Великое Расплетение - 7

Дождь лил третий день подряд, и Москва начала забывать, как выглядит солнце. Серые тучи висели так низко, что верхние этажи высоток растворялись в дождевой мгле. Вода стекала по стёклам, по фасадам, по асфальту, собиралась в лужи, в которых отражались размытые огни фар. Городской транспорт работал с перебоями. Где-то затопило подземные переходы, где-то остановились магистральные автобусы, где-то просто отключили электричество. Столица задыхалась под бесконечным дождём, и вместе с ней задыхались люди, вынужденные каждое утро выбираться из домов и ехать на работу.

На углу Нового Арбата голографический рекламный щит, установленный прямо в воздухе между двумя зданиями, мерцал и подрагивал от влажности в атмосфере. Проекция искажалась, и трёхмерная женщина, протягивающая из пустоты бутылку энергетика «Вектор Плюс» с лозунгом «Энергия для тех, кто не сдаётся», расплывалась, теряла очертания и на секунду превращалась в бесформенное цветное пятно, после чего калибровка восстанавливалась и женщина снова улыбалась. Каждые сорок секунд реклама сменялась. Энергетик уступал место фармацевтической компании: «Нейровитал. Спокойный сон в неспокойном мире». Потом возникала заставка государственного канала с флагом и надписью: «Россия. Стабильность. Будущее». Три слова, от которых многим людям каждое утро хотелось отвернуться, потому что они знали цену каждому из них.

Чуть дальше, на перекрёстке, мигал жёлтым огнём дорожный дрон-регулировщик, зависший на высоте двух метров. Его лопасти гудели, разбрасывая мелкие капли дождя. Дрон поворачивался вокруг оси, сканируя перекрёсток лидаром, и транслировал водителям сигналы прямо на лобовые стёкла через V2X-связь. Обычная московская утренняя картина, которая три года назад казалась фантастикой, а теперь раздражала, как раздражает любая обыденность.

По тротуару Тверской, огибая лужи, катился робот-доставщик, приземистый шестиколёсный контейнер с логотипом «Икс-доставка» на борту. Его датчики влажности, видимо, сбоили от непрерывного дождя, потому что робот дважды попытался заехать на бордюр и оба раза откатился, качнувшись, как пьяный. Рядом с ним шла пожилая женщина в прозрачном дождевике. Она обошла робота, как обходят упавшего голубя, не глядя и не сочувствуя. Какой-то подросток в чёрном худи пнул робота ногой, когда тот загородил ему дорогу, и контейнер обиженно пискнул, откатившись к краю проезжей части. Подросток даже не обернулся.

На фасаде жилого дома через дорогу мерцала голографическая вывеска клиники: «МедЛюкс. Коррекция фигуры. Омоложение. Результат за 48 часов». Рядом, чуть ниже, кто-то приклеил бумажный листок. Греков не мог разобрать текст на расстоянии, но видел, что буквы написаны от руки, крупно, криво. Такие листки появлялись в городе всё чаще. «Конец близок». «Где наши места?». «Правительство врёт». Их срывали коммунальные службы каждое утро, а к вечеру они вырастали снова, как грибы после дождя. Который, впрочем, и не прекращался.

Павел Аркадьевич Греков сидел на переднем пассажирском сиденье своей «Тойоты» и смотрел, как автопилот ведёт машину по мокрому проспекту.

На приборной панели светился экран навигатора. Карта маршрута перестраивалась каждые несколько минут, потому что система получала данные о затоплениях в реальном времени и уводила машину от проблемных участков. Справа, на боковом мониторе, без звука шли новости. Канал «Россия-54». Картинка менялась. Репортаж откуда-то из Юго-Восточной Азии, разрушенный мост, бегущие люди. Потом студия, ведущая с той самой искусственной улыбкой. Потом графика, карта мира с красными точками аномалий. Греков не включил звук. Он и так знал, что там скажут. «Ситуация под контролем. Международное сотрудничество. Меры принимаются». Слова, которые перестали значить что-либо примерно тогда же, когда появились первые аномалии.

На сиденье рядом с ним лежал портфель, потёртый, коричневой кожи, с оцарапанной застёжкой. Портфель достался ему от отца, который носил в нём бумаги на работу в районную администрацию посёлка Семёновское Владимирской области. Отец умер семь лет назад, и Греков забрал портфель не из сентиментальности, а потому что тот был удобный, с широким ремнём и тремя отделениями. Олеся дважды пыталась купить ему новый, модный, из переработанного пластика с встроенным зарядным устройством, и оба раза он отказался. Портфель отца пах кожей и чем-то ещё, чем-то из детства, из той жизни, где самой большой проблемой было не опоздать к звонку на урок. Запах почти выветрился за годы, но иногда, когда мужчина расстёгивал застёжку, ему казалось, что он ещё чувствует его. Или ему хотелось так думать.

Беспилотник работал ровно, без рывков, соблюдал дистанцию и скорость, перестраивался плавно, как и планировали в инженерных лабораториях. И это раздражало.

Впереди, в соседней полосе, грузовой беспилотник размером с маршрутку медленно тащил контейнер с маркировкой «Фармстандарт». Электрический, бесшумный, с мигающим оранжевым маячком на крыше. За ним, отстав на положенные три корпуса, ехал точно такой же. И ещё один. Караван. Они шли колонной, как муравьи, связанные единой программой, и ни один не пытался обогнать другого, ни один не подрезал, ни один не ругался матом в открытое окно. Идеальные участники движения. Без амбиций, без нервов, без похмелья. Греков смотрел на них и думал, что именно так, наверное, выглядит будущее, которое обещали двадцать лет назад на всех технологических форумах. Чистое, тихое, послушное. Только людям в этом будущем места всё меньше.

Павел Аркадьевич, признаться честно, не любил беспилотники. Ему казалось, что они слишком правильные для города, который давно жил не по правилам. Но Капустин настоял, чтобы весь аппарат пересел на автономные машины.

«Никаких самим за рулём, — сказал он тогда. — Водитель — это лишний человек, который слишком много делает ошибок».

Греков не спорил. Он давно не спорил с Капустиным.

«Ну и ладно», — подумал мужчина.

Хотя, конечно, правда была в другом. Шеф заставлял всех ездить на беспилотниках не ради безопасности, а ради отчётности. Российское программное обеспечение, установленное на зарубежные автомобили, считалось стратегическим продуктом. Чем больше чиновников пользовалось им, тем лучше выглядели показатели внедрения. Греков знал это. Правда, знал и то, что сам Капустин ездил на «Аурусе» с водителем. Но об этом не говорили вслух. Как и о многом другом.

На Садовом кольце машина притормозила у светофора. Справа, за мокрым стеклом, показалась витрина магазина бытовой электроники. В витрине стояли три голографических проектора домашнего класса, развёрнутые к улице, и каждый транслировал что-то своё. Левый показывал рекламу нового смартфона, тонкого, гнущегося, с прозрачным экраном: «ФлексФон Про. Будущее в твоих руках». Средний крутил трейлер какого-то фильма, взрывы, погони, мужчина с героической физиономией. Правый, и от этого Грекову стало не по себе, транслировал прямой эфир новостного канала, и на нём в этот момент показывали карту аномалий, ту же самую, что мерцала на его приборной панели. Три проектора в одной витрине, три реальности рядом. Купи телефон. Посмотри фильм. Мир рушится. И никто из прохожих, бегущих мимо витрины под зонтами, не замедлял шаг ни перед одним из экранов.

Машина свернула к зданию Координационного совета и остановилась у тротуара. Дверь плавно отъехала в сторону. Греков сунул телефон в карман, взял портфель и вышел под дождь. Холодные капли ударили по лицу, за шиворот, по рукам. Он поёжился, поднял воротник пальто и быстрым шагом направился к проходной. Мокрый асфальт чавкал под ботинками. Где-то над головой громыхнуло, глухо, далеко, будто небо раздирали на части.

У входа в здание, слева от двери, стояла урна нового образца, с раздельным сбором мусора и встроенным пресс-компактором, которая тихо гудела, утрамбовывая содержимое. На крышке урны кто-то оставил мокрый рекламный буклет. Мужчина мельком увидел обложку: «Карибский круиз. Новый год под парусами. Раннее бронирование, скидка 30%». Буклет размок, краски потекли, и лицо загорелой женщины в бикини, улыбавшейся с обложки, расплылось до неузнаваемости. Карибский круиз. Как будто через три месяца ещё будут существовать Карибы.

«Впрочем, чего это я? Ведь знаем об этом мы, но не остальные».

Павел Аркадьевич сунул телефон в карман, но пальцы нащупали там что-то липкое. Он вытащил руку и посмотрел. На ладони остался тёмный след от шоколадки, которую он положил туда накануне. Он забыл её съесть, и она растаяла в кармане, пропитав подкладку. Мужчина выругался сквозь зубы, вытер машинально руку о штанину

«Да твою же мать!»

У проходной он увидел Капустина. Тот стоял под козырьком, отряхивая зонт, и выглядел непривычно помятым. Пальто на нём было дорогое, но тёмное, без блеска, и в утреннем сумраке начальник казался ниже ростом, чем обычно.

— Здорово, — бросил он, не поднимая головы.

Капустин складывал зонт, и его пальцы, тонкие, белые, с аккуратно подстриженными ногтями, двигались быстро, привычно. Зонт дорогой, чёрный, с деревянной ручкой и кожаным ремешком. Из тех, которые не покупают в переходе за триста рублей, а заказывают в каталогах, где указывают не цену, а «по запросу». Рядом с Капустиным этот зонт выглядел естественно, как продолжение руки. Рядом с Грековым, чей зонт, купленный в торговом центре два года назад, сломался на прошлой неделе и с тех пор ещё не был заменён, он выглядел как предмет из другого мира. Из мира, где люди ещё заботятся о таких вещах.

— Здравия желаю, Алексей Иванович.

— Сводку видел?

— Не успел ещё, признаться честно.

— Зря. В Хабаровске опять дрянь какая-то. Восемь часов на станции метро, люди не могли выйти. Ходили по кругу. Думали, крыша поехала. Оказалось аномалия.

Они пошли к дверям. Автоматические створки разъехались, впуская их в тёплое, сухое нутро проходной. У сканеров уже толпились люди.

Сама проходная представляла собой просторный вестибюль с полом из серого камня и потолком, подсвеченным мягкими панелями. Справа от входа стояла стойка охраны с тремя мониторами и биометрическим терминалом. Слева, вдоль стены, тянулась лента транспортёра для досмотра вещей. Между стойкой и лентой располагались рамки сканеров, три штуки, и перед каждой скопилась очередь. Народу набралось человек пятнадцать, и все они мялись, перекладывая вещи из карманов, расстёгивая портфели, снимая ремни. На стене, над стойкой охраны, висело большое зеркало в металлической раме. Под зеркалом на полочке стояла ваза с искусственными цветами, пыльными и выцветшими, которые никто не менял с момента открытия здания.

— Глянь, — кивнул Капустин в сторону очереди. — Опять двадцать пять. Как будто у них дома зеркал нет.

Одна из девушек поправляла волосы, работая расчёской.

Греков промолчал. Он смотрел на охранника, стоявшего у ленты сканера. Мужчина лет сорока, с равнодушным лицом и бейджиком «Р. Игнатов». Он методично просил каждого выложить телефоны, ключи, металлические предметы. Рядом топтались две секретарши, Аня и Вика. Аня, молоденькая, лет двадцати двух, с копной крашеных в белый цвет волос, щебетала что-то про вчерашний вечер. Греков краем уха уловил обрывок:

«…и он такой говорит, а я такая думаю, ну ты вообще…».

Вика, постарше, с аккуратным каре и надутыми какой-то дрянью губами, кивала и жевала жвачку, лениво перекатывая её во рту.

Между Викой и пожилой сотрудницей стоял Денис, айтишник из серверного отдела, худой парень с длинными волосами, собранными в хвост, и в футболке с логотипом какой-то видеоигры. Он держал в одной руке чашку кофе из автомата, в другой планшет и пытался одновременно пить, читать и продвигаться в очереди. Кофе расплёскивался на пол, и Денис не замечал, потому что смотрел в планшет с выражением человека, решающего задачу, которая не имеет решения.

Чуть поодаль стояла Анастасия Павловна, женщина лет пятидесяти из отдела кадров. Она тоже поправляла причёску перед большим зеркалом, висевшим на стене, и что-то тихо напевала себе под нос. Семён Дмитриевич, сухопарый седовласый мужчина, стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в пол с таким видом, будто хотел оказаться где угодно, только не здесь.

— Семён Дмитриевич, — окликнул его Капустин, проходя мимо. — Чего мрачный?

— Дождь, — коротко ответил тот, не поднимая глаз. — Ненавижу дождь.

— Кто ж его любит, — хмыкнул начальник и прошёл к отдельному коридору для приоритетного доступа.

Греков и Капустин прошли первыми, так как у них был приоритетный доступ, отдельная рамка, отдельный сканер.

За приоритетной рамкой, в коротком коридоре, ведущем к лифтам, стоял кулер с водой. Обычный офисный кулер, белый, пластиковый, с бутылью наверху. Под ним натекла лужица, вероятно, подтекал кран. Рядом на стене висела доска объявлений, пробковая, с кнопками. На доске пестрели бумажки, расписание столовой, телефоны техподдержки, объявление о пропаже чьего-то зонта. Зонт, оказывается, чёрный, с деревянной ручкой, пропал из гардероба на третьем этаже. Греков мельком подумал, что описание подходит к зонту Капустина, и тут же забыл об этом, потому что в голове щёлкнуло что-то другое, как захлопнувшийся замок.

Павел Аркадьевич уже собирался свернуть к лифтам, когда что-то заставило его обернуться. Он и сам потом не мог объяснить, что это было. Просто в какой-то момент его взгляд зацепился за человека, вошедшего в проходную.

Никита Павлов. Греков знал его шапочно, так как тот занимался закупками для проекта «Омега». Ну как занимался. Просто составлял сметы на бытовое обеспечение, вёл списки необходимых вещей для ковчегов, от постельного белья до медицинских расходников. Работа, казалось бы, незначительная, но без неё строительство не сдвинулось бы с места. Павлов был тихим, незаметным человеком лет тридцати пяти, из тех, кто никогда не опаздывает, никогда не спорит и никогда не привлекает к себе лишнего внимания. Павел Аркадьевич видел его на совещаниях раз десять, и каждый раз тот сидел где-нибудь в углу, уткнувшись в планшет.

Сейчас Павлов выглядел иначе. Очень бледный. Даже не бледный, а белый, как смерть. Под глазами залегли тёмные круги. Одет он был не по погоде, в лёгкую куртку, насквозь мокрую. Волосы прилипли ко лбу. За спиной у него висел рюкзак, и он не снял его, когда подошёл к сканеру.

Охранник Игнатов поднял руку.

— Рюкзак на ленту, — произнёс он привычным тоном, не глядя на Павлова. — И металлическое из карманов.

Коллега не отреагировал. Он остановился в двух шагах от рамки. Греков видел, как дрожат его руки. Павлов расстегнул рюкзак, стянул с плеча, сунул руку внутрь. И в этот момент Павел Аркадьевич поймал его взгляд. Пустой. Стеклянный. Взгляд человека, который уже всё решил.

— Игнатов! — крикнул Греков. — Назад!

Охранник обернулся. Но было поздно.

Павел Аркадьевич не думал. Он просто увидел, как рука Павлова выныривает из рюкзака с чёрным прямоугольником в пальцах. В следующее мгновение он уже не видел, а чувствовал. Какая-то древняя, животная часть его сознания, оставшаяся от предков, которые убегали от саблезубых тигров, дёрнула его вперёд. Он вцепился в рукав Капустина, рванул на себя, повалил на пол, накрывая собой. И в ту же секунду мир схлопнулся в одну точку.

Взрыв был оглушительный. Звук ударил по ушам, как кувалда, и в голове что-то зазвенело, тонко, противно, перекрывая все остальные звуки. Пол под телом содрогнулся.

Мир стал белым. Потом оранжевым. Потом чёрным. Потом белым снова, но уже другим белым, пыльным, мутным, как молоко, разбавленное водой. Греков лежал на Капустине и чувствовал, как вздрагивает под ним чужое тело, и не мог понять, свои это вздрагивания или чужие, потому что его собственное тело тоже тряслось, от макушки до пяток, как будто кто-то включил вибрацию и забыл выключить.

Во рту появился вкус. Металлический, солоноватый. Кровь. Он прикусил язык, или щёку, или и то и другое. Зубы лязгнули друг о друга, и один из них, кажется, откололся, потому что на языке лежало что-то мелкое и твёрдое. Он сплюнул, не разбирая, и попытался вдохнуть, но воздух стал густым, наполненным чем-то горьким и едким, и лёгкие отказывались его принимать.

Сверху что-то посыпалось. Стекло, штукатурка, куски металла. Потом стало тихо. Точнее, не совсем тихо. Где-то звенело, где-то гудело, но по сравнению с грохотом взрыва это была тишина.

Греков приподнялся. В ушах звенело так, что он не слышал собственных мыслей. Перед глазами плыл дым, белый, густой. Он закашлялся. Рядом завозился Капустин, живой, кажется, целый. Тоже кашлял, отплёвываясь.

— Твою мать… — прохрипел начальник. — Твою мать…

Греков сквозь дым посмотрел туда, где только что стояли люди. Увидел. И пожалел, что увидел.

Проходная превратилась в месиво. Стены забрызганы кровью. Пол, сплошная красная лужа. Тела лежали вперемешку, разорванные, искорёженные, неестественно вывернутые. Аня, та самая, что щебетала про вчерашний вечер, лежала на спине, и у неё не было половины лица.

Белые волосы Ани, те самые, крашеные, которые он заметил несколько секунд назад, когда она щебетала у сканера, теперь были красными. Красными и мокрыми. И в них застряли осколки чего-то, стекла, пластика, и они блестели в свете аварийных ламп, которые включились автоматически после взрыва. Жёлтый, пульсирующий свет, от которого всё вокруг казалось ещё более неправдоподобным, как в дурном кино, в котором перестарались с цветокоррекцией.

Вика сидела, прислонившись к стене, и смотрела перед собой стеклянными глазами. В груди у неё торчал кусок металла размером с ладонь. Анастасия Павловна, которая поправляла причёску у зеркала, лежала ничком, и её светлая блузка стала тёмно-красной. Семён Дмитриевич, вернее, то, что от него осталось, был разбросан по полу. А ещё на стене виднелись остатки мозгового вещества другой девушки, имя которой потерялось в памяти, что также вертелась у зеркала.

«Господи», — подумал с содроганием Павел Аркадьевич.

Охранник Игнатов исчез. Просто исчез. Его разорвало в клочья вместе со взрывом.

От Павлова не осталось почти ничего. Только рюкзак, разорванный на куски, и кусок куртки, висевший на покорёженном металлическом ограждении.

Сверху с потолка хлынула вода. Видимо, запоздало сработала пожарная система. Вода смешивалась с кровью, и по полу потекли розовые ручьи. Где-то выла сирена. Пронзительно, непрерывно, как плач ребёнка.

Под потолком вестибюля, среди развороченных панелей, болтался провод. Оголённый, искрящий, с которого капала вода. Рядом, на стене, чудом уцелела доска объявлений. Пробковая, с кнопками. Объявления разметало взрывной волной, и теперь на доске осталась только одна бумажка, приколотая четырьмя кнопками. Объявление о пропаже зонта. Чёрный, с деревянной ручкой. Из гардероба третьего этажа. Бумажка висела ровно, как будто ничего не произошло.

Капустин поднялся первым. Его шатало. Он посмотрел на Грекова. Тот всё ещё стоял на коленях, не в силах оторвать взгляд от кровавого месива. Начальник что-то сказал, но Павел Аркадьевич не услышал. В ушах звенело. А потом прибежали охранники, стянутые со всех постов. Они бесцеремонно оттеснили обоих к стене, заслоняя от места взрыва, и начали оцеплять зону. Кто-то кричал в рацию. Кто-то тащил носилки. Кто-то просто стоял, ошеломлённый, как и Греков.

— Пропустите! — рявкнул один из охранников, расталкивая зевак. — Назад, все назад! Зона оцеплена!

Греков почувствовал, как его трясёт. Он не был ранен, но его била крупная дрожь, от которой он не мог избавиться.

Он посмотрел на свои руки. Правая рука дрожала. Левая тоже, но мельче. Большой палец, тот самый, с ободранной заусеницей, болел, и боль эта, маленькая, привычная, знакомая, на секунду показалась ему самой важной вещью на свете. Потому что палец болел до взрыва, и палец болит после взрыва, и это значит, что он, Греков, не фрагмент кошмара, а живой человек, который стоит на двух ногах и у которого болит заусенец на правом большом пальце.

Капустин, стоявший рядом, казался спокойным, но лицо его было белым, как мел. Он смотрел на тела, на кровь, на воду, льющуюся с потолка, и молчал.

— Алексей Иванович, — позвал кто-то из подбежавших сотрудников безопасности. — Вы не ранены?

— Нет, — неуверенно отозвался начальник. — В порядке.

Он повернулся к Грекову. В глазах его мужчина увидел то, чего не видел никогда раньше. Не благодарность, нет. Скорее, осознание. Капустин вдруг понял, что только что был на волосок от смерти. И что этот волосок удержал именно Греков.

— Ты как?

Звук доходил с трудом, но Павел Аркадьевич разобрал.

— Нормально, — ответил он, и собственный голос показался ему чужим, будто издалека.

— Пошли отсюда.

Капустин тронул его за локоть. Греков кивнул, но ещё несколько секунд не мог пошевелиться. Перед глазами стояло лицо Ани, или то, что от него осталось. Он знал, что это лицо будет сниться ему ещё долго. Очень долго.

***

Через несколько часов Греков сидел в своём кабинете. Одежда его до сих пор была мокрой, то ли от дождя, то ли от пожарной воды, то ли от пота. Он не переоделся. Не было сил. Он просто сидел за столом, смотрел в стену и прижимал к груди чашку с остывшим чаем.

В здании было тихо. Слишком тихо для рабочего дня. Сотрудников нижних этажей эвакуировали, и только спецслужбы продолжали работать на месте взрыва. Грекова и Капустина опросили, записали показания, отпустили. Конечно, их не подозревали, так как слишком очевидно было, что это Павлов.

Павлов. Никита Павлов. Мужчина тридцати пяти лет, который закупал для ковчегов постельное бельё и медицинские расходники. Который составлял сметы, вёл списки, распределял поставки. Работал, как все. Ждал, как все.

За окном кабинета, в мокром внутреннем дворе, стоял человек и курил. Греков не видел его лица, только силуэт, тёмный на фоне серой стены, и огонёк сигареты, мерцающий оранжевым. Человек стоял неподвижно, не прячась от дождя, и курил, и дождь, казалось, шёл сквозь него, как будто он уже перестал быть физическим объектом. Может, это Сергей Ильич. А может, кто-то другой. Кто-то, кто только что видел то же самое, что и Греков, и не мог зайти внутрь, и стоял под дождём, потому что дождь хотя бы смывал. Хотя бы делал вид, что смывает.

Звонок раздался внезапно. На экране терминала высветилось имя Капустина. Мужчина нажал «принять», и на экране возникло лицо начальника. Выглядел тот уже лучше. Даже переоделся, причесался, взял себя в руки.

— Павел Аркадьевич, — произнёс Капустин. — Я только что получил сводку по Павлову.

— Что там.

— Он оставил видео. Предсмертное. Объяснил, почему это сделал.

Мужчина почувствовал, как медленно двигаются в его голове шестерёнки, с огромным скрипом. Но всё же спросил:

— И почему?

— Потому что не попал в списки. Не прошёл по критериям. Возраст, здоровье, всё вроде в порядке, но по специальности он не входил в категорию А. Закупки, снабжение. Это категория С… ну а таких… короче, сам понимаешь, мы берём по остаточному принципу.

Он поморщился, громко цыкнув:

— Вот только знать бы, какая гнида его уведомила о списках? Хотя, ладно, выясним.

На экране терминала всё ещё светилась система «Реестр». Загруженная, ждущая. На краю экрана мигал значок непрочитанного уведомления. Новая партия анкет, наверное. Очередные двести строчек. Очередные двести лиц, которые он не откроет. Очередные двести раз палец нажмёт одну из трёх кнопок. «Рекомендован». «Аннулирован». «На проверку».

Он подумал:

«А что, если в одной из этих анкет сидит следующий Павлов? Человек, который знает достаточно, чтобы понять, что его вычеркнули. И у которого достаточно отчаяния, чтобы не смириться».

Греков молчал.

— Это ещё не всё, — продолжил Капустин. — Перед тем как пойти на проходную, он попытался загрузить в сеть всё, что знал. Про ковчеги, про списки, про квоты. Но его перехватили. Финансовый мониторинг сработал, служба безопасности заблокировала каналы. В сеть ничего не ушло.

— Хорошо, — сказал Греков.

— Не хорошо. Плохо. Это значит, что у нас есть уязвимости. Такие, как Павлов, есть везде. И следующий может оказаться умнее.

Капустин помолчал, глядя куда-то в сторону.

— Мы усиливаем проверки. Всех, кто имеет доступ к спискам, будут переаттестовывать. Психологи, полиграф. Если кто-то шатнётся — вон.

Павел Аркадьевич хотел спросить: «А меня тоже?». Но не спросил. Он знал ответ.

Греков тупо смотрел на экран. Капустин не отводил взгляда. Между ними висело что-то невысказанное, то, что случилось утром, когда мужчина повалил его на пол и накрыл собой.

— Слышь, Павел Аркадьевич, — вдруг проговорил Капустин, и голос его чуть дрогнул. — Ты меня сегодня вытащил. Если бы не ты, я бы сейчас лежал там, вместе с этими…

Он осёкся.

— Спасибо, — произнёс он после паузы, просто. Без пафоса. — Я буду твоим должником.

Должник. Слово зацепилось за что-то внутри и повисло, как крючок. Капустин, который никогда никому не бывал должен. Капустин, который выстраивал отношения так, чтобы должны были всегда ему. И вот он произнёс это слово. «Должник». И в этом слове, произнесённом бодрым, деловитым голосом, за которым пряталось ещё не остывшее потрясение, Греков услышал нечто, чего не слышал раньше. Признание. Не благодарность, нет. Признание того, что Капустин, при всей своей хитрости, при всех своих связях, при всём своём умении оказываться в нужном месте, оказался в неправильном месте в неправильное время. И остался жив только потому, что рядом стоял человек в мятом костюме с шоколадным пятном в кармане.

Греков кивнул. Медленно. Ему не нужны были благодарности. Он просто сделал то, что сделал, и теперь будет жить с этим.

— Ладно, — ответил он. — Бывай.

Капустин коротко кивнул и отключился, не дожидаясь ответа.

Мужчина остался один. За окном продолжал лить дождь. Струйки воды бежали по стеклу, искажая очертания серого города. Где-то внизу, на проходной, всё ещё работали специалисты, собирая то, что осталось от Павлова. А может, уже не собирали. Может, уже закончили и увезли тела в морг.

Греков отставил чашку, подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Дождь не прекращался. Москва тонула. Мир тонул. И мужчина чувствовал, как вместе с этим дождём что-то внутри него медленно, неотвратимо размывается. То, что ещё утром казалось прочным.

Он не знал, сколько ещё продержится. Но одно знал точно, что такие, как Павлов, есть повсюду. И следующий может оказаться ближе, а он, Павел Аркадьевич, не таким удачливым.

За стеклом, в мокром дворе, силуэт курящего человека исчез. Наверное, ушёл внутрь. Или просто растворился в дожде, как растворяется всё в этом городе, в этом году, в этом мире. Греков отошёл от окна и сел за стол. Посмотрел на терминал. Посмотрел на мёртвый фикус. Посмотрел на портфель отца, на салфетку с шоколадным пятном, на чашку с остывшим чаем.

Потом он принялся за дело. Двести анкет ждали на экране. Мужчина открыл первую и начал работать.