. Роль старшей сестры мне определённо нравилась.
Я купила картошку фри с сырным и кисло-сладким соусом, наггетсы, пару бургеров, овощных салатов. В местном маркете запаслась хлебом и большой коробкой сока. Чай-кофе дома, слава богу, были. Оставшиеся в холодильнике колбасу и яйца тоже можно было задействовать: вдруг Терри захочет яичницу? Или бутерброды с колбасой?
Где-то через час зазвонил телефон.
- Дарри, это я! - раздался её весёлый голос. - Стою у вашей калитки.
Я побежала открывать. Она вошла всё с тем же своим рюкзаком. Мы обнялись, как будто долго не виделись.
- Ух ты! - восхищённо оглянулась она. - Какой у вас сад! Просто чудо! Только в таком саду, среди такой красоты человек и может быть счастлив, а?
Я не смогла сдержать вздох.
- Да, наверное... Заходи в дом! Посмотришь и его.
- Ага! - с готовностью подхватилась Терри.
Я помогла ей снять рюкзак, едва мы вошли в холл. Терри словно не чувствовала усталости, словно не провела несколько утомительных часов в поездке, словно не выдерживала вступительной и волнующей беседы с работодателями. Она с увлечением ходила за мной, пока я показывала ей дом.
- Здорово! - заключила она. - Вот бы и мне со временем обосноваться в таком или похожем!..
Я снова вздохнула и пригласила её на кухню.
- Или ты хочешь сначала принять душ?
- Пожалуй! - согласилась Терри. - Сначала душ. Это освежит и поднимет аппетит!
На кухне Терри ела исключительно салаты. Между делом она всё так же весело поинтересовалась:
- Дарри, а что ты обычно делаешь в рабочем кабинете? Я видела, там какие-то бумаги, папка...
- Да... ничего особенного!.. Так... Раньше диссертацию писала... Сейчас ничего. С этим покончено.
- Диссертацию?!.. Ух ты, как круто-серьезно звучит!.. А... почему покончено?
- Да... долго объяснять... Не хочется пока. Давай в следующий раз, окей?
- А что за диссертация? О чем? Или это тоже больная тема?
- Ну... как тебе сказать? Не то чтобы очень... Кстати, о Дримсе. Его повести, которую ты сейчас читаешь...
- Реально?!.. Дарри, это же реально круто! И, наверное, жутко интересно? Расскажи, прошу тебя!..
Её непосредственность, почти детская, подкупала и словно забирала всю ту боль, которую мне пришлось претерпеть в университете за мои планы относительно Дримса и его повести, и которую я до сих пор носила в себе.
Я ей всё рассказала.
- Дарри!.. Очередной раз повторю, хочешь верь, хочешь нет, что это реально круто!.. То, что ты хотела сделать, это... это надо довести до конца. Нельзя бросать!.. Подумаешь, студенты не приняли!.. Да что они ещё понимают?!.. Кроме того, Дримс писал эту историю не с себя и не со своих отношений с жёнами... Он писал её со своих родителей. Так что... такое возможно и в реальности!.. Если это единственное, что их волнует!..
- Что?!.. Терри... Терри, нет!.. Не может быть!.. Ты... ты правду говоришь?.. Откуда у тебя эта информация? Ну, про родителей?..
- Я читала в одном из его интервью. Его как раз там спрашивали о предыстории повести.
- Значит... значит... это не просто мечта? В основе, всё-таки, реальная история?
- Ну конечно! И можешь сказать это своим студентам. Как контраргумент.
- Да! Спасибо, Терри, спасибо! А ... как называлось интервью? И… в каком источнике? Где его можно прочитать?
- Я поищу и кину тебе ссылку.
- Спасибо!
Настроение у меня резко поднялось, и я уже смеялась с ней вместе.
- Дарри!..
Внезапный голос Джейка заставил меня тут же умолкнуть. Открыв рот, я обернулась. Он стоял на пороге кухни, с дорожной сумкой в одной руке, держась за дверной косяк другой. И… смотрел на меня не отрываясь. В его взгляде застыло изумление, смешанное с ужасом.
- Джейк?.. - пролепетала я, тоже вдруг испугавшись чего-то. - А... откуда ты?.. Ты же должен лететь в командировку... Ты... ты мне писал... Разве нет?..
- Я её отменил... Попросил заменить меня... Дарри... с кем ты разговаривала сейчас?..
- А... Ой, да!.. Разреши представить тебе... Это...
Я оборачиваюсь к Терри. Напротив меня - пустота. Я одна. Одна за столом с разложенной закуской на двух человек.
- Терри!.. - зову я её. - Терри!.. Да куда же она делась?.. Наверное, ушла отдохнуть... Терри!.. Сейчас я её позову...
Я поднимаюсь, чтобы пойти поискать её в комнатах. Джейк загораживает мне выход из кухни.
- Дарри...
Его голос звучит пугающе странно.
- Дарри... В доме никого нет.
- Нет?!..
- Нет. Что с тобой, Дарри?..

***

Я знаю, он приставил к саду этого хмурого старика, чтобы следить за мной. Я имею ввиду мистера Компса. Нашего садовника. Раньше у нас не было садовников. Никогда. А теперь появился.
- Сад требует умелых рук, - сказал Джейк. Снова как отчеканил. Он всегда чеканит слова, когда не хочет, чтобы с ним спорили. Он, по-моему, вообще не выносит споров. Странно, что он женился на мне. Хотя его интерес ко мне начался именно со спора, с несогласия. С Дримса, чёрт бы его побрал!.. По иронии судьбы, этот самый Дримс, которого Джейк так возненавидел с самого начала, и свёл нас!..
А, впрочем, бог с ним, с Дримсом!.. Так вот, о Джейке. Я совсем недавно случайно услышала обрывок его разговора с кем-то по телефону:
- ... Да, да... Принимает, как вы прописали... Да... Ну, что сказать?.. Симптомы шизофрении пропали, зато теперь мания преследования... Обвиняет меня, что я нанял садовника специально, чтобы следить за ней, когда меня нет дома. Что?.. Нет... Нет, конечно... Хотя… я и попросил мистера Компса... Он работает у нас как раз в те часы, когда я на работе... Ну, понимаете... я не уверен, что симптомы не возобновятся!.. А если её снова накроет, когда никого не будет рядом?..
Дальше я не стала слушать. Мне стало понятно: он разговаривал с моим психиатром. Мистером Соулсейвером.
В тот памятный день, когда он неожиданно вернулся из несостоявшейся командировки, и когда меня, точно испугавшись его возвращения, так внезапно покинула Терри, которой, как выяснилось, никогда в моей жизни на самом деле не было, в тот день я поняла, что больна. Окончательно и бесповоротно.
Помню, как я его умоляла, когда он мне заявил, что дома никого, кроме нас с ним, нет:
- Джейк!.. Не может быть… Мы же ехали вместе...  в поезде... Мы разговаривали... Мы обменялись с ней телефонами...
Я кидаюсь к своему мобильнику, ищу её номер... Вот же он!.. Под именем Терри какой-то странный набор цифр, но я звоню по нему. Ведь она же звонила мне именно с этого номера!..
- Вы набрали несуществующий номер, - спокойно информирует меня автоответчик своим неживым голосом.
- Дарри! - сдержанный голос Джейка отрезвляет меня. - Дарри, успокойся. Скажи... скажи, кроме тебя её ещё кто-нибудь видел?.. С ней кто-нибудь разговаривал?.. Кроме тебя?..
- Джейк!..
Меня начинает трясти. Становится страшно.
- Джейк... ты что, хочешь сказать, что я - сумасшедшая?.. Что она мне просто показалась?.. Джейк!..
Он молчал, а во взгляде его я прочла какое-то, как мне показалось, сочувствие, смешанное с лёгкой брезгливостью. Как будто я была заразная. Видимо, он что-то такое прочёл на моём лице, потому что тут же убрал это выражение брезгливости и, разгладив лицо до спокойно-заботливого выражения, прижал меня к себе. Поглаживая меня по вздрагивающим плечам, он тихо повторял:
- Всё, всё... Ничего не бойся, детка... Всё будет хорошо... Я люблю тебя... Ничего не бойся!..
Мне стало ещё страшнее.
- Джейк... Не бросай меня...
- Не брошу.
Дальше был кабинет психиатра. Мистера Соулсейвера, которого Джейк нашёл по отзывам в интернете, как лучшего в городе специалиста по психиатрии.
Он и правда был хорош, мистер Соулсейвер. Высокий худощавый мужчина в очках и с выбритой головой. Его спокойный взгляд из-под поблескивавших очков внушал доверие. Может, ещё и потому, что он был мужчиной?.. Если мой предыдущий психотерапевт была женщиной, то мне казалось, что мои откровения с ней по поводу меня и Джейка выглядели бы всё равно как две женщины сидят друг напротив друга и сплетничают о семейной жизни одной из них. Если же психотерапевт – мужчина, то на него смотришь некоторым образом как на духовника. Кроме того, психотерапевт-женщина могла неосознанно принять мою сторону. Повинуясь рефлексу гендерной солидарности. Психотерапевт-мужчина, скорее всего, примет сторону Джейка и популярно объяснит незадачливой жене, в чём был её серьёзный просчёт как женщины. А мне это было необходимо, чтобы хоть кто-то приоткрыл завесу на загадки мужского поведения.
Но Соулсейвер не принял ни сторону Джейка, ни мою. Во всяком случае, внешне он к моим откровениям остался совершенно безучастным. Меня это даже как-то обидело. Я к нему с таким доверием, как к врачу, а он...
Мне и Джейку он выдал следующее:
- Пока сложно сказать что-то определённое. Нужна длительная психотерапия. А чтобы симптом нам не мешал, вот... - он протянул Джейку рецепт. - Принимать по одной таблетке утром и вечером после еды.
Я принимала. Добросовестно. От работы в университете Соулсейвер рекомендовал пока воздержаться, как и вообще от любой умственной работы, от любого психоэмоционального напряжения. Поэтому мне пришлось уволиться. Позднее я поняла, что это было правильно: от препарата, прописанного мне Соулсейвером, меня постоянно клонило в сон, иногда кружилась голова, начались проблемы с памятью, я забывала буквально всё, иногда могла потерять ориентацию в пространстве. Было решено, что на время лечения я по возможности не буду покидать дом. Гулять мне было разрешено только по саду. А там... этот… садовник... мистер Компс. С его хмурым лицом и будто просвечивающим тебя насквозь взглядом. Теперь-то я знаю: он приглашён сюда не просто так. Он - мой сторож. Он отвечает перед Джейком за каждый мой шаг, пока Джейка нет дома. Он приставлен следить за мной, как за маленькой, как за блаженной... Дабы я, в припадке безумия, как-нибудь себе не навредила!..

***

Я лежу в кровати в нашей с Джейком спальне. Уже довольно поздно, около одиннадцати, но Джейка дома нет. Он позвонил и сказал, что сегодня заедет к матери вместе с Лил.
Мне пришлось ужинать совсем одной. Я приняла свою таблетку и теперь, расслабленная, лежу, распластавшись, и, кажется, вот-вот засну.
- Дарри... - вдруг слышу словно во сне.
Поворачиваю голову. Рядом смутно различаю сквозь смежающиеся веки сидящую на краешке кровати Терри... Терри?!.. Но... как же так?.. Ведь она… Ведь её... её же... не существует?!..
Я пытаюсь закрыть глаза и отвернуться. Заснуть! Не видеть!.. Этого нет...
- Дарри... - повторяет она настойчивее. - Привет!
Снова этот весёлый голос. Чего она от меня хочет?..
- Дарри!.. Ты меня слышишь?
Хороший вопросик!.. Слышу ли я её... Да, хотя это и странно: ведь я принимаю таблетки от симптома, а симптом плевать хотел на все таблетки и вот является снова!..
Она что-то продолжает говорить, а я пытаюсь не слушать, но уснуть уже не могу. Во мне вдруг всплывает воспоминание, и я поддаюсь на провокацию её появления:
- Ты ведь обещала мне между прочим ссылку на интервью с Дримсом, помнишь? А сама исчезла куда-то...
- Конечно, Дарри! - радуется она. - Конечно, я помню. Но мне внезапно позвонили и пришлось срочно убежать. Ты уж извини!..
Она продолжает щебетать, а я думаю о том, что если я могу отдавать себе отчёт в том, что её нет, то, наверное, я смогу и контролировать наше с ней общение.
Слышу, как внизу отпирается входная дверь. Голоса... Голоса Лил и Джейка. Вернулись.
Я делаю Терри знак замолчать.
- Тише! - шепчу я ей. - Вернулись муж и дочка. Не говори ничего при них.
Её миловидное личико вытягивается в испуге, но она замолкает и кивает мне головой.

***

- Я сегодня говорил с доктором Соулсейвером, - начал Джейк как-то за ужином. - Он сказал, что тебе надо увеличить приём твоих таблеток. Вместо двух в день принимать три.
У меня упало сердце.
- Джейк... Я уже и так почти растение… Что же со мной будет, если...
- Но если тебе не становится лучше?
- Не становится? Почему? И если мне не помогают две таблетки, то как помогут три?
- Дарри, бога ради!.. Ты... У тебя участились провалы в сознании и... и в эти периоды... ты... в тебя вселяется другая личность... эта твоя Терри.. и ты... ты ничего потом не помнишь... и это ужасно!.. Войди в моё положение!.. Я не могу больше это терпеть!..
  Я во все глаза смотрела на него. То, что он говорил, не укладывалось у меня в голове. Этого не может быть!.. У меня всё на контроле... И всё-таки вид у него был и правда измученный: лицо бледное, под глазами круги, как после бессонных ночей, взгляд - уставший. Бедный мой Джейк!.. Это он со мной так намучился?
- Джейк… Может, мне лечь в клинику? Под наблюдение доктора Соулсейвера? И ты отдохнешь...
Он поднял на меня взгляд, и мне показалось, в нём мелькнуло что-то вроде благодарности. Но он лишь положил свою большую горячую ладонь на мою руку:
- Мы справимся, детка. Мы справимся. Всё будет хорошо.

***

И вот... Я бегу. Бегу изо всех сил, судорожно хватая ртом воздух. Мимо чьих-то домов. Пробегаю кварталы. Куда именно бегу - не знаю. На руках у меня и моей светлой блузке - кровь!.. Господи, чья это? Моя?.. Чужая?..
Кажется, я... я сделала что-то ужасное!.. Кажется, убила кого-то... Или порезала?.. Боже мой!.. Надеюсь, не до смерти!..
А вокруг - торжество жизни: солнце, искрящее зелень парковых деревьев, птичий щебет, ласковая голубизна неба с редкими изящными облачками, отчего на душе становится ещё омерзительнее. Потому что ты - не в гармонии с этим ослепительно прекрасным миром. Ты бежишь, как затравленный зверь, за которым гонятся тысячи охотников, и вся ослепительная красота мира ничем не может тебе помочь. Даже хуже: своей ослепительностью и гармоничностью она словно кричит тебе вслед о твоей чужеродности; о том, что хоть этот мир и ослепителен, он всё же не для тебя.
Кого?.. Кого я... Кого?.. Нет!.. Нет!.. Я не могла это сделать!..
«- …  убивать нужно не тех двойников, что снаружи, а тех, что внутри...» - всплывает вдруг у меня в памяти откуда-то. Господи, а это ещё что?!.. И зачем?.. А вместе с этими словами перед моими глазами обретает неясные очертания чьё-то лицо... До боли знакомое... Но чье?.. Миловидное... Светлые волосы... Голубые глаза... Глаза... Они какие-то... полные боли и слёз... а ещё страха... беспомощного, почти детского страха... «Не надо!..» - не кричит, а почти шепчет в бессилии это лицо. И эта рука... поднятая ладонью вверх для защиты... Кто эта женщина?.. Почему она на меня так смотрит?.. Разве я делаю что-то плохое?.. О Господи!.. Да у меня же... у меня же в руке... что это?.. что-то острое... Я сжимаю его, и мне больно самой... Кажется, я порезалась... Что-то острое... Я силюсь вспомнить, что это могло быть, и... вспоминаю!.. Осколок зеркала!.. Я поднимаю его зачем-то и... подхожу... подхожу к ней, к этой плачущей женщине... Значит... я всё-таки это сделала?.. Или... Нет, нет!.. Я не хочу помнить!.. Уж лучше безумие, чем помнить такое!..  Любые провалы в сознании, только не трезвая память!..
Я поднимаю измученный взгляд в ласковое голубое небо, словно пытаюсь найти там Бога и воззвать к Нему, умоляя о пощаде, умоляя Его спасти во мне то хорошее, что ещё не погибло, что осталось ещё от моей грешной души. Спасти во мне человека!
- Дарри!.. - послышалось мне вдруг. На бегу я судорожно оборачиваюсь. Сначала ничего не могу разглядеть. Улица не то чтобы полна движения, пешеходов не так уж и много, но их лица мне не знакомы. Я даже не представляю, кто из них мог бы меня окликнуть. И всё же я снова слышу:
- Дарри!..
Оборачиваюсь в другую сторону, в сторону дороги. К тротуару подъезжает... О Боже!.. Да это же... Это... наша машина!.. И из неё, высунувшись наполовину, машет мне рукой Джейк!.. Откуда он взялся?.. Разве он не на работе? Лицо у него мрачное и, кажется, не на шутку встревоженное. Он хочет, чтобы я остановилась. А я... я припустилась дальше ещё быстрее. Почему я его испугалась?.. Ведь это же Джейк... Он хочет мне помочь, разве нет?.. Что за дух противоречия гонит меня от него?..
- Да остановись же!.. Дарри!.. - кажется, уже рычит он мне в спину. Хотя в уличном шуме трудно расслышать нюансы, но, скорее всего, он уже в ярости рычит. Я бы на его месте тоже пришла в ярость.
Что именно я искала, я поняла, когда наконец увидела с другой стороны улицы полицейский участок. Первый, который за всё время, что я бежала, попался мне на глаза.
Перебегая улицу, устремляюсь туда. Надо всё им рассказать... Пусть поедут туда!.. И вызовут скорую помощь!.. Вдруг она ещё жива и ей можно помочь?.. Я ведь так и не смогла вспомнить точно, опустила ли я свою руку с острым осколком и убежала или всё же вонзила ей в шею или ещё куда?.. Я... не помню...
- Дарри, стой!..
Джейк хватает меня за плечи, когда я уже почти у двери в участок и готова её открыть. Меня охватывает паника, я отчаянно пытаюсь вырваться. Он с силой удерживает меня и резко разворачивает к себе.
- Стой же, я тебе говорю!.. Ты куда?.. Зачем?..
Он почти не говорит, а тяжело выдыхает свои слова мне в лицо. Бороться со мной оказалось не так-то просто. Я вглядываюсь в его лицо, и, кажется, страх вдруг оставляет меня: лицо у него измученнее, чем когда-либо. И я понимаю: он не причинит мне зла, он слишком устал для этого.
- Джейк... - во мне внезапно просыпается доверие. - Джейк... Я, кажется... Я... не знаю... Я не помню точно... Но... кажется, я её поранила... А может, и того хуже... Я не знаю, Джейк!.. Я боюсь знать!.. Помоги мне!.. Джейк...
По его лицу я вижу: он знает, о ком речь и, кажется, знает правду...
- Успокойся! - он прижимает меня к себе. - С ней всё в порядке...
- Джейк!.. Это правда?!...
- Да. - он поглаживает меня по плечам, и я успокаиваюсь. Как с ним всё-таки хорошо! - Я только что от неё... Она... жива... Только сильно напугана.
Ну ещё бы! Кто угодно будет напуган, да ещё и не так, если на него замахнуться острым осколком!
- Я едва успокоил её… и уговорил не звонить в полицию. Сказал ей, что ты ложишься в клинику. На лечение.
- Ты пообещал ей, что будешь контролировать каждый мой шаг?
- Да, да…
- Спасибо, Джейк!.. Сделай это обязательно!.. Я не хочу никому причинять вреда, понимаешь, Джейк?..
- Да, да...
- Но иногда я себя не помню... не контролирую... Я словно теряю зрение... временно… и погружаюсь в тьму или какое-то странное сновидение... А пробуждаясь вижу, что натворила нечто невообразимое... такое, что никогда бы не сделала, будь я в своём сознании!.. Джейк... это ужасно, но это... правда… Я больна, Джейк... Мне нужна помощь!..

***

Сегодня я жду Джейка. Вот уже седьмой день, как я нахожусь в клинике доктора Соулсейвера. Он поменял мне препарат, и все эти дни (тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить!)  моё второе я, Терри, не показывается на глаза. Доктор сказал, что препарат новый, но очень действенный. Это хорошо! Значит, должен помочь.
Сегодня я жду Джейка. Он позвонил мне и обещал прийти. Мы хорошо поговорили. Давно мы с ним так не разговаривали. Да и разговаривали ли вообще? Ещё когда между нами было всё хорошо, большинство его разговоров вертелось вокруг интимной сферы. А потом, когда я себя исчерпала в качестве сексуальной партнёрши, появилась Луиза Коплтон... Кстати, надо будет спросить, как у неё дела? Надеюсь, она больше на нас не злится?..
Скоро время обеда. Джейк почти каждый день заглядывает ко мне в это время, в свой обеденный перерыв. Я сижу в своей палате со светлыми стенами, с двумя окнами, на которых обязательные решётки, и через которые в палату проникает солнечный свет, отчего она кажется ещё светлее. На мне светлый халат, который пациентам специально выдают в клинике. Доктор Соулсейвер категорически против, чтобы пациенты приносили в клинику свою домашнюю одежду. Он считает, что в целях эффективности лечения пациенту ничего не должно напоминать о его прошлой жизни, в том числе и о доме. Любой предмет из прошлого, в том числе и одежда, может служить постоянным напоминанием прежних травм, стать своего рода пуповиной, связывающей человека с его прошлым страданием и потому не отпускающей его.
Поэтому я беспрекословно приняла правила клиники и теперь, послушно одетая в выданный мне халат, сижу на кровати и смотрю на дверь. Скоро она откроется и войдёт...
Дверь открывается, и я вижу... Нет!.. Этого не может быть... Я же... я же принимаю этот новый препарат, который вроде как должен помочь...
- Нет!.. - невольно вырывается у меня. - Терри?!..
Вошедшая в недоумении остановилась.
- Простите, что?.. Терри?
Я узнаю голос Луизы Коплтон.
Что?! О Господи, зачем она здесь? Что ей нужно?
- Мисс Коплтон?.. - переспрашиваю я не столько, чтобы удостовериться, сколько, чтобы выиграть время.
- Да. Это я.
Голос её несмел, да и вся поза не выражает прежней дерзкой самоуверенности на грани с наглостью. Впрочем, я ведь видела её всего лишь раз в жизни, да и то в нетрезвом состоянии. Может быть, теперь она другая потому, что трезвая? Может, когда она не пьёт, она вовсе не так плоха?
Она продолжает робко стоять и смотреть на меня точно в ожидании разрешения. Лицо её чисто и светло, кровоподтёк под глазом сошёл.
- Э... Здравствуйте... - произношу я наконец, чтобы начать разговор.
- Здравствуйте, Дарри. Можно мне называть вас просто по имени?
Голос её звучит так душевно и чисто, что я киваю в ответ.
- А вы меня - просто Луиза, хорошо?
Снова киваю.
- Можно мне присесть с вами рядом?
Я подвигаюсь на кровати, уступая ей место. Только сейчас замечаю на её плечах накинутый белый халат, какой дают посетителям. Как Соулсейвер пропустил её, интересно? Ведь Джейк вроде бы просил его никого, кроме него, не пускать?..
- Я назвалась вашей подругой и меня пропустили, - объяснила она, словно прочтя мои мысли.
- А!.. Понятно... И...
- Я пришла, чтобы... - чувствовалось, что она сильно смущается. - ... чтобы сказать, что я очень сожалею о том, что случилось... Я хочу попросить прощения... за всё... и сказать, что я уезжаю... далеко.
Её слова меня растрогали, и я ответила:
- В том, что случилось, больше моей вины, чем вашей. Моей и... Джейка.
- Да, но... Если бы я не подала ему повод...
- Сначала его подала я. Моя мать всегда считала меня слабой, и мне упорно хотелось доказать ей обратное. Вот я и старалась. Сначала в учёбе, потом в работе, потом и в семейной жизни: стоически выдерживая сексуальные атаки Джейка... В итоге - заболела. Сначала - по-женски... Потом... когда узнала, что...
Она опустила голову, пряча взгляд.
- ... то и вовсе свихнулась... Теперь вот здесь...
Она подняла на меня взгляд и улыбнулась. Дружески.
- Мы слишком любим классифицировать, - проговорила она с сожалением. - Сильный-слабый, добрый-злой... Делим свою изначальную целостность на совершенно противоположные качества и сами же себя разрушаем, устраивая себе внутренний раздрай...
- ... и создавая себе внутренних двойников? - подхватила я, точно осененная внезапным озарением.
- Именно! Не стоит расправляться с внешними двойниками, избавляться нужно от двойников внутренних, возвращая себе свою целостность.
У меня захватило дух:
- Вы... вы тоже слышали эту легенду? О девочке, убившей своего двойника?
Она кивнула:
- Слышала или читала... Уже не помню!.. Но знаю теперь абсолютно точно: нет ни сильных, ни слабых. Вы вовсе не слабая, Дарри, так же, как и ваша мать - не сильная. Силой или слабостью мы называем то, что на самом деле названия не имеет... Наши понятия - это наши заблуждения. Слабостью мы называем нашу уязвимость, беззащитность перед чем-то, чего просто боимся. Так ребёнок уязвим и беззащитен перед миром, и что мы тогда делаем? Мы пробуждаем в себе сострадание к ребёнку и защищаем его. Так ведь и ты... ты, увидев меня беззащитной и жалкой... в пьяном состоянии... вспомни, ты опустила руку с осколком, занесённым надо мной... Моя слабость перед тобой совершила чудо: она пробудила тебя от безумия. В то время, как сила... ну, когда я пыталась тебя выгнать, помнишь?.., подавить тебя страхом перед моей наглостью?.. так вот, эта так называемая сила вызвала приступ безумия!.. Ты же помнишь?..
Я не заметила, как мы перешли на «ты».
- Наша уязвимость и беззащитность - вот самое лучшее, что мы можем предъявить другому! Потому что другой - так же беззащитен и уязвим. Так что... Не считай себя слабой, Дарри!
- Луиза... - только и смогла произнести я.
- Не стоит, Дарри, - она мягко положила свою ладонь мне на руку. - Просто скажи: ты... прощаешь меня?
- А ты?
- Ну конечно!
- Может... Может... ты оставишь мне свой номер телефона?.. Я, правда, телефон свой где-то посеяла... И записать мне нечем: ручку не дают, острый предмет!..
- Я тебе запишу.
Она раскрыла висящую у неё на плече сумочку, порывшись, достала блокнот и ручку. Вырвав листок, записала свой номер.
- Вот! - протянула его мне. - Звони, если будет желание поболтать...
Я едва успела взять бумажку, как дверь в палату распахнулась. На пороге стояли доктор Соулсейвер и Джейк в накинутом на плечи халате для посетителей.
При виде Луизы Джейк застыл на месте и побледнел так, словно увидел привидение.
- Здравствуйте, Дарри, - привычно поздоровался доктор. - Ну, как сегодня ваши дела?
- Мне пора! - шепнула Луиза и, поднявшись, направилась к выходу.
Проходя мимо застывшего с раскрытым ртом Джейка, она спокойно взглянула ему в глаза и тихо произнесла:
- Прости, Джейк. Прощай.
И вышла.

Вечер. В палате скучно. Я лежу у себя в кровати. В памяти лениво ворочаются события прошедшего дня. Луиза, её неожиданный приход... но приятный. Джейк, его потерянный вид... Всю встречу он словно хотел мне рассказать что-то, но не решался. Так и ушёл с потерянным видом. Доктор Соулсейвер… Его профессионально отточенное внимание...
С Лил всё хорошо: она всё так же ходит в садик, Джейк вечером забирает её на машине, и они едут домой или к бабушке. Лил очень скучает по маме, то есть по мне. Джейк сказал ей, что мама скоро вернётся домой, но ей надо немного подлечиться и отдохнуть. Лил ответила, что она понимает, но при этом часто плачет.
На мои вопросы о моей матери Джейк отвечает сухо и сдержанно: с ней всё в порядке. Поначалу она всё рвалась меня навестить, но доктор строго-настрого запретил ей это. Попросил набраться терпения и дождаться, когда я выпишусь.
Я вспоминаю их лица - Лил, мама, Джейк - и мне становится пронзительно грустно и страстно хочется домой. Быстрее бы уж, что ли!.. Выписаться...
Как-то тоскливо совсем одной здесь лежать... Может, пойти в комнату отдыха?.. По вечерам там собираются пациенты, смотрят комедии по телевизору, играют в шахматы или в шашки...
В раздумье я опускаю руку в карман халата. Там какая-то бумажка. Что это?.. Достаю, разворачиваю... Цифры... Чей-то номер... Ах ты, Господи!.. Так это же Луизы!.. Она же сегодня мне его и дала... А может... Что, если поболтать с ней на сон грядущий?.. У меня, правда, телефон куда-то пропал во всей этой суете... Но в коридоре ведь есть таксофон!..
Да, точно. Я его там видела.
Выскальзываю из постели, запахиваю получше халат и осторожно выглядываю в коридор. Вот он, таксофон! Вделан в стену. Подхожу к таксофону. Так... Какой там номер?.. Ага!.. Набираю. Слышу продолжительные гудки. Неужели уже спит? Вроде ещё не сильно поздно?.. Ладно, наверное, придётся позвонить завтра... И вдруг щелчок!.. Кажется, взяли трубку.
- Алло! - раздался низкий мужской голос.
Кто это?.. Я ожидала услышать Луизу...
- Алло! - нетерпеливо повторил мужчина. - Кто это?
- А... алло... А можно услышать Луизу?
В ответ - молчание. Кажется, мне послышался вздох.
- Алло! - повторяю я уже настойчивее. - Вы там?
- Кто её спрашивает? - глухо спросили после очередного молчания.
Меня это начинает раздражать. Какое ему дело, чёрт его подери!.. Да и кто он такой вообще?.. Этот телефон мне дала Луиза...
- Кто спрашивает? - снова повторил незнакомец.
Чёрт с ним, отвечу!
- Подруга.
- Понятно...
Снова пауза. Да что там происходит?!..
- Алло!.. - охваченная неясной тревогой, зову я его. - Пожалуйста, только не пропадайте!.. Вы можете позвать Луизу? Ведь... это же... это её номер?
- Да...
- Где она?
Кажется, я сейчас заору. Напряжение достигает своего предела.
- Её нет, - сказал он наконец со вздохом. - Неделю назад она... погибла... трагически...
- Что?!.. - едва слышу я свой осипший голос. - Как?.. Вы кто?!..
- Я её брат. Приехал на похороны. Её схоронили четыре дня назад. Сейчас ведётся следствие... Возможно убийство...
Я судорожно сглатываю и открываю было рот, чтобы сказать ему, что он что-то путает, что этого не может быть, потому что я как раз сегодня с ней разговаривала, что она приходила сегодня ко мне в клинику... В клинику!.. «В какую?» - спросит он неизбежно.
«Бросай трубку!» - словно шепчет мне кто-то. И прежде, чем я успеваю что-нибудь сообразить, моя рука сама, помимо моей воли, быстро тянется к рычагу и со всей силы нажимает его.

Часть III. Джейк

  Убедившись, что она, как мне показалось, выпила свою таблетку и легла спать, я наконец завёл свой пикап и поехал в офис.
В голове было спокойно и пусто. «Слава богу!» - подумалось мне. Лучше ни о чем не думать, иначе непременно скатишься мыслью туда, где болит и тревожит сильнее всего. Это я уже проходил не единожды. Побыстрее бы доехать до офиса, а там обо всём забываешь, кроме работы.
  В офисе мне попался навстречу старина Мэтт. Славный толстяк Мэтт!.. Сколько приятного с ним связано!.. Вот и сейчас он рад меня видеть, протягивает мне свою пятерню, крепко пожимает мне руку:
- Привет, Джейк! Привет!..
Я от души, так же крепко сжимаю его ручищу. Мне надо пройти в свой кабинет, и я, вежливо улыбаясь, жду, когда он отпустит меня. Отпустит не только мою руку, её он уже отпустил, отпустит меня взглядом, который направлен мне прямо в глаза и словно спрашивает о чём-то. Я знаю, о чём, но всё равно делаю вид, что не понимаю, продолжая вежливо улыбаться.
- Ну?.. - словно подтверждает он свой вопрос. - Как... как у тебя?.. Более-менее?..
«А не пошёл бы ты, Мэтт?!.. - шлю я его мысленно ко всем чертям. - Будто сам не знаешь, как у меня!.. Чего ты хочешь?.. Позлорадствовать?.. Ещё раз сказать мне, что ты ведь предупреждал?.. Иди к чёрту!..»
- Более-менее, - повторяю я его слова, чтобы ответить не обидев. - Мэтт... Ты извини, старина, мне нужно работать... Забегай в перерыве!..
Я всё-таки обхожу его круглую фигуру, которая и не думает посторониться, чтобы уступить мне путь, и быстрым шагом иду к себе, спиной чувствуя его упрекающе-сочувственный взгляд, так и кричащий мне вслед: «А я ведь предупреждал!»
Да, Мэтт, да, старина, ты предупреждал. Но зачем? Для чего? Ради дружбы? Выглядело всё так, будто ради этого. Но я-то знал, что ты просто не хотел терять компаньона по ночным посиделкам с бокалом портвейна в ночных барах, по весёлому времяпрожиганию в ночных клубах и по совместному пикапу девиц на ночь. В последнем я был тебе особенно нужен. Признаем без ложной скромности, что девицы не клевали на твою обаятельную полноту и круглую весёлую физиономию. Это потом они при более близком знакомстве с тобой подпадали под очарование твоего юмора и твоей непосредственности. Но сначала смотрели только в мою сторону: ведь что касается внешности, то я был в более выигрышном положении. А встречают, как известно, по одёжке.
  Так что, дружище Мэтт, не пытайся меня убедить, что ты предупреждал меня исключительно из дружбы ко мне! Ты просто боялся потерять напарника, поставлявшего тебе удовольствие, только и всего. Согласен, мы здорово развлекались на пару, но... Чёрт!.. Хватит об этом. А вот наконец и мой кабинет. Слава богу!..
  Я захожу, сажусь за свой стол, включаю компьютер и погружаюсь в работу. Отчётность, документация, проекты... Хорошо, что их накопилось достаточно.
Внезапный звук нарушает мою рабочую идиллию. Что это? О чёрт!.. Телефон. Достаю его из кармана. Звонит мистер Компс, мой садовник. Понятно. Значит, что-то случилось. Обычно его звонки не предвещают ничего хорошего.
- Да, мистер Компс.
- Мистер Уэйтинг... Сэр, ваша жена...
- Да, Компс, говорите. Я слушаю.
- Она ушла. Просто оделась и вышла из дома. При ней была только её сумочка через плечо. Почти сразу, как вы уехали. Я решил, что лучше, если вы будете знать... Сэр?.. Вы меня слышите?
- Да, Компс.
Я едва узнаю свой собственный голос: так глухо он вдруг прозвучал. Не дождавшись другой реакции с моей стороны, Компс неуверенно произнёс:
- Просто.. Ну... это меня не касается, конечно, сэр, но... просто может повториться снова та ситуация... Вы помните?.. Вы просили сообщить, если я замечу что-то подозрительное...
- Да, да, Компс… Я помню. Конечно. Вы всё правильно сделали. Спасибо вам.
Он отключается, а я снова остаюсь один на один со своей проблемой. С проблемой, имеющей чёткие очертания моей жены. С проблемой, чьё имя - Дарри.

***

Странные обличья иногда принимает судьба. Вы верите в судьбу? Я, прокручивая в памяти события шестилетней давности, кажется, начинаю верить...
Не помню уже, кой чёрт занёс меня в тот бар с этим чудным названием «У Калипсо». Помню, что решил просто прогуляться вечером по городу. Накануне звонил старина Мэтт, приглашал на какую-то халявную вечеринку какого-то своего приятеля, но я отказался под предлогом, что неважно себя чувствую. Почему-то в тот вечер хотелось побыть одному. Может быть, постоянное мельтешение в моей шебутной жизни вечно сменяющих друг друга лиц - временных подружек, чьих-то приятелей - стало мне изрядно надоедать и захотелось просто тишины?..
Как бы то ни было, я забрел в этот незнакомый бар. В полумраке за столиками сидели редкие посетители. Играла успокаивающая мелодия, кажется, какая-то джазовая композиция. За барной стойкой народу тоже было мало: человека два вроде. Впрочем, мои глаза не сразу привыкли к полумраку: может, я кого и не разглядел. В любом случае, мне сразу стало как-то уютно и хорошо, и я подумал: «Вот то, что мне надо!»
Я прошёл к стойке и заказал сухого красного вина. Где-то сбоку разговаривали. Голоса молодые.
- Я тебе говорю, Пит, она у нас с прибабахом!.. И упрямая, как ослица... Зациклилась на этом отстойном Дримсе и его романе!.. Как будто других авторов не существует... А идеи этого Дримса, да разве они применимы к жизни?!..
- Отстой! - ответствовал собеседник.
- Это, блин, всепрощение и самопожертвование... Это понимание... Один раз поговорил с кем-то - и уже всё понял!.. Чушь собачья!..
Пит одобряюще хмыкнул.
- И знаешь, в чём прикол? - продолжил первый голос. - В том, что вот она на словах вся такая из себя правильная, такая типа понимающая... прям, как герои Дримса!.. А начинаешь с ней разговаривать - и точно на стену натыкаешься! Ничего не сечёт. Принцип один: вы все - дураки, юнцы зелёные (хотя сама девчонка девчонкой! На сколько она сама-то старше нас?), вы ничего не понимаете, а я одна всё понимаю, знаю, как надо, а надо, естественно, так, как написано у этого грёбаного Дримса!.. Терпеть не могу таких упёртых идеалисток!.. Идеалисты - самые большие тираны на свете!
- Забей! - примирительно сказал Пит. - Забей, Джонни. Тебе главное - сдать зачёт. А зачёт вроде не она у вас принимает?
- Не… Но она подаёт сведения и примерные оценки тому, кто будет принимать. Да дело даже не в этом. Такие, как она, изначально гасят всякую искру самостоятельного мышления! Верьте в сказки или делайте вид, что верите - и будет и зачёт, и экзамен.
- А она-то сама верит? В то, что вам втюхивает?
- Я же тебе говорю: она - идеалистка, мечтательница, поэтому да, реально верит, что сможет изменить мир при помощи Дримса и этого его «Где ты, счастье моё?».
Пит от удивления присвистнул.
-  Она просто помешана на идее самопожертвования ради другого! - возбуждённо продолжал Джонни, подстёгнутый сочувствием товарища. - А что можно ждать от помешанной?.. Знал бы ты, как она меня бесит на занятиях!..
Они говорили ещё, продолжив обсуждать какую-то «помешанную», но я уже их не слушал. Как бы невзначай я слегка повернул голову в сторону говорящего. Как там его назвал собеседник?.. Джонни, кажется...
Помните, я говорил, что иногда судьба принимает странные обличья? Так вот я увидел перед собой то самое обличье если не судьбы, то, наверное, её вестника - странного кучерявого очкарика с круглым лицом и полноватыми щеками. Тёмные глазки из-под очков глядели недобро и насмешливо. На вид парню было лет восемнадцать-двадцать.
Они с Питом ещё немного поговорили, и Пит стал прощаться. Я понял, что вот он, мой шанс. Другого удобного случая может не представиться. Джонни заказал себе ещё пива, я едва заметно придвинулся к нему.
И в момент, показавшийся мне наиболее удобным, я как можно непринуждённее спросил его:
- Проблемы, парень?
Он был уже достаточно расслаблен алкоголем, чтобы развязать язык перед незнакомцем, а я принял самый безобидный вид обычного барного завсегдатая, которому просто захотелось поточить лясы, без разницы с кем и о чём. И тем не менее поначалу он зыркнул на меня недоверчиво и даже агрессивно, как бы спрашивая: «А ты ещё кто такой, мать твою?!», и коротко бросил:
- Нет!
Но через некоторое время, видя, что я не собираюсь ничего из него вытягивать, и что мне типа всё равно, он уже дружелюбнее ответил:
- Да.

***
   Идея сказаться перед «помешанной» преподшей Джонни его дядей пришла ко мне как-то спонтанно, на каком-то лихорадочном вдохновении. Не знаю, что именно мной двигало и зачем мне это было надо: вмешиваться в дела незнакомого мне парня, решать его проблемы со странной преподавательницей. Помню, правда, как засела у меня в голове и упорно крутилась там фраза Джонни: «Она просто помешана на идее самопожертвования ради другого!»
Вот что не давало мне покоя с тех пор, как я это услышал! Она «помешана»... Она «реально верит»... Я, живя в том мире, в который поместила меня воля обстоятельств либо судьба, не верил ни во что. Точнее, ни во что хорошее. Ни во что бескорыстное уж точно. Мне казалось, никто не видел никакого смысла в бескорыстии, и я научился его не видеть тоже. Человек человеку - добыча, или корысть. Вот что я усвоил, живя сначала с родителями, потом, повзрослев, подружился с Мэттом, и в дружбе этой тоже видел лишь взаимный интерес. Окончив университет и получив специальность, я устроился в фирму и стал неплохо зарабатывать, чем вызвал гордость матери, с самого начала поставившей передо мной задачу: «Ты должен много зарабатывать, чтобы обеспечить себя, свою будущую семью и помогать мне, если потребуется». Всё вроде бы правильно, всё как у всех, но... Не знаю, почему меня всю жизнь коробило от этой жизненной программы. Может быть, потому, что в ней не было места ни для бескорыстной любви, ни для самопожертвования?.. Я - тебе, ты - мне. Я всё сделала для тебя, как для сына - я дала тебе жизнь, а могла и этого не сделать! - я тебя вырастила, воспитала, благодаря мне ты стал тем, кто ты есть - теперь твоя очередь возвращать долги мне, как твоей матери. Долг, взаимовыгодный интерес ради выживания и всё. Ни шага просто так, без взаимной выгоды! Помню, как мне не раз хотелось спросить её: «Мама, а если бы я родился неполноценным, инвалидом, что бы ты сделала? Ты бы взяла меня к себе? Стала бы со мной жить и заботиться обо мне, зная абсолютно точно, что в будущем я не смогу обеспечить ни себя, ни тебя?..»
Но я так и не задал ей этого вопроса. Сначала мне было страшно услышать ответ, потом я понял, что это бесполезно. Я помню, как презрительно она отзывалась о чьих-то знакомых, у которых родился умственно отсталый ребёнок с патологией:
- Алкашня!.. Конечно, если постоянно пить, разве родится здоровый ребёнок, помощник в делах и опора в старости?.. Будет не помощник, а только лишний рот!..
Лишним - вот каким я был бы для неё, окажись я волею судьбы на месте этого ребенка!.. И я запретил себе думать об этом. В конце концов, она моя мать.
Я представлял себе, с какой, должно быть, рационально-прагматической бережностью она вынашивала меня: строго следуя всем предписаниям врача, принимая все необходимые витамины по расписанию, регулярно делая УЗИ и обеспокоенно-деловито спрашивая всякий раз, всё ли в порядке с будущим ребёнком, то есть со мной, нет ли каких патологий, и, если вдруг что обнаружится, готовая по первому показанию сделать то, что делают многие несостоявшиеся матери... У меня холодело внутри от этих фантазий, и я их гнал от себя.
  «Она помешана на идее самопожертвования...» - не отпускала меня эта фраза, постепенно приближая к моей подспудной мечте и будущему страданию.
Я стал рациональным циником до мозга костей, как я думал о себе. Я стыдился нечаянного зарождения какого-нибудь доброго чувства, считая его проявлением слабости, и убивал его в самом зародыше, присоединяясь к циничному смеху своих приятелей, таких же несчастных, воспитанных на голом рационализме циников.
Мы условились с Джонни, что я назовусь его дядей перед мисс Уилсон. Что именно мы надеялись извлечь из этого обмана не знали точно ни он, ни я. Просто тогда, на слегка опьяневшую голову, нам представлялось это забавным приключением. Мне же до жути хотелось посмотреть на человека, «помешанного на идее самопожертвования». Дело в том, что в жизни мне как-то не приходилось их встречать: жертвовать собой бескорыстно ради другого не желал никто. Даже моя мать, кладя свои силы, здоровье, время на моё воспитание, всегда давала как-нибудь понять, что всё это она делает как бы в кредит, авансом. В надежде на то, что всё это я верну ей потом, когда вырасту и буду нести золотые яйца. А мне так хотелось, чтобы близкий мне человек не ждал от меня золотых яиц, и чтобы рядом с ним и я мог бы стать другим, переродиться, поэтому... я всё-таки должен был увидеть эту «помешанную»!.. Я должен был увидеть… человека.

***
- ... Да ты ума решился, бро?!.. - помнится, бушевал старина Мэтт в баре, куда мы заглянули с ним после работы пропустить стаканчик-другой пива и сбросить напряжение рабочего дня. - Ты её достаточно хорошо знаешь?.. Эту... как там её?.. мисс... мисс Ларри, что ли?..
- Дарри, Мэтт! Дарри. Я ее встретил несколько дней назад. Но мне кажется, я знаю её всю жизнь. Извини за банальность!
- Господи, Джейк!.. Ты что, ударился в романтику?.. Хотя... больше это похоже на безумие... Она что, так сильно тебя зацепила?.. Чем?.. Ну сделай как ты делаешь с другими девчонками, которые тебя цепляют и...
- И что?
Мне захотелось дать ему в морду.
- И успокойся. Добьёшься своего и остынешь. Тебя же сейчас просто так и подмывает одержать верх над ней!.. Или ты хочешь убедить меня, что влюбился?
- А почему бы и нет?
- Да брось!.. Джейк... Это... я не знаю, что это, но точно не любовь... Просто одержимость какая-то... Она просто здорово напела тебе в уши, вот и всё!.. Тебе надо просто опомниться, слышишь?..
Его слова, которые раньше чего-то стоили, теперь просто обтекали меня со всех сторон, совершенно не проникая внутрь. Они словно создавали бодрящую прохладу, которую создает вода своей влагой, испаряясь в воздух, но не могли загасить огня в моей душе, зажжённого идеями Дарри. К своему удивлению, я открыл в себе идеалиста. Я, как и она, оказался склонен заражаться идеями.
- Ох, Мэтт... Если бы ты её слышал!.. Наверное, ты бы меня понял...
- Гипноз, да?
- Что? Что ты несёшь!..
- Что я несу? Знаешь, кто ещё умел петь гипнотические песни и заманивать моряков на остров, а потом убивать их там? Нет? Сирены! Полуженщины-полуптицы. Хищницы. Эй, моряк, тебе надо было залить уши воском! Но раз уж не смог, так хоть сейчас не валяй дурака!.. Привяжи себя к мачте, как Одиссей, и не ходи к ней больше!.. Не ходи, Джейк!.. Мне почему-то кажется, добром это не кончится. Этот твой... Джонни-баламут... прав насчёт неё: она... странная!..
Перед последним словом он неожиданно запнулся, словно хотел сказать что-то другое, но вовремя одёрнул себя. И я понял: он хотел сказать «помешанная». Это последнее окончательно укрепило зародившееся между нами в начале разговора отчуждение, и я абсолютно серьёзно сказал ему:
- Мысленно, Мэтт, мысленно можешь считать, что хочешь, но говорить о ней теперь я прошу тебя с уважением.

***
Что именно меня так привлекло в Дарри? Внешне она была совсем не в моем вкусе: мне нравятся сексапильные блондинки, Дарри же была с точностью до наоборот - стройная, миниатюрная брюнетка. Но у неё были живые карие глаза, выдававшие в ней человека мыслящего и любопытного к жизни, к людям. Взгляд у неё был всё время куда-то словно устремлённый к одной только ей видимой цели и загоравшийся всякий раз, когда ей в голову приходила какая-либо идея. И в эти моменты лицо её становилось красивым. Нет, не просто красивым, оно становилось прекрасным и им можно было любоваться бесконечно. И тогда я ловил себя на желании поцеловать её.
Не знаю, может, мне захотелось стать для неё этой невидимой целью?.. И чтобы взгляд её загорался так же при виде меня?..
Она очень увлечённо говорила о Дримсе. Так увлечённо, что я его возненавидел. Парадокс: я ненавидел Дримса, хотя именно он и свёл нас!
- Ты просто чувствуешь себя интеллектуально побитым, - пытался Мэтт растолковать мне моё состояние, - и тебе хочется реванша! Да, да! Тебе нечего было ей возразить, и она по ходу почувствовала себя победительницей, так?
Помню, как мне вдруг стало не по себе от проницательности старины Мэтта: я вспомнил взгляд Дарри и как мне на самом деле стало обидно, что я вышел из себя, и всё, что я мог ей ответить на её умозрения, это попросить её заткнуться. Да, она и правда выглядела так, словно сорвала джекпот. Действительно ли её целью было помочь воплотиться высокой идее или попросту важнее одержать над кем-либо верх?..
- Дружище, тебе вовсе не обязательно связываться с ней, чтобы доказать, что она не права! - увещевал меня Мэтт. - Ей возразит сама жизнь. Причём, возразит по полной! Так, что мало не покажется. Оставь ты её, ты же её даже толком не знаешь!.. Иначе это будет похоже на то самое самопожертвование, про которое она тебе втирала...Только жертвой станешь ты!.. Я её хоть и не видел, но кожей чую: это сирена, настоящая сирена! И она тебя растерзает в пух и прах!..
Говори старина Мэтт со мной тогда не так настойчиво, я, быть может, и поддался бы его тревоге и пошёл бы на поводу его уговоров. Но я не перевариваю, когда на меня давят. Будь то хоть люди, хоть обстоятельства.
- ... Ты, может, рассчитываешь посадить её в клетку, если женишься на ней?
- Хватит, Мэтт!..
- А-а... Я, кажется, понял! Ну точно... Ты женишься не на ней, а на идее самопожертвования!.. Вот на ком...
Я вскипел так же, как тогда в разговоре с Дарри, и, попросив его заткнуться, расплатился и вышел из бара.

***

   Раньше, ещё до встречи с Дарри, и потом, узнав её, всё чаще я задавался, наверное, странным вопросом, чисто мужским: а каково это - спать с интеллектуалками? А вдруг это что-то особенное? Не так, как с обычной, среднего или ниже среднего ума женщиной?
  Мы поженились. Я помню нашу первую ночь: её упругое, гибкое тело, испугавшееся было моих первых ласк и, в то же время, доверчиво прильнувшее ко мне, её полный боли и нежности стон... Я был у неё первым, и это наполнило меня страхом и гордостью. Она лежала передо мной, робкая и напуганная неизвестностью того, через что ей предстояло пройти, и, вместе с тем, отчаянно желающая пройти через это, пройти вместе со мной. В тот миг она представлялась мне верхом физической и нравственной чистоты, и, казалось, любовь переполняла меня до краёв, и думалось, что она между нами навеки. «Я никогда не изменю ей!..  - мысленно решил я. -  Я просто не имею права лгать этим наивным, чистым, любящим меня глазам. Это всё равно, что обмануть ребёнка. Всё. Со старым покончено!»
Мне нравилось в те дни медового месяца, да и после, ощущать себя другим, новым человеком, твёрдо решившим начать новую жизнь, которая непременно будет лучше, честнее, порядочнее предыдущей. Я новый лучше, чем я прежний. Я был горд собой. Ещё ни с одной женщиной я не испытывал такой гордости. Была гордость лёгких побед, гордость из-за чьих-то разбитых сердец, гордость умелого соблазнителя. Но гордость, что я теперь в ответе за другого человека, доверившегося мне с детской непосредственностью, этого я раньше не чувствовал.
Поначалу я радовался, что ради меня она, казалось, начисто забыла своего Дримса, свою диссертацию, свою работу, словом всё то, что до встречи со мной составляло для неё единственный смысл жизни. Теперь этим единственным смыслом, как мне думалось, стал я. Но дни шли за днями, она всё так же глядела на меня обалдевшими от счастья глазами, и постепенно меня стало преследовать ощущение дежавю. Невольно память стала подкидывать мне такие же обалдевше-счастливые и словно бы ослепшие взгляды моих прежних подруг. Взгляды, не видящие вокруг более ничего и никого, кроме меня. Взгляды людей, словно попавших под чей-то гипноз или спящих наяву и видящих какие-то красивые сны, от которых они не желают даже пробуждаться, чтобы вернуться к реальности. В этом было что-то жуткое, потому что повторение в Дарри, в моей жене, на которую я смотрел теперь, как на единственную для меня женщину, повторение в ней того, что я видел раньше в других, лишало её всякой индивидуальности, свойственного только ей одной очарования. «Господи!.. - подумалось мне тогда. - Да неужели этим её очарованием, под которое я попал, был этот проклятый Дримс?!.. Её вера в него и в его безумную теорию?!..» Мне понравилось то, как она о нём рассуждала, как мечтала применить в жизни его историю, как искренне верила в эту идею самопожертвования, и я попался! Неужели прав оказался этот толстяк Мэтт с его цинизмом?.. «Добейся своего и успокойся!» - советовал он мне, как бы давая понять, что Дарри ничем не отличается от других женщин. И вот его слова как будто начинали сбываться и самое страшное, что я ничего не мог с этим поделать.
Я действительно вначале «успокоился», по выражению старины Мэтта, но воспринял тогда это успокоение отнюдь не как тревожный сигнал, а как неотъемлемую часть своего семейного счастья. Дарри была отныне моей, так чего же мне беспокоиться?
Потом к успокоению примешалось смутное самодовольство, что вот мне, обычному, не статусному человеку, совершенно среднего интеллекта, удалось, что называется, окрутить интеллектуалку. Да не просто интеллектуалку, а преподавателя вуза, без пяти минут кандидата наук! Интеллектуалку, перед которой я поначалу спасовал и не нашел ничего лучше, как психануть, потому что мне нечем было крыть.
Ну а теперь, когда она глядела на меня такими же идиотски-влюблёнными глазами, снизу вверх, как глядели обычные женщины, не интеллектуалки, она словно полностью уравняла себя с ними, с теми, которые были интересны только в постели, и которых я бросал без сожаления. Она действительно ничем теперь от них не отличалась. Куда делся этот её интеллект, который так заворожил меня при встрече с ней?! Она только смотрела и не могла связать и двух слов!..
«Господи!.. - восклицал я мысленно в те дни. - Уж лучше бы снова говорила о Дримсе! Так она хотя бы была интересна... А что она теперь?.. Она даже не особенно сексуальна...» Я с горечью осознал: мне стало скучно.
Но дальше стало еще хуже: она сообщила с сияющими глазами, что беременна. Скажу честно: я не на шутку струхнул! И что мне теперь делать?.. Как быть дальше?.. Я по-прежнему не был готов к отцовству. С содроганием вспомнил своего отца. Как у того шла непрерывная война с моей матерью, в результате которой он оказался повержен и подмят ею под себя. После перенесённого инсульта у него не было сил воевать с ней, как раньше, но последующий за этим сердечный приступ он уже не пережил.
  Я помню его бледно-серое лицо в гробу, расслабленное и добродушное в своей расслабленности, с таким смиренно-покойницким добродушием, как бы говорящим живым: «Ну вот и всё. Теперь я свободен, а вы остаётесь и можете делать, что хотите. Можете и дальше продолжать подавлять друг друга и доминировать, пока окончательно не убьёте. А я просто буду лежать, и мне уже никто ничего не сделает».
  Моя мать, его жена, стояла рядом с ним, прямая и худая, как палка, сложив руки в молитвенной позе, округлив и слегка выпучив, словно от удивления, глаза, из которых текли слезы, и тихо приговаривала:
- Ну что? Успокоился наконец-то?
И сама же себе так же тихо отвечала:
- Успокоился.
В этот момент всей своей позой она напомнила мне самку богомола. Мне было двадцать с небольшим, когда умер отец. Но, кажется, именно тогда, глядя на то, как богомольно стоит у его гроба моя мать, как из её округлившихся глаз стекают по щекам слёзы и как она произносит, с каким-то словно даже удовлетворением (или мне показалось?), что отец «наконец-то успокоился», точно наконец-то он достиг её идеала, точно нужен ей был именно таким - успокоившимся, так вот, наверное, в этот момент я и решил, что никогда не женюсь.
Женитьба и последующее за тем отцовство представлялись мне худшим из того, что может случиться с мужчиной. Жена, думалось мне, будет так же подавлять меня, чтобы доказать свою неизменную правоту, и под конец сожрёт если не физически, то морально уж точно, превратив в законченного подкаблучника. А чтобы этого не случилось, подавляющим должен стать я. Но мне претило и то, и другое: я не хотел ни подавлять, ни подчиняться. Но когда я встретил Дарри, я понял, что мне не придётся делать ни того, ни другого: мы были созвучны в мыслях и чувствах, с той лишь разницей, что она верила, что человек способен измениться к лучшему, а я - нет.
  И вот теперь мне было страшно перед предстоящим отцовством. Я начал жалеть, что не расстался с ней сразу, как только почувствовал, что мой интерес к ней угас. Так, как я это делал раньше. Чего я собственно ждал? Зачем тянул? По какой-то странной инерции я продолжал играть роль любящего мужа. Что это было? Привычка? Прирастание? Когда я «отбил» её у её кумира Дримса, и она потеряла к нему всякий интерес, я потерял интерес к ней. Я словно лишил её какой-то внутренней защиты, стержня, который сформировался в ней под влиянием её веры в Дримса, а без Дримса она осталась совсем безоружной. Может, я её жалел?.. Не знаю.
Во всяком случае, я увидел, что она уязвима и подавить меня больше не сможет. Я мог не опасаться за свою самобытность.
С рождением Лил моя жена стала ещё уязвимее, потому что стала от меня зависима. Она собиралась бросить теперь уже не только Дримса, но и свою работу в университете, освободить место преподавателя и полностью вверить себя моему попечению. Для неё я стал не просто кумиром вместо Дримса, но человеком, взявшим на себя ответственность за неё и нашего ребенка. В порыве гордости за себя самого я рассказал об этом матери.
- Как оставляет работу? Почему? - недовольно поинтересовалась мать.
- Лил маленькая, ей нужна мать. А в университете долго ждать не могут, вакансию быстро займут.
- Ну конечно! Свято место пусто не бывает. А зачем ей бросать работу? Есть ясли для грудничков, чьим матерям приходится работать.
- Но Лил...
- Джейк, ты хоть помнишь, что вы выплачиваете кредит за дом?.. Представь, что будет, если твоя жена бросит работу и вы лишитесь одного из источников ваших доходов? Ты помнишь, что мы с тобой выплачиваем кредит вместе? На зарплату твоей жены и половину твоей вы кормитесь. Если этот источник уйдет, останется только твоя зарплата и мои пенсионные накопления, которые, ты знаешь, не так велики. Если я их полностью буду отдавать вам, чтобы покрыть ваш кредит, на что я буду жить? Ты об этом подумал?..
Я не знал, что ответить. Помолчав, я всё же выдавил:
- Я не знаю, как отнесётся к этому Дарри. Ты не представляешь, что значит для неё Лил, и вообще что для неё значит быть матерью. Я... я не хочу на неё давить.
- А ты и не дави! Просто не иди у неё на поводу. Не позволяй собой манипулировать.
У неё находился ответ на любые возражения, и хотя я не понимал, о каких манипуляциях она говорила, всё же в одном она была права: её пенсионных накоплений не хватит на погашение кредита, и ей действительно тоже надо на что-то жить. Всё это были факты, просто безжалостные факты, а мне так хотелось услышать от неё что-то ещё, помимо сухих фактов. Ну, например: «Джейк, сынок, только будь ласков с женой! Просто попытайся ей всё объяснить, она поймёт, я уверена!.. Обязательно извинись за то, что поменял своё мнение, ведь вы сначала договорились о другом, поэтому если она обидится, это можно будет понять». В общем, что-то в этом роде или в другом... Не важно. Главное, чтобы это было сказано с любовью к нам - ко мне и Дарри, чтобы в том, о чём мы договорились заранее, легкомысленно упустив из виду, что моя мать не сможет помогать нам, если один из нас лишится работы, чтобы в этом не усматривалось какого-то злого умысла, каких-то манипуляций, как она сказала... Почему у некоторых людей способность чувствовать словно атрофирована?.. Факты, факты... И ни грамма эмоций!.. То, что она говорила, было безусловно разумно и потому вызывало обиду. Этакий менторский разум в плену вечного неодобрения. Разумно до безучастия.

***
  Она меня окончательно задолбала! Моя жена... Что у неё в голове?.. Я не знаю. Она странно себя ведёт: от близости со мной отказывается, говорит, что панически боится после операции («Я думала, что умерла, ты можешь это понять?!.. Я не могу больше через это проходить!..»), к сексологу идти не хочет, с психотерапевтом тоже не вышло. Она стала абсолютно бесполезна! Единственное, правда, что было неплохо, это то, что она всё-таки вышла на работу и засела за диссертацию. С её лица сошло наконец это идиотски-влюблённое выражение, и мне кажется, что я снова хочу её. Как тогда, в первый день нашего знакомства. Но судьба словно смеялась надо мной: я увидел её прежней, с прежней верой в своего Дримса, но вместе с тем прежним очарованием к ней вернулась и прежняя отчуждённость, как будто она никогда не знала меня.
Каждый день она дежурно мне улыбалась:
- Привет, дорогой!
Дежурно чмокала в щёку и... на том всё: более я её не интересовал, кроме разве что, когда я приходил с работы, она так же дежурно спрашивала:
- Есть будешь?
Я пытался ещё несколько раз сблизиться с ней, но всё было впустую: она, точно улитка в свой панцирь, уходила в свою отчуждённость. Всё больше отдалялась от меня. Я стал жить точно на северном полюсе.
Последней каплей в нашем отчуждении стал один вроде бы мелкий и, может, не особо значительный эпизод. Для кого-то другого, наверное, вообще не значительный. Другой, скорее всего, скажет: «Эй, чувак! Чем ты паришься? Что за проблема? Это выеденного яйца не стоит!..»  и будет, конечно, прав. Но меня это как по живому резануло.
  Где-то я прочитал такое необычное высказывание: «Когда девушка или женщина читает, она предаётся любви и обманывает мужчину». Прикольно, да? Я ведь уже говорил, что моя жена помешана на Дримсе и его романе. Когда она вышла на работу, она снова взялась за эту книжонку: вечера она проводила, не выпуская её из рук, всё время что-то в ней подчёркивала карандашом, делала пометки на полях, завела себе тетрадь, куда постоянно что-то оттуда выписывала. И вот, как-то поздно вечером, когда мы лежали уже в постели - я - с телефоном, она - с Дримсом - произошло следующее. Я выключил телефон и, повернувшись на бок лицом к ней, закрыл глаза. В комнате было темно, небольшой свет горел только от ночника у её изголовья. Я притворился, что сплю, а сам наблюдал за ней из-под опущенных век. Она читала сосредоточенно и серьезно, затем вдруг нежно улыбнулась. Лицо её приняло растроганное выражение, на глазах заблестели слёзы, губы задрожали. Она приблизила книгу к губам и... поцеловала страницы. Страстно, проникновенно. Так, как она никогда не целовала меня. Потом открыла книжку в начале, нашла портрет автора, Дримса то есть, и, приблизив его так же к губам, едва коснулась в том месте, где был его лоб. Потом, заложив на нужной странице и закрыв книгу, она прижала её к груди и какое-то время лежала так, задумчиво глядя прямо перед собой. Потом положила книгу на тумбочку у кровати и выключила свет. Я лежал, по-прежнему не шевелясь, однако, помимо воли, у меня вдруг вырвался вздох. Получилось довольно шумно. Она тут же встрепенулась, точно её застали с поличным, приподнялась и повернулась ко мне:
- Ты не спишь?
В голосе - лёгкая тревога: видимо, она сообразила, что я мог не спать и видеть всё то, что она проделала с книгой. Я крепче закрыл глаза и не ответил.

***

  «... Ну и что тут такого? - пытался я сам себя переубедить, пока следующим утром ехал на машине на работу. - Подумаешь, читает женщина книгу!.. Ну, пусть даже балдеет от автора!.. Фанатеет даже... Ну и что?.. Не она первая, не она последняя. Что? Ах, целует даже страницы!.. Ну, согласен, это, пожалуй, перебор. Но ведь не живого же мужика целует, не любовника, а всего лишь книгу! Пусть даже портрет... Ну и что?..» - «А то, - отвечал я сам себе, - что я, блин, чувствую себя... ну как тебе объяснить?.. ну, не знаю... может, это моя чрезмерная мнительность?.. ну, как бы рогоносцем я себя чувствую, вот как!.. Хоть и да, не мужика, не любовника поцеловала, а всего лишь эту жалкую бумагу, книжонку, но... ты бы видел, с каким чувством!.. Как живого человека! Такое было впечатление, что нас в постели трое, мать твою!.. И третий лишний там - я! Ты понимаешь?.. Мне как будто изменили. Да, изменили не физически, но от этого почему-то не легче. Измена на духовном уровне ранит куда больнее! Уж лучше бы она с этим Дримсом переспала и успокоилась!.. О Господи, что я говорю?!..»
Так я бесился от внезапной ревности, не чувствуя к Дарри ничего, кроме ненависти, а потом уже бесился на самого себя за то, что бешусь и бешусь вроде как из-за сущей ерунды: из-за книжки. Это был порочный круг.
Но, с другой стороны, что-то подсказывало мне, что доведись ей встретить своего кумира в реальности и прояви тот к ней интерес, как к женщине, она бы скорее всего не устояла. Даже, наверное, почла бы за честь! Стать любовницей такой знаменитости, такого таланта!.. Ему стоило только свистнуть, и она побежала бы за ним без оглядки, не вспомнив даже ни обо мне, ни о Лил.
И ещё, я чувствовал себя обманутым в главном. Она обещала мне, что будет следовать тем принципам самопожертвования и преданности, которые сама же провозглашала, начитавшись этого Дримса. А в сущности, единственное, что ей было нужно, - это остаться наедине с книгой Дримса, а ещё лучше - с самим Дримсом, и всё! Этим одним она и будет счастлива, на меня и Лил ей было плевать! Ох, как же я её ненавидел! Надо было, думал я, послушать Мэтта! Сейчас бы не пришлось так бешено скрежетать зубами.
Я понял, что моя жена мне не принадлежала. Никогда. Влюблена она была в какой-то свой идеал, в Дримса, как далёкое олицетворение этого самого идеала. А я ей был совершенно не нужен. Поэтому появление в моей жизни Луизы Коплтон было где-то даже закономерным: какой смысл хранить верность человеку, которому это не нужно?
Только не подумайте, что я не боролся! Я ругал сам себя, говорил: «Ну как же так? Ведь ты же обещал, себе самому обещал, что никогда не изменишь ей! Жене, то есть... Где же твоя ответственность за неё? Где твоя совесть? Куда всё это делось?!» 
  На Луизу, когда она впервые появилась в нашем отделе, я поначалу даже не обратил внимания: в ней не было ничего примечательного. В смысле, ничего необычного. Типичная синеглазая блондинка, стройная, но с довольно развитыми формами. Похожих на неё у меня столько перебывало!.. «Смазливая пустышка!»  - подумал я о ней тогда.
  Но, по мере того, как у меня всё больше и больше портились отношения с Дарри, а Луиза, как назло, почему-то всё чаще и чаще попадалась на глаза, я постепенно поменял к ней отношение. В общем, она была не глупа, свои обязанности выполняла добросовестно и как-то раз, столкнувшись с ней случайно в кафе за ланчем, где она попросила разрешения подсесть ко мне, и мы дружески поболтали, у меня как-то само собой завелась привычка обедать с ней почти ежедневно. Ну а там, слово за слово, я, сам не знаю, как, поведал ей о трудностях своей семейной жизни, о том, что я чувствую себя, как в ловушке, что влюбился не в человека, как я думал, а в его красивый трёп о красивой идее самопожертвования... Она слушала (я не помню, когда последний раз кто-нибудь так внимательно меня слушал!), сочувствовала... В общем, всё получилось романтично до банальности. Меня выслушали, меня поняли (или сделали вид, что поняли) и мне вроде как стало легче, даже хорошо от осознания, что вот кто-то (красивая, интересная женщина!) проявляет интерес к такому неудачнику, как я. Пусть даже это ни во что больше не выльется, кроме дружеской трепотни за жизнь. Я глядел в её синие сочувствующие глаза, и она представлялась мне теперь идеалом женской доброты, сострадания. Но всё это - глаза, внимание, сочувствие - всё это, теперь я понимаю, всё это было вторично, всё это было потом. А сначала, первичным, были её соблазнительные формы, её светлые волосы, манящая синева её глаз. Толкнула меня к ней не её сострадательная душа, а моя изголодавшаяся плоть. Я ведь говорил уже, что моя жена не подпускала меня к себе, ссылаясь на якобы возникшую после операции фобию? Может, она и не врала, не знаю. Но что было делать мне? Она отказывалась лечить эту фобию, а я... Я был всего лишь мужчиной! Ну и, кроме того, извинял себя тем, что, как я уже говорил, жене своей я, кажется, был безразличен.

***

  Помню, как вернулся домой, отменив командировку. Попросил шефа срочно заменить меня. Шеф был, мягко говоря, в шоке, но я и сам не мог объяснить, что на меня нашло. Даже после того, как я порвал с Луизой, Дарри всё равно не верила, что я уезжал в командировку. А сегодня она возвращалась со стажировки. И мне просто захотелось быть в этот день дома. С ней.
  Открываю дверь и слышу её голос. Она с кем-то весело болтает, смеётся. Прохожу на кухню, голос слышится там. Вхожу и... застываю на месте: сидит Дарри за кухонным столом, на котором разложены закуски,  смеётся и разговаривает... ни с кем. С пустым стулом напротив.
- Дарри!.. - вырвалось у меня невольно. То, что я видел, было до того жутко, что мне ужасно захотелось как можно скорее это прервать.
Она обернулась ко мне. Её глаза блестели сумасшедшим, лихорадочным блеском. «Помешанная!»  - прозвучали вдруг у меня в голове насмешливые слова Баламута.
- Джейк?..
Взгляд её прояснился. Слава богу, она меня узнала! Когда она поняла, что ни перед ней, ни в доме вообще никого нет, на лице её отобразился такой ужас, а потом беспомощность, что мне стало сначала неприятно (в душе шевельнулась брезгливость, какую здоровый психически человек нередко испытывает к душевнобольному), а потом стало её жалко. Превозмогая возникшую внезапно неприязнь, я заставил себя обнять её и, прижав к себе, стал успокаивать. Потом сделал ещё одно усилие и заставил себя сказать ей, что люблю её. Наверное, это не было всё же абсолютной неправдой. Но то, что я к ней в тот момент испытывал, не было прежней влюбленностью или страстью. Это было, скорее, сочувствие, к которому примешивалась, я это чувствовал, лёгкая доля презрения к несчастной женщине, потерпевшей фиаско на всех поприщах: и профессиональном, и личном.
Но ещё больше я сгорал от стыда за то, во что влип из-за собственной легкомысленности шесть лет назад. Вляпался, как последний дурак!..

***
 -... Я правильно понял, вы захотели познакомиться с вашей будущей женой, услышав разговор в баре? Разговор двух незнакомых вам людей? - задавал мне вопросы доктор Соулсейвер.
- Да.
- Это было целиком ваше решение? На вас никто не давил?
- Нет. Это было моё решение.
- Почему?
- Ну... Меня заинтересовало то, что они говорили о ней. О том, что она «помешана», как выразился один из них, на идее самопожертвования. Самопожертвования в семейной жизни. Это меня привлекло.
Доктор сосредоточенно записывал мои ответы.
- Ну хорошо, - сказал он наконец. - А что такое «самопожертвование», по-вашему? Как вы его видите? В семейной жизни?
- Ну... - начал было я и запнулся. Вроде простое понятие, но сформулировать его мне почему-то вдруг стало трудно.
- Ну... - возобновил я снова попытку. - Ну как... Самопожертвование - это... Это когда ты посвящаешь всего себя кому-то одному... Всего... Себя... Без остатка...
Доктор Соулсейвер терпеливо выслушал, дождавшись, пока я сам смущённо не умолк, не зная, что ещё можно добавить.
- Угум, - удовлетворенно издал он. - Что значит «посвящать всего себя без остатка»?
- Ну как... Мне кажется, это все знают, нет?..
- Возможно. Но мне интересно, что об этом знаете именно вы? Как это понимаете вы? Так же, как все?
- Ну… Ну как... Забота о другом, о близком человеке.... Любовь только к нему... одному…
И тут меня будто осенило: я вспомнил, о чём мы говорили с Дарри. Тогда, в нашу вторую встречу, когда я и сделал ей предложение.
- Это когда вас не бросят. Даже если есть большой соблазн сделать это. Вопреки всему: разлюбили ли вас или вы заболели, или ещё по какой-то причине...
- Хорошо. Почему вам это было так необходимо? Вы чувствовали себя брошенным? Кем?
- Да. Да, чувствовал. Это может показаться странным, ведь внешне я был вроде бы окружён людьми: родителями, подругами, друзьями. Но по сути всем от меня нужно было только то, чем лично я мог быть им всем полезен, только то, что они могли поиметь с меня. Сам по себе, без всякой пользы, я был никому не нужен. Родись я больным и слабым, я не уверен, что моя мать не отказалась бы от меня: надо знать её рациональность!
- Так, хорошо. И что же, Дарри оправдала ваши ожидания? Она не бросила вас?
- Ну… Как сказать?.. В чисто физическом смысле - нет. Она как бы была со мной...
- Что значит «как бы»? Она была с вами, но...?
- Но мысленно с другим.
- С кем? Если не хотите, можете не отвечать.
- Да нет, ничего!.. С Дримсом.
- Кто это?
- Как?!.. Вы не знаете, кто такой Дримс?!.. Знаменитый автор нашумевшего романа, или повести, я не очень разбираюсь, «Где ты, счастье моё?»  Вы разве не слышали?
- А!.. Как же! Да, конечно. Посредственный, по-моему, роман, кстати говоря. Я начинал читать, но так и не осилил.
- Да что вы?!
Спохватившись, он тут же добавил:
- Да. Но это всего лишь моё субъективное, вы понимаете. Я понял: Дарри преподавала ведь литературу, точно! Да, так когда же началось это её чрезмерное увлечение романом Дримса, которое в медицинской терминологии можно назвать одержимостью?
- Ой, оно было всегда. Собственно, как ни парадоксально, оно и свело нас.
- Когда вы поженились, одержимость не исчезла?
- Ну... нет, почему же? Её не было довольно длительное время. В это время место Дримса в её душе занял я.
- Так. И... почему же вернулась опять одержимость? Что послужило толчком?
- Дарри вышла на работу.
- На работу? Это было её решение?
- Нет, не совсем. Вернее, совсем не её. Ей... ей пришлось это сделать, потому что... Если бы она продолжила сидеть с ребенком до трёх лет, как она и хотела, она лишилась бы места. А мы выплачиваем кредит за жильё. Понимаете?
Соулсейаер кивнул.
- Ну вот. Сначала мы решили, что она будет с ребенком до трёх лет, пока Лил не пойдёт в садик.
- Это было совместным решением? Вы тоже были согласны?
- Да, да, конечно! Дарри пожелала, и я не возражал. А потом... Потом я вспомнил, что нам не хватит средств… На погашение. И я решил, что лучше если она не будет терять работу.
- Это было ваше решение?
Я сглотнул. Он терпеливо ждал ответа.
- Если не хотите, можете не отвечать.
- Да, - ответил я.

***

  - Скажите, Джейк, а какую роль в вашей семье вы отводили и отводите себе? - продолжал он свои вопросы.
- В смысле?
- Ну, жена должна для вас жертвовать собой. Своими увлечениями, своим временем, вниманием, заботой, не бросить вас, даже если ей этого захочется. Так? А вы? Вы рассматривали или рассматриваете так понравившуюся вам идею самопожертвования применительно к себе?
- Но... Я же здесь. С ней.
- Как вы относитесь к вашей связи с Луизой?
- Зов плоти, не более! У нас с Дарри были трудности... в интимном плане... Видите ли, Дарри перенесла операцию... по-женски... Ну и... А Луиза... была так... соблазнительна...
- А Луиза? Как она воспринимала вашу с ней связь? Тоже как «зов плоти»?
Я озадаченно замолчал, размышляя и пытаясь вспомнить. Она? Как же она воспринимала? Дай бог памяти!
- Ну ты и подонок, Джейк! - зазвучал у меня в голове её истерический голос. -  Ты же мне обещал!.. Ты обещал, что разведёшься!.. Что мы поженимся!.. Ты обещал!.. Я же тебе поверила!.. Ты ныл, как тебе с ней плохо, и теперь?.. Теперь ты бросаешь меня?!.. Меня, которая тебя поддерживала, утешала и которая тебе поверила?!.. Да как же ты смеешь, сволочь ты эдакая?!.. У тебя вообще совесть есть?!..
  Я слушал эту вызванную в памяти истерику, но самое интересное было то, что я никак не мог вспомнить, что я обещал Луизе развестись с Дарри. Неужели правда обещал? Всемилостивый Боже, в каком же я был тогда состоянии? Может, в подпитии? Или в порыве страсти? А может, под влиянием сильной злости, обиды на Дарри?.. Хоть бы вспомнить!.. Как же я мог вот так запросто броситься такими обещаниями?!
«А что, первый раз, что ли?» - спросил меня кто-то насмешливо. Кто-то внутри меня. И память с услужливой издёвкой стала представлять моему мысленному взору все те случаи из моей жизни, когда я, входя в отношения с той или иной женщиной, так же легкомысленно трепал языком, ездя ей по ушам и обещая, ну естественно, жениться и любить всю жизнь только её одну, потому что такой, как она, больше нет, и потому что она этого заслуживает и так далее, и тому подобное. В общем, всё то, что обычно говорят женщине, когда просто хотят переспать с ней.
Я вдруг явственно представил на месте всех этих обманутых мной женщин свою дочь, уже подросшую, достигшую совершеннолетия, хорошенькую, стройную кареглазую девушку. И вот она, моя Лил, встречает на своём пути вот такого же... такого, как я!.. Который, соблазнившись её юной миловидностью и неопытностью, будет так же ездить ей по ушам!.. «Пшёл вон, сволочь! Прочь от моей дочери!» - чуть было не завопил я прямо в кабинете Соулсейвера, живо представив себе мою Лил, так же, как Луиза, поверившую опытному пикаперу.
Господи! Какой же сволочью я действительно был! А ведь считал себя довольно неплохим человеком, славным малым.

- Скажите, вы любили свою жену?
 Это снова Соулсейвер.
Я не знал, что ответить. Если можно мою страсть к её умению уложить меня на лопатки в спорах о Дримсе назвать любовью, то, наверное, да, любил.
По-своему я любил и Луизу: за её роскошное тело, за то удовольствие, которое она мне давала. Если бы можно было соединить интеллект и личность Дарри с внешностью Луизы, наверное, получилась бы идеальная женщина.
- Как вы думаете, почему альтер-эго Дарри - Тереза, или Терри, - имеет внешность Луизы?
- Ну... Я не знаю… Для меня это вообще что-то из разряда абсурда! Или мазохизма...
- Или подсознательное желание занять место Луизы?

***

  Постепенно я начал чувствовать симпатию к Соулсейверу не столько, как к психотерапевту, сколько как к человеку. Особенно мне понравилось в нём то, что ему, как и мне, не понравился роман Дримса, в который была так влюблена моя жена.
  Дошло до того, что в одну из наших встреч я набрался смелости и спросил его, женат ли он. К моему облегчению, он отреагировал абсолютно спокойно: видимо, я был не первым из его пациентов, кто задавал ему подобный вопрос.
- Сейчас нет, - ответил он. - Мы с женой в разводе.
Ого! Сапожник без сапог?
- А дети?
- Сын. Уже двенадцать. Мы регулярно общаемся. Так же, кстати, как и с его матерью.
Я решил осмелеть окончательно:
- Скажите, мистер Соулсейвер... если это, конечно, не будет наглостью с моей стороны... Но... если не секрет, почему? Почему вы развелись?
И тут же, подражая ему, добавил:
- Если не хотите, можете не отвечать!..
Он добродушно усмехнулся, оценив мой прикол и ответил:
- Да в общем секрета нет. Всё как у всех, или у многих, наверное. Когда мы ещё не жили вместе, мы были близки душами. Как только мы сблизились физически и стали жить вместе, то наши души стали быстро отдаляться друг от друга. Что поделать? Пришлось для сближения душ снова отдалиться друг от друга физически. Вот такой вот парадокс!
- А.. сын? Как он… он как к этому отнёсся?
Спрашивая Соулсейвера о сыне, я снова вспомнил о Лил. Как-то, забрав её из сада, я по дороге домой решил заехать к матери.
- Давай навестим бабушку! - сказал я дочке.
Помню её не по-детски внимательный взгляд карих, как у Дарри, глаз в зеркале заднего вида. Взгляд, направленный на меня.
- Ты не хочешь ехать домой? - раздался затем её тоненький голосок.
Помню, как испугался тогда: всего-то четыре года!.. откуда уже такая проницательность?!.. как у взрослой!..
- А ты что, не хочешь навестить бабушку?
Она опустила глаза и слегка пожала плечиком:
- Да мы и так почти каждый день её навещаем.
 А когда мы сидели в гостиной у моей матери и пили чай, помню, как мне и правда не хотелось уезжать из этого уюта. Уезжать в трагическую неизвестность собственного дома, где (кого я обманываю, всё было, конечно же, известно!) лежит, свернувшись жалким комочком, или, наоборот, распластавшись по всей нашей двуспальной кровати, моя несчастная жена! Она уже приняла свою таблетку, по предписанию врача, и вот теперь лежит себе, не вполне вменяемая, с пустым, блуждающим взглядом, и смотреть на это было жутко и жалко! «Совсем растение», - так она сама о себе сказала как-то. А такая ли была?..
- Па-ап... - робко позвала меня скучающая за столом Лил. - Па-ап... а мы скоро домой?..
 Я тяжело вздохнул:
- Лил!.. Ну что тебе не сидится?.. Что дома? Мультики? Если хочешь, можешь посмотреть видики у бабушки.
- Я не хочу видики, я хочу к маме!
Меня будто сбили с ног. Я переглянулся с матерью, та отвела взгляд. Возвращаться домой сейчас было и правда выше моих сил, я надеялся, что, если мы посидим здесь подольше и поздно вернемся, то застанем Дарри уже спящей. Хоть бы это было так!
- Лил… послушай, - попытался я объяснить ей, - маму сейчас лучше не тревожить... Она... она приболела... и... ей нужен покой, понимаешь?
 Она внимательно выслушала меня (прямо как Соулсейвер!) и спросила:
- Если она приболела, то почему ты сейчас здесь, а не с ней?

***

  И вот я еду к ней или за ней по звонку Компса, нашего садовника. У меня трясутся руки и колотится сердце, во всём теле жуткая слабость. Перед глазами всё ещё мелькают картины произошедшего у Луизы. Я судорожно вцепляюсь в руль и еду, пытаясь её нагнать. Нагнать Дарри. Мы разминулись совсем чуть-чуть: я зашёл к Луизе почти сразу после ухода Дарри. Странно, что мы не столкнулись где-нибудь в подъезде или во дворе дома Луизы.
  Наконец я её вижу. Господи, вся окровавленная - блузка, руки - она бежит, затравленно оглядываясь, по улицам вдоль проезжей части. На неё удивленно оглядываются, но она, кажется, этого не замечает. На лице - выражение ужаса. Я изо всех сил кричу ей, зову её, чтобы она остановилась. Она бежит. Наверное, не слышит. Я подъезжаю ближе и снова зову её. Услышала, обернулась. Выражение ужаса на её лице усилилось. Она боялась меня. Боялась больше, чем кого-либо. Съежившись, она повернулась и припустилась бежать ещё быстрее.
В чем дело? Почему она убегает? Убегает от меня? Ведь я... «Да, да, ведь ты! - снова заговорило внутри меня нечто. - Ведь ты, именно ты и довёл её до такого жутко жалкого состояния! Вспомни, именно ты поставил перед ней, когда делал ей предложение, эту невыполнимую, (да, да, невыполнимую!) задачу: " Рядом со мной должен быть необыкновенный человек, мисс! Именно вы являетесь этим человеком! Который бы не бросил меня в трудную минуту!" Помнишь? Тебе не нужна была обыкновенная женщина, и ты взвалил на жену роль, которая была ей не свойственна. А когда до тебя это дошло, когда ты понял, что твоя жена способна так же безоглядно влюбиться, как и прочие женщины, что она мало чем от них отличается, тебе стало скучно, ты тут же потерял к ней интерес. Сам же вытолкал её на работу под давлением матери и сам же потом вдруг стал к этой работе ревновать. К Дримсу. Но ты же сам её толкнул на эту мысленную измену, если измена вообще была. Тебе было плевать на материнские чувства жены, тебе нужно было, чтобы она зарабатывала наравне с тобой. Но, прости, кто из вас двоих мужчина? А когда у неё развилась фобия перед супружескими обязанностями, ты вместо того, чтобы проявить терпение и понимание, предпочёл ходить налево!.. Конечно, твои физиологические потребности были для тебя на первом месте. Жена с её душой не являлась чем-то, о чем следовало глубоко задумываться. Тебе казалось, что она просто чудит. А ты хоть раз задавался вопросом, почему Дарри отказалась спать с тобой? Ты бы смог заниматься любовью с женщиной, которая постоянно бы тебя подавляла? Её страх перед супружескими обязанностями - это страх перед тобой. Потому что ты, сам того не заметив, превратился в домашнего тирана! Понимаешь теперь?..»
  Все эти упреки, которые бросал мне мой внутренний обвинитель, вдруг ослабили цепкую хватку моих рук, сжимающих руль, и заставили замедлить ход машины. Что превратило меня в тирана, в деспота, не считающегося с чувствами жены? Память лихорадочно откатывала события назад. Слова, слова... Фразы, фразы... Своих и чужих... Вот! Вот она, эта фраза, брошенная моей матерью, вскользь, но застрявшая где-то глубоко в моём подсознании:
- Просто не иди у неё на поводу! Не позволяй собой манипулировать.
Я испугался, что Дарри теперь, используя ребёнка и вообще своё материнство, будет и правда манипулировать мной. Так же, как моя мать сначала манипулировала, а потом просто откровенно командовала моим отцом. Я не хотел повторения судьбы своего отца, не хотел! Поэтому боялся. Боялся и стал подавлять сам. Да, надо отдать должное моей матери: она знала, за какие ниточки дергать!..
Надо объяснить всё Дарри! И попросить прощения! Обязательно попросить. Она поймёт. И простит. А... где она, кстати? Задумавшись, я потерял её из виду.
Поднажав на газ, я рванул вперёд и успел увидеть её убегающий за поворотом силуэт. Сейчас она снова скроется из виду. Я гоню, нарушая все правила дорожного движения. Кажется, кто-то возмущается, ругаясь, но я не разбираю и еду дальше. Вот я почти догнал её.
  Куда это её понесло? О Господи!.. Только полиции нам сейчас не хватает! Я останавливаю машину, выбегаю. Вот мы с ней у входа в участок. Успеваю схватить её за плечо и развернуть к себе. Её лицо искажается паническим ужасом, она пытается вырваться, точно перед ней не муж, а серийный убийца, потом вдруг точно обмякает в моих руках. Я прижимаю её к себе, глажу её вздрагивающие плечи, растрепавшиеся волосы. Она, содрогаясь и плача от воспоминаний, бормочет что-то о том, что она, кажется, порезала, а может даже, и убила Луизу, она точно не помнит, потому что у неё было временное помутнение сознания. Она, совсем ослабнув в моих руках и доверчиво прижимаясь ко мне, умоляет помочь ей, не бросать её. Глупая! Как же она не понимает, что она, ослабшая, несчастная, затравленная, самый близкий мне и родной человек!..
Я продолжаю гладить её и успокаиваю, уверяя, что Луизу она не убивала. И это правда. Я знаю точно.

***
   Дарри легла в клинику к Соулсейверу, как и хотела. Под давлением случившегося, конечно. Сегодня я её навещаю. Я приехал к назначенному времени, мне выдали в приёмной халат и бахилы, и я прошёл сначала в кабинет Соулсейвера, как мы с ним договаривались.
- Вы знаете, Джейк, - приступил он сразу к делу после приветствий и как только я уселся в кресло напротив него, - мы провели все необходимые тесты, диагностику и выяснилась вполне любопытная вещь.
Он сделал многозначительную паузу, дав мне возможность осознать важность того, что должно было прозвучать дальше. Я не мог понять ни по выражению его лица, ни по выражению его голоса, встревожен он или, наоборот, обрадован, поэтому слегка напрягся.
- И... что же? - несмело поинтересовался я, так как видел, что он ждёт от меня реакции.
- У миссис Уэйтинг все признаки частичной диссоциативной фуги.
- Фуги? А... что это?
- Фуга в переводе с латыни означает «бегство».
- Бегство? От кого? Или… от чего?
- Это защитная реакция психики на слишком сильную травму, на стресс. Человек стремится как бы убежать от чрезмерного, невыносимого страдания. Обычная, полная, фуга - это бегство в другую личность, в другую жизнь, со сменой места жительства, профессии и полного забвения всего, что связано с прежней жизнью: своего настоящего имени, своей личности, работы, дома, близких. Человек в приступе такой фуги может неожиданно собраться и уехать, ничего не говоря своим домашним, остановиться где-нибудь в другом городе или даже стране, назваться другим именем, сменить профессию, словом, начать жить жизнью другого человека. У миссис Уэйтинг, повторяю, лишь частичные проявления диссоциативной фуги. Она не уехала, но в какой-то момент стала другой личностью - некоей Терезой или Терри, как она сама себя называла, девушкой-бебиситтером сначала, а потом девушкой, якобы потерявшей память, что на самом деле явилось следствием приёма таблеток от симптома, побочным эффектом. Девушкой-подругой вашей жены с внешностью вашей любовницы.
Я невольно вздрогнул.
- Хотя, - продолжил Соулсейвер, - потеря памяти может быть и одним из симптомов диссоциативной фуги. Эта болезнь имеет несколько проявлений.
Он снова замолчал, давая мне время переварить услышанное.
- Ну... Хорошо, ладно. Понятно. А... что с этим делать? Есть лечение?
- В основном, психотерапия. Из лекарств разве что транквилизаторы или антидепрессанты. Но... Видите ли, Джейк, это только прелюдия. Основная информация для вас впереди.
О Господи, что ещё?!
- Понимаете... все наши пациенты, прежде, чем начать лечение, обязательно проходят тест-верификатор на...
- На что?
- На симуляцию.
- Это... это на притворство, что ли?
- Да.
- Ого!.. Не знал даже, что есть такой!.. Да, и... что?
- Это один из новейших тестов. Он пока ещё апробируется, поэтому, сразу должен предупредить, его результат достоверен не на все сто процентов, но по сравнению с предыдущими методиками это наиболее оптимальная.
- Хорошо, я понял! И что? Что он показал, этот ваш верификатор?!..
Кажется, я не просто сгорал от нетерпения, меня это порядком начинало бесить: чего он тянет? Говори уже, чёрт тебя...
- Джейк!
Его голос несколько отрезвил меня.
- Джейк, прежде всего, успокойтесь. Говорю я всё это как раз для того, чтобы вы не принимали всё, что я скажу дальше, за абсолютно чистую монету.
Я глубоко вдохнул и медленно выдохнул.
- Да, - сказал я уже спокойнее. - Я понял. Я готов. Что показал тест?
- Девяносто пять процентов.
До меня не сразу дошло:
- Девяносто пять процентов... чего?..
- Девяносто пять процентов симуляции, Джейк.
Наверное, вид у меня был пришибленный, потому что Соулсейвер тут же, пытаясь успокоить меня, поспешно добавил:
- Но я ещё раз повторяю, этот тест пока ещё тоже не является абсолютно точным. Кроме того, девяносто пять процентов - это ещё не сто. Пять процентов заставляют сомневаться в результате теста...
- Не является точным?!.. Заставляют сомневаться?!.. - заорал я, не в состоянии больше сдерживать накопившееся напряжение. - Тогда какого хрена вы всё это мне сейчас говорите?! Зачем?! Зачем вы заставляете сомневаться меня в моей жене?! Вы что, хотите сказать, что всё это время Дарри притворялась?!
- Джейк!
Но на этот раз его голос не возымел на меня привычного успокаивающего воздействия. Меня несло:
- Боже милосердный! Джош, - в порыве охватившего меня возмущения я стал обращаться к нему по имени, - между нами только стало налаживаться!.. Что вы делаете?!
- Джейк! Мы делаем это не для того, чтобы создать вам дополнительные сложности. Если вы успокоитесь и выслушаете, я всё вам объясню. Повторяю, возможно, это и не симуляция. А возможно, наоборот: столь искусная симуляция, что в неё поверили вы и даже я, опытный психиатр. Возможно, это не полная симуляция, то есть наполовину осознанная: иногда пациент создаёт себе двойника - второе я - и так сам себя убеждает в его реальности, что сам же начинает верить в его существование, хотя никогда не позволяет двойнику брать над собой верх и при случае может управлять им и даже избавиться от симптома навсегда. Да, пациент с наполовину осознанной симуляцией может сам себя излечить. Это похоже на то, как человек с развитой фантазией нафантазирует себе разные образы, да так живо, что будто вживую видит их, но при этом понимает, что это лишь у него в голове. Но как бы там ни было, Джейк, симулирует Дарри или действительно болеет, это в любом случае сигнал для вас. Сигнал, что между вами что-то не так. Чаще всего симулируют болезнь люди, которым банально не хватает любви и внимания близких. Или они хотят что-то сказать. Возможно, Дарри и сама искренне верит, что она больна, но от показаний теста тоже не отмахнешься. Пока с уверенностью могу сказать только одно: вашей жене нужна хорошая психотерапия и ваша любовь и забота.

  Прихожу более-менее в себя уже в коридоре, по которому мы с Соулсейвером идём в палату Дарри. Находясь в нескольких шагах от её палаты, я вдруг услышал чей-то голос. Вроде знакомый, но приглушённый. Странно. У Дарри посетитель? Кто же это?
- Простите... - обратился я к Соулсейверу, - там кто-то есть?
- Там? - переспросил он. - Нет, что вы! Только миссис Уэйтинг. Из посетителей только вы. Больше никого.
  В недоумении я зажмурился и на всякий случай слегка потряс головой, чтобы смахнуть наваждение. Значит, мне послышалось? Но голос не пропал, он продолжал звучать всё так же приглушённо, и до странности знакомо. Неужели Соулсейвер ничего не слышит?
  Мы приблизились к палате. Доктор распахнул передо мной дверь. Я, не успев перешагнуть через порог, так и застыл на месте. По спине пробежал холодок. Рядом с Дарри на её кровати сидела... Но... этого не могло быть!.. Сидела Луиза... и мирно, дружески улыбалась моей жене. Остолбенев, я стоял и смотрел не в состоянии отвести от неё взгляд. Потом всё же оглянулся на Соулсейвера. Тот, как ни в чём не бывало, поздоровался с Дарри и, словно не замечая Луизу, подошёл к кровати и стал расспрашивать мою жену о её самочувствии.
Луиза склонилась к Дарри и прошептала ей что-то на ухо, потом поднялась и направилась к выходу. Проходя мимо меня, она остановилась и, спокойно взглянув мне в глаза, произнесла:
- Прости, Джейк. Прощай.
От того, что я увидел дальше, у меня мороз пополз по коже: когда она вышла из палаты и пошла по коридору, она начала становиться как бы прозрачной, через неё всё вдруг стало видно, потом ещё прозрачнее и постепенно исчезла, словно растворившись в воздухе.

***
  Одно из двух: либо я сошёл с ума, либо обрёл способность видеть... призраков. Призраков... С каких это пор я вдруг стал верить в них? Да и вообще в потусторонние миры? Но ведь видел же! Видел то, что видеть по всем законам физики не мог, потому что... Потому что знал, что Луиза мертва.
Почему я об этом знал? Когда я уверял Дарри, что она не убивала Луизу, я говорил правду. После звонка Компса мне на работу я первым делом поехал к Луизе, надеясь поймать Дарри там. Так было уже не впервые.
- Избавь меня наконец от шляний сюда твоей жены! - кричала на меня Луиза. - Ты хоть понимаешь, как она меня достала! Чего ей от меня надо? Ты меня бросил в угоду ей, так объясни ей наконец это! Иначе я заявлю в полицию о её преследованиях!..
  Я объяснил Луизе всё, что мог: что Дарри тяжело больна и не отдаёт себе отчёт в том, что делает, что больна она из-за меня в основном, из-за того, что я заставил её пережить, но пережить это мы заставили мою жену вместе с ней, Луизой, и, значит, она тоже в какой-то степени несёт ответственность за то, что теперь происходит с Дарри, и поэтому по-своему расплачивается за это. Ведь она же знала, что я женат, что у меня есть дочь, так зачем же... Но она ничего не хотела слышать, виня во всём одного меня.
Я подъехал к её дому, влетел в подъезд, поднялся на лифте. Вот и её квартира. Дверь чуть приоткрыта, я захожу.
- Дарри!.. - вырывается у меня привычно.
Я в прихожей, а из комнаты слышен голос Луизы. Истеричный, злой, обиженный.
- Алло, полиция!.. Вот уже несколько месяцев меня преследует одна женщина... Её надо задержать...
Я кидаюсь на голос. Она в комнате, стоит, дрожащая, с прижатым к уху телефоном, посреди чудовищного разора: разбито зеркало в стене, из него торчат острые осколки, и большая часть их валяется повсюду: на полу, на столе, на мебели.
- Лу! - кричу я ей. - Пожалуйста, не надо! Пожалуйста!..
Она поднимает голову, видит меня, и в глазах её отображается неподдельный ужас.
- Пожалуйста, запишите данные... - продолжает она в трубку.
Я бросаюсь к ней, пытаюсь выхватить из её рук телефон.
- Помогите!.. - кричит она в трубку, которую держит цепко. Не так-то легко вырвать. Она продолжает что-то кричать. Кажется, диктует свой адрес. Я напрягаю последние силы и вырываю у неё телефон, при этом с силой толкая её в сторону. Она поскальзывается, взмахивает руками и отлетает к стене с разбитым зеркалом. Если бы не этот торчащий, как назло, осколок, всё бы, наверное, обошлось. Но... Её голова сильно ударилась о разбитое зеркало, и она, вместо того, чтобы встать, начала медленно сползать по стене вниз.
- Лу! - кинулся я к ней тут же. - Ты в порядке? Лу!..
Я повернул её лицом к себе: прямо из виска торчал тот самый осколок, и по щеке к подбородку стекала кровь. В широко раскрытых глазах словно замерло удивление: что это? за что? почему?..
- Лу!.. - только и смог выдохнуть я.
Нет... Нет! Это не может быть правдой!.. Это что?.. Я... убил... её?
- Лу!.. - заорал я уже истерически.
Она всё продолжала смотреть этим застывшим то ли в удивлении, то ли в недоумении взглядом. Кажется, он уже начал стекленеть...
Нет, Господи, нет!.. Это сон!.. Кошмар... Я сейчас проснусь... Ничего этого нет... Я закрыл глаза, надеясь на какое-то чудо. Пусть это будет сон! Пусть я проснусь, и всё будет по-прежнему: Лу - жива, а я - не убийца! Ведь я же совсем не хотел причинять ей какой-либо вред! Я только хотел поговорить, упросить, объяснить... Как же так вышло?..
Я открываю глаза, и вижу: кошмар был реальностью. Лу всё так же лежит на полу, посреди зеркальных осколков, с окровавленным виском и щекой, с неподвижным взглядом. На всякий случай я пощупал у неё пульс. Ничего. Жизни больше не было.
- Алло, мисс!.. - услышал я вдруг чей-то голос. Откуда-то снизу. Опускаю взгляд. Мобильник, который я вырвал у Луизы из рук и сам же швырнул на пол. Он всё ещё был включён.
- Мисс, вы ещё на связи? Повторите ваш адрес, пожалуйста!
Дрожащей рукой я беру телефон и нажимаю на отбой. Потом, в полном бесчувствии, машинально достаю из кармана носовой платок и протираю телефон. «Зачем? - тут же спросил себя сам с горьким недоумением. Всё равно ведь… придется... признаваться!..»
Дарри! А где же сейчас Дарри? С ней-то что происходит? Господи, её ведь надо срочно найти, а то Бог её ведает, что она может натворить!
Я вдруг почувствовал жуткую усталость, мне действительно захотелось спать. Но, превозмогая себя, я поднялся и направился к выходу. Где искать жену, я не знал. Оставалось только надеяться, что она не успела уйти далеко.

***
  - ... Понимаете, мистер Уэйтинг, мы, конечно, учтём ваше признание, но следствие пока продолжится потому что нам необходимо удостовериться, что вы говорите правду.
  Детектив Джонс откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на меня. Его массивная фигура в голубой униформе занимала треть стола, за которым он сидел.
- Что я говорю правду? - переспросил я. - А что вас заставляет сомневаться?
 Я говорил спокойно и так же спокойно себя чувствовал с тех пор, как сделал признание в полиции. А сделал я его почти сразу после того, как поместил Дарри к Соулсейверу.
 Меня тоже поместили. Под домашний арест до выяснения обстоятельств. Я помню, как все не мог решиться позвонить матери. Но когда всё же позвонил, она, выслушав, сначала никак не могла уразуметь, о чём это я, без конца переспрашивая и переспрашивая, что же всё-таки произошло. Для неё это было большое, невыносимое потрясение. Да и для какой матери было бы иначе? Когда же информация о том, что я убил Луизу, была наконец уяснена ею, она сначала замолчала, потом просто отключилась. Несколько дней она не отвечала на мои звонки. Бог знает, что она этим хотела показать! Может, и ничего. А может, что не желает общаться с убийцей, даже если убийца - её сын. Но, скорее всего, то, что она обо мне узнала, не просто потрясло её. Её это раздавило. И под давлением этого знания, а может, даже и осознания ещё чего-то более глубинного, она могла только молчать.
Я звонил её соседям, чтобы узнать у них, всё ли с ней в порядке. Вдруг, не сумев пережить сильный стресс, она угодила в больницу? Мне сказали, что она по утрам выходит из дома и идёт в магазин. Я немного успокоился.
Через неделю она позвонила сама и, не здороваясь, перешла сразу к делу:
- Что тебе грозит?
- Сейчас идёт следствие по делу, мама. Пока не известно. Детектив сказал: будет зависеть от суда. Посоветовал нанять хорошего адвоката. Надо доказать, что убийство было непредумышленным.
 Она молчала.
- Мама!.. Ты меня слышишь?
В телефоне послышались всхлипы. Она плакала. О Боже, только не это!
- Сынок... - прошептала она, плача в трубку. - Сынок... Я тебя слышу... Скажи... неужели ты правда... правда сделал это?..
-  ... Что заставляет меня сомневаться, спрашиваете? - переспросил Джонс, возвращая меня из воспоминаний к настоящему моменту. - Понимаете сначала рассматривалась версия случайной гибели из-за неосторожного поведения самой погибшей. Анализ крови жертвы показал, что она в момент гибели находилась в довольно сильном алкогольном опьянении. Да и опрос соседей и знакомых мисс Коплтон говорит не в её пользу, а точнее, не в пользу того образа жизни, который она вела в последнее время. Но потом... Потом в наше отделение поступил звонок от службы спасения. Звонок перенаправленный, от женщины, просившей о помощи. Наши работники определили по номеру владельца телефона и все его данные: адрес, место работы. Были свидетели, показавшие, что в день гибели мисс Коплтон из её дома выбежала женщина, вся окровавленная, возбуждённая и вообще сильно не в себе. По описанию в женщине признали вашу жену - миссис Дарину Уэйтинг. Отпечатки пальцев миссис Уэйтинг повсюду в квартире мисс Коплтон. И ещё вот... -  он выдвинул ящик стола и достал оттуда прозрачный пакет. В пакете я увидел телефон Дарри. - Это тоже нашли на месте преступления.
- Послушайте... Да, Дарри действительно приходила в тот день к Луизе, находясь под действием очередного приступа... Я думал, она приняла таблетку, а она её выплюнула... Да, она устроила у Луизы разор под влиянием аффекта... Кровь, которую свидетели видели на ней, это была её кровь, а не Луизы... Она поранилась, когда разбивала зеркало... Но она не убивала Луизу!.. Это я вам говорю точно! Я приехал к Луизе, надеясь застать там Дарри, но мы разминулись: Дарри уже убежала, а Луиза как раз звонила в полицию... Это было при мне. Она была ещё жива, когда Дарри там уже не было!.. Поверьте!..
Джонс задумчиво помолчал, что-то соображая.
- Значит, вы утверждаете, что убили Луизу Коплтон случайно? По неосторожности?
- Да. Я оттолкнул её, не рассчитав своих сил и...
- И?
- И, наверное, её состояния. Если бы она была трезвой, скорее всего, она бы удержалась на ногах...
Джонс снова замолчал. О чём он думал?
- Я, конечно, понимаю, - попытался я снова убедить его. - Понимаю, что у Дарри был мотив - ревность, да и её болезнь говорит не в её пользу. Но уверяю вас, всё было именно так, как я вам рассказал! Зачем мне врать?..
- Вероятно, из чувства вины. Перед женой, перед любовницей. Ведь именно тот, кто изменяет, и провоцирует преступления на почве ревности. Вы изменили жене, спровоцировав её таким образом на убийство в состоянии аффекта, разве нет? А осознав это, вы испытали чувство вины и выстроили такую версию, в которую сами же и поверили. Нет?
- Да вы что?!..
Джонс, опершись локтями на стол, чуть подался корпусом вперед и, пристально глядя мне прямо в глаза, сказал:
- Джейк, поймите, я не первый год в полиции и у меня нюх на людей, которые чего-то недоговаривают. Попробуйте, всё-таки, восстановить реальную картину того, что вы на самом деле увидели в квартире Луизы. Хотя бы ради памяти о ней. Наверное, ей не хотелось бы, чтобы вас несправедливо осудили?
Он продолжает всё так же пристально сверлить меня взглядом. Взгляд его тёмных глаз - цепок и неумолим, он чего-то от меня хочет, но не просто хочет, он требует. Как самый строгий учитель в школе, которого больше других учителей боятся дети. Этот взгляд словно парализует меня.
- Как всё было на самом деле? Расскажите.
 Кажется, я сейчас не выдержу… Да, наверное... Наверное, надо рассказать... Но... с чего же начать?.. Как я, подъехав к подъезду дома Луизы, поднимаюсь к ней в квартиру?.. Ну да, так и было. Потом... потом я вхожу... Вхожу без стука, без звонка, потому что дверь открыта... Почти распахнута... Я кричу: «Дарри!», но никто не отзывается. Тихо, будто никого нет... Я прохожу дальше... Вот комната... О Господи, какой разор!.. Разбито зеркало, везде валяются осколки, того и гляди наступишь!..
- Лу! Ты здесь?..
Делаю ещё шаг и... Да, чуть не наступаю на распростёртое тело!..  Это... Луиза! Лежит... головой в луже крови... Это ужасно!.. Кругом кровища!.. Только сейчас замечаю... Ужасно...
- Джейк?
Я очнулся. Где я? Передо мной по-прежнему сидит Джонс и вопросительно на меня смотрит.
- Джейк, с вами всё в порядке? Вы сейчас так изменились в лице, побледнели... Всё хорошо?
- Хорошо? - переспросил я. Я никак не мог понять, что же сейчас со мной произошло. Это было похоже на какой-то сильный гипноз, которому я почти поддался. Что это, чёрт подери, было?!.. Чего это я вдруг напредставлял?!.. Ничего себе, полиция!.. Так надавить умеет: и что было, и чего не было - всё вспомнишь!.. Волей-неволей...
- Я... не понимаю, о чём вы... - только и смог промямлить я. Сил спорить с Джонсом уже не было. Под его давлением я чуть было не оклеветал невинного человека, и осознание этого точно высосало меня изнутри. Как слаб, оказывается, человек! Как легко можно манипулировать его сознанием!..
- Джейк! - тон Джонса снова заставил меня напрячься. -  Я бы не стал давить на вас, если бы... - он вздохнул, - если бы не одно обстоятельство.
- Обстоятельство? Какое?
Он снова выжидательно посмотрел, словно взвешивая все "за" и "против", потом, поднявшись из-за стола, направился к небольшому сейфу, встроенному в стену. Вынув из кармана брюк ключ, он вставил его в замочную скважину и повернул. Дверца сейфа открылась и тут же в руке у Джонса оказался прозрачный файл. Заперев снова сейф, детектив вернулся к столу и, усевшись, показал мне содержимое файла - круглый блестящий диск.
- В квартире мисс Коплтон оказалась камера. Она была прямо в комнате, где всё произошло, над окном, за шторой. Камера вышла из строя. Наверное, из-за перегрева или сбоя в сети... Мы не знаем точно... Но вот на карте памяти кое-что сохранилось...
При этих словах мне стало тревожно: что там могло сохраниться?..
- Мы перенесли информацию на этот диск, - продолжил Джонс. - Сейчас вы сами увидите.
Я почувствовал, как пересохло во рту, и попросил воды. Пока я пил, Джонс возился с небольшим ноутбуком на своём столе. Когда монитор был включен, а диск вставлен в дисковод, Джонс кликнул и развернул изображение на экране ко мне.
Комната Луизы. Луиза и Дарри. Они о чём-то говорят, а точнее... ругаются. Лица у обеих злые. Вот Дарри бросается к зеркалу, лупит по нему изо всех сил кулаками, потом что-то хватает, что именно - плохо видно, и швыряет в зеркало. Оно разлетается на осколки. Но ей этого мало, или она просто вошла в раж, и она продолжает бить по торчащим из стены осколкам уже кулаками. Из рук у неё брызжет кровь. Луиза в панике кидается к телефону на журнальном столике. Дарри что-то ей говорит, наверное, просит не звонить. Дарри наклоняется к полу и что-то там подбирает. Подходит сзади к Луизе. Поднимает руку с.. о боже!.. с зажатым в кулаке осколком. Большим, острым. И....
- Что это?!.. - в недоумении воскликнул я. На меня смотрел тёмный экран: внезапно видео оборвалось.
- Ну, я же вам говорил, что камера во время записи вышла из строя. Поэтому удалось показать только то, что сохранилось.
У меня вырвался презрительный смешок и в следующий момент - вздох облегчения.
- Ну... Ну и как вы можете судить по этой записи?  Ведь здесь нет самого главного - убийства. Зафиксировано лишь, что Дарри замахнулась на Луизу осколком. Но ведь по этой записи вы не можете сказать однозначно: опустила она его или нет. То, что мы увидели, это всё я знал и без этой записи: Дарри мне всё рассказала!
- Всё?
- Да. Она действительно замахнулась на Луизу, но... но убивать её не стала.
- Вот как? И что же её остановило?
- Глаза Луизы.
- Глаза Луизы?
- Да. Дарри сказала, что в них было такое беззащитно-беспомощное выражение, что ей стало жалко Луизу. Ей вдруг показалось, что это всё равно, что убить ребёнка или беззащитное животное...
- Джейк, и вы реально в это поверили?
- А почему мне не верить Дарри?
- Вы видели её взгляд на записи?
- Взгляд?
- Да. Это взгляд убийцы. Полный такой мощной ненависти и безумия, с которыми человек, во всяком случае на моей практике, не способен справиться сам.
- Это взгляд человека в состоянии аффекта!..
- Хорошо, аффекта. И вы полагаете, что человек больной может сам справиться со своим аффектом, да ещё таким сильным? Вот так внезапно?
- Да, полагаю. Я... я консультировался с доктором Соулсейвером...
- Зачем?
- Как зачем?
- Ну зачем вам понадобилось консультироваться с доктором, если вы и так были уверены, что ваша жена не убивала Луизу?
Я вдруг почувствовал себя пойманным: действительно, зачем?
- Просто из интереса... - ответил я наконец, но прозвучало это неубедительно. Джонс мог подумать, будто я заранее готовился к этому разговору, к обвинениям против Дарри.
- Джейк, если вы хотите обнаружить в себе убийцу, вы, конечно, его обнаружите. И сами будете верить в то, что убийца - именно вы. Но подумайте, что за это признание будет грозить вам, а что - вашей жене. Суд учтёт, естественно, состояние её психического здоровья, плюс состояние аффекта. Ей дадут небольшой срок, который, скорее всего, будет приравнен к домашнему аресту с обязательным пребыванием в лечебном учреждении. Вам же… вас, если вы будете упорствовать в том, что, как мне кажется, не совершали, ждёт наказание по полной. Подумайте об этом! Подумайте и ответьте: вы убили Луизу Коплтон?
Бедный Джонс! Нелегкая у него работа. Эти несчастные правоохранители рассматривают убийство исключительно в физическом смысле. А как быть с убийством чьей-либо души? Наступят ли когда-нибудь времена, когда будут официально судить за убитые чувства, за погубленное доверие к людям? Когда человек, теряя доверие к себе подобным, по сути превращается в живой труп? А с Луизой произошло именно это. Когда мы расстались, она сказала, что она словно бы умерла. Поэтому убивал ли я её физически или нет, всё равно я её убил. Только это было раньше, до физического убийства. Ещё тогда, когда увидел в ней не человека с живой душой, с чувствами, со способностью испытывать боль, а шикарную тёлку с округлыми формами, в постели которой можно найти утешение, физическую привлекательность которой можно было бы потребить. Как какой-нибудь хавчик. Так ведь, кажется, выражалась Дарри?..
-  Да, детектив. Я убил Луизу Коплтон.




Эпилог

  Такси остановилось возле калитки. Открылась дверца и из машины вышла среднего роста темноволосая шатенка лет тридцати пяти или чуть старше. Расплатившись с таксистом, она неспешно направилась к калитке.
- Здравствуйте, миссис Уэйтинг! - приветствовал её Компс, едва она очутилась в саду, окружавшем дом, и пошла к крыльцу по тропинке. Миссис Уэйтинг лишь молча кивнула в ответ на его приветствие и продолжила свой путь.
Компс изучающе глядел ей вслед. От её точеной, стройной фигуры мало что осталось: и в походке, и в одежде появилось что-то мешковатое, сутулые плечи теперь и не думали расправляться, не было прежнего лёгкого шага, казалось, она волочит ноги, с трудом их передвигая, как это можно наблюдать у многих пожилых людей. Голова при ходьбе низко опущена, как будто главной целью этой женщины стало отныне неотрывное смотрение себе под ноги, а всё, что было вокруг неё, не имело никакого значения.
  В тех редких случаях, когда она мимоходом поднимала голову, чтобы поздороваться с ним, он мог видеть и изменения, произошедшие с её лицом: оно как будто потускнело и... постарело: в глазах пропал былой блеск, кожа стала бледной. Да и вообще вся она стала какой-то блеклой и бесцветной. «Тень, а не человек!»  - невольно думалось иногда Компсу при взгляде на неё.

  Дарина Уэйтинг меж тем не спеша поднялась по ступенькам и, вынув ключ из сумочки, отперла дверь.
  В доме царила тишина. Миссис Уэйтинг с облегчением вздохнула: наконец-то её перевели на дневной стационар и теперь она может после обеда уходить из клиники домой! Хоть здесь и одиноко теперь, она всё же скучает по дому. Ну ничего! Она пройдёт курс у Соулсейвера, выздоровеет и тогда...
- Привет, убийца! - раздалось вдруг откуда-то.
Миссис Уэйтинг вздрогнула: кто это?.. где?.. о боже, неужели опять она?!.. Но этого не может быть!.. Ведь она, миссис Уэйтинг, добросовестно принимает таблетки!
- Эй! - крикнула она недовольно. - Кто здесь?
- А то ты не знаешь! - ответил с издевкой всё тот же голос. - Твоя совесть, кто же ещё!
- Да пошла ты!.. - выругалась миссис Уэйтинг вполголоса. А затем ещё тише, словно боясь сглазить, добавила: - Тебя нет. Ты не существуешь.
- Ну конечно! Тебе не хочется, чтобы я существовала. Но я всё-таки есть. И пришла сказать тебе: «Привет, убийца!»
- Заткнись!..
В ярости миссис Уэйтинг обернулась. В холле на софе развалилась она, в вальяжной позе. Белокурые длинные волосы свисали с оголённых плеч, синие глаза пристально разглядывали хозяйку дома.
- Луиза?!.. - невольно вырвалось у миссис Уэйтинг.
Блондинка усмехнулась:
- Какая Луиза? Она умерла. Ты убила её, не помнишь? Я - Терри.
- Я никого не убивала! - попробовала возмущённо крикнуть миссис Уэйтинг, но голос на последнем слове сорвался.
- Разве? - не поверила блондинка. - А зачем же ты взяла тот осколок, помнишь?
- Я... Я хотела... хотела убить... Но вовремя остановилась... Если ты и впрямь такая всеведущая, то должна знать, что я говорю правду!..
Блондинка расхохоталась:
- Правду? Да ты, кажется, сама давно перестала различать, что в твоей жизни правда, а что - ложь!.. По-моему, ты уже давно запуталась, нет?
Миссис Уэйтинг, сцепив зубы, упорно мотала головой. Терри, словно, сжалившись над ней, снисходительно заговорила:
- Ну хорошо. Допустим, что ты не убивала любовницу своего мужа физически...
- Нет! - подтвердила миссис Уэйтинг, мотая головой.
- Но, допустим, что и я говорю не об этом.
- Не об этом? А... о чём?
- О чём? О хорошо продуманном плане. Да, да! Плане убийства чужими руками. Руками своего мужа. Джейка. Это ведь ты его к этому подвела, разве нет?
- Д… д… да ты что?!.. Ты... ты… соображаешь, что говоришь?!.. Я его... подвела? К убийству?..
- А кто, Дарри? Теперь-то уж можно сознаться! Ну хотя бы самой себе? Ты ведь никогда не любила бедолагу Джейка. Единственное, что для тебя было важно, это одержать над ним победу - моральную и интеллектуальную. Скажешь: нет?
«Туше! Сейчас я добью его!»
- Тебе нужно было ткнуть его носом в его... кхм... «безнравственность», да? И потом, создав подходящую ситуацию, поставить перед выбором: или бросить «больную» жену и уйти к молодой, полной сил любовнице, или... остаться с женой, которая заболела по его же вине, и порвать с любовницей!..
- Ты несёшь какую-то чушь!
- Чушь? Да полно, Дарри! Мы обе знаем, что ты совершенно здорова. Вспомни, гинеколог не обнаружил никаких патологий, от первого психотерапевта ты отказалась сама, а второй...
- Хватит!
Наступила тишина. Миссис Уэйтинг зажмурилась. Открыв глаза, она увидела, что на софе и вообще в холле никого не было. Что за чёрт!
- Эй! - несмело позвала она. - Ты где?
- Здесь, - со вздохом отозвалась Терри, снова материализовавшись на софе. - Теперь ты понимаешь, о чём я? Ты же знаешь не хуже меня, что можешь спокойно управлять своим «симптомом», то есть мной, и по желанию заставлять меня появляться и исчезать, когда тебе заблагорассудится. Разве сейчас ты в этом не убедилась? И разве тест Соулсейвера не подтвердил это?
- Не подтвердил что?
- Симуляцию. Ты отлично симулируешь безумие, Дарри! Ты прирожденная актриса! Причём, ты и сама поверила в мою реальность, так ведь? Поэтому и таблетки не действуют. Как можно вылечить человека, который и так здоров?
- Ну всё, хватит! Как же ты мне уже надоела! Я симулирую, подумать только! Я подвела беднягу Джейка! Ах, подумаешь, какая несчастная овечка! Он сам просил, между прочим, «спасти» его! Да, да! Спасти, как он выразился, его душу от вируса потребления!.. Но чтобы спастись, надо упасть! Сначала падаешь, потом поднимаешься. Так было и так будет!
- Ну и что? Спасла?
- Да! Да, да, да! Он спасён, потому что он всё понял... Понял и признался! Никто - ни я, ни он - не хотел, чтобы спасение пришло через грех, через... убийство... Но… это правда вышло случайно! Я верю Джейку... Верю, что это вышло случайно!..
- Н-да... Что тут можно сказать? Только то, что, спасая чужую душу, рискуешь потерять собственную, не так ли, Дарри?
Миссис Уэйтинг поёжилась. Почему так холодно?..
- Я не теряла душу... Хотя, да, иногда мне тоже кажется, будто я её обронила где-то...
- Наверняка, в квартире Луизы Коплтон. Может, тебе сходить туда ещё раз и поискать её там? Твою заблудившуюся душу?
- Перестань издеваться! Мне и так плохо... Джейку дали восемь лет за непредумышленное убийство... Лил отдали под опеку его матери... А его мать со мной не разговаривает... Но зато у Джейка отношения с ней потеплели...  Она наконец увидела, что можно любить своего ребенка и таким, неидеальным, грешным, падшим... Увидела и приняла это...
- А что твоя мать? Как она восприняла всё это?
Дарри лишь устало махнула рукой:
- Звонила. Каялась. Я... послала её.
- Вот как? Почему? Не веришь в искренность?
- Да не в этом дело! Не в том она каялась, не в том! «Я слишком много подавляла твою волю, вот ты и выросла слабой!»  - сказала она мне. Эта женщина, считающая себя умнее всех, так и не поняла главного: в слабости нет ничего плохого. Слабость - это ориентир по жизни для сильных. Я опустила руку, которой собиралась убить, когда увидела, как беззащитен может быть человек перед лицом агрессии, смерти... В глазах этой несчастной женщины я увидела не соперницу, не врага, а слабую, испуганную девочку, которая поняла, что она сделала, и умоляла простить её!.. Я сама такой часто бывала... Слабой... Испуганной... Я увидела в ней себя!.. Вот какие чудеса способно творить то, что люди называют слабостью!.. А это неустанное цепляние моей матери за свою репутацию так называемой «сильной» женщины - это и есть настоящая слабость! Это страх, что кто-то догадается о её собственной слабости. Догадается и уничтожит её, как в животном мире сильные уничтожают слабых. Она не верит в то, что люди способны на сострадание к слабым, не верит в человека! Вот почему я не захотела с ней разговаривать. Мне хотелось бы научиться жалеть её! Не знаю... Может, со временем... Мне всегда было сложно жалеть «сильных». Они вызывали восхищение, уважение, иногда страх, но жалость... Не знаю.
 Помолчав, миссис Уэйтинг продолжила:
- Я хожу к Джейку... Он разрешает мне приходить... Но однажды он поднял на меня свой потухший взгляд, взгляд побитой собаки, и сказал: «Если не хочется, можешь не приходить. Я пойму».  А я... Господи, я так испугалась!.. Испугалась, что он сейчас вообще запретит мне приходить к нему!.. А я... Я ведь не смогу без него! Я люблю его, люблю сильнее, чем прежде. Ведь у меня никого больше нет. Только Джейк и Лил. Если, как ты говоришь, по моей вине Джейк совершил убийство, то я готова каяться перед ним вечно. Ожидание станет моим покаянием. Я буду ждать его. Я знаю, он хочет этого, хоть и старается не подавать виду. «Можешь не приходить», - сказал он мне словами, а глазами просил: «Не бросай меня!»


«Человек, который не бросил бы меня, если бы я вдруг тяжело заболел и не смог бы быть полезен... Человек, который не выбросит меня из своей жизни, как выбрасывают испорченную деталь от автомобиля! Этот человек - вы, мисс Дарина!»