Осколки зеркала

                ОСКОЛКИ ЗЕРКАЛА

                ПРОЛОГ

Рыжий кот осторожно тронул лапкой золотую спинку солнечного луча и довольно чихнул. Он впервые прикасался к солнцу.
Там, в его мире разноцветных картинок и галоотражателей, даже приблизительно нельзя было представить это расслабляющее каждую клеточку тела счастье.
Холод и опасность мёртвых пространств ватным одеялом окутывали жилые зоны и проникали даже во сны…

«А быть котом совсем не так плохо, – подумал рыжий, облизав усы, – Подумаешь, хвост. Зато, какие когти!»
Он громко муркнул, перекатился на спину, выпустил из мягких подушечек острые крючочки и зажмурился от живого тепла.

Солнце!

Царящее над миром Солнце!

******


     ДЕРЕВЕНСКИЙ ДОН КИХОТ
             Осколок первый
               1989 год

Петухи тоже были рады пробуждению солнца.
Они орали так упоённо, что воробьи стайками слетали с окрестных тополей, возмущённо чирикая.

Деревня, нехотя, но привычно, просыпалась, помня, что лето зиму кормит, и как посеешь, так и пожнёшь.
Суеверные старухи, крестясь, ковыляли в сторону церкви, тихо перешёптываясь о «наближающемся конце света», предсказанном святым старцем Никодимом из Афона, что наступит в 2000-ом году.
Женщины помоложе выгоняли на выпас коров или спешили по своим невпроворотным делам, которых всё равно было не переделать.

Возле одного из живописных домов (живописность ему придавала искусная резьба оконных наличников и буйно разросшийся цветник), сидели рядком на лавочке две старухи.
Они так давно и долго знали друг друга, что разговаривать им, в сущности, было не о чем. Гораздо приятнее было молчать, прислушиваться к мычанию стада, щебету птиц и тихому шагу времени, похожему на пересыпающийся песок в солнечных часах.

Одна была худая, даже высохшая, неразговорчивая, с всегда поджатыми губами и недоверчивым взглядом.
Вторая – весёлая, маленькая, круглая как колобок, болтушка и сплетница. Своей дружбой они парадоксально подтверждали популярную теорию о совместимости несовместимостей или, проще говоря, о сходстве противоположностей. Так неразрывно дружить дано только очень разным людям, хотя сами старухи, наверное, о том и не догадывались.

– О-о-х… как болит проклятущее… – "маленькая" виновато потёрла ладонью колено, – Всю ночь крутило. И так сна уж нет никакого, так ещё и на тебе бабка, радуйся! А слышь, чё скажу тебе, Михална, – она неожиданно оживилась от пришедшей ей на ум мысли, – Гришка то, Воронцов, опеть вчера орал как самашедший!

– Чего?

Только очень проницательный человек смог бы разобрать интерес в безразличном вопросе "Высокой".

– Чего, чего… Приревновал Галку снова! Вроде с грузчиком засыть якшается, Славкой.

– Брехня! – "высокая" негодующе мотнула головой и презрительно сощурилась.

– А я чё говорю! Я чё говорю! Какая любовь, если семеро по лавкам! Да и Славка энтот алкаш. Разве нормальная баба на такого глянет? Галке, чё, в магазине заняться што ли нечем? Продавщица – не уборщица! – "высокая" согласно закивала в ответ, – Не глянет! А только Гришка ёйный – от этой ревности как ихний бык Никанор стал! На каждый куст рога наставляет… Мужики – они чё… Как дети. Чё в голову втемяшит, от того и бесится. А я вот, Михална, думаю…

Звук ружейного выстрела, как удачно вбитый с одного удара в доску гвоздь, заставил их подпрыгнуть на месте и оцепенеть.
Там, в той стороне, откуда он прогремел, волной накатило истошный женский крик, залитый, как асфальтом, гневным мужским матом. Затем грохнуло опять.

– Чё это, бабонька? – Отмерла "маленькая", – Никак со стороны магазина, а?

– Пойдём!

"Высокая", сильно налегая на палку, с почти невероятной для её возраста скоростью, заковыляла в сторону сельпо.
Толстенькая коротышка, затрусила следом, слезливо причитая:

– Куда пойдём? Куда? А може там террористы какие? А мы на наглую смерть торопимся?

Но Михална её не слушала.
Она шла и шла.

И только её палка, протыкая землю, оставляла за собой круглые ямочки, напоминающие следы гигантского муравья.

Сравнение с муравьиными следами было более чем уместно, так как небольшой пятачок возле магазина и был в данный момент настоящим людским муравейником.
Озабоченно и боязливо галдя, никак не менее половины села (преимущественно женщины), сновали на почтительном расстоянии от зарешёченных окон и обитой цинком массивной двери деревенского магазина.
Внутри что-то происходило, гремело, источало опасность. Наиболее любопытные выдумывали всякие небылицы, клятвенно заверяя, что они «всё слышали своими ушами».

"Высокая" с "Маленькой" пришли как раз вовремя.
Ситуация почти прояснилась, и уже точно, отбросив ненужную шелуху домыслов, передавалась от жителя к жителю.
Самая большая группка толпилась вокруг высокого остролицего старика с мохнатыми бровями и неприятным шрамом, разделившим правую щеку почти надвое.

– Семёныч, чё случилось? – робко тронула его за рукав "Маленькая", – Война что ли? Или чё?

– Ага...Война.– шрам побагровел от прилившей к нему крови.– Местного значения.

– Ой, баб Вера! – выплеснуло из толпы круглощёкую молодку с испуганно любопытным взглядом, – Сосед наш, похоже, с последних катушек слетел! Запёрся в магазине с Галкой и кричит, что всех гадов, кто на сто метров приблизится, расстреливать будет! Участковый в район уж звонил. Какое-то построение ждут!

– Подкрепление, дура! – хмыкнул какой-то мужик, презрительно сплюнув, – Построение… вот уж эти бабы!

– Не удержал, значит. Выпустил… – неожиданно чётко произнесла "Высокая".

– Кого выпустил, Михална? – подружка-колобок почти с испугом перекрестилась.

– Беса, – так же чётко припечатала "Высокая".

И, как аккомпанемент страшному слову, со стороны сельпо опять грянул выстрел.

Всех шарахнуло назад.
Резко заплакали дети и заголосили бабы.
Забибикал подкативший «уазик» с милицейскими полосами на дверцах. Неуклюже развернувшись, он фыркнул, лязгнул железом, выдавив из своего нутра двух лейтенантов, старшего и младшего, к которым немедленно подбежал тутошний участковый Серёжа Одинцов, бывший прапорщик ПВО, а теперь представитель местной власти.

– Докладывай Одинцов! – нетерпеливо и с досадой скомандовал «старлей», – Перебулгачили весь район. Не было печали, называется!

 -Обстановка такая, товарищ старший лейтенант… – обстоятельно подошёл к делу участковый, но приехавшее начальство снова досадливо махнуло рукой:

– Давай без официоза, быстрее будет!

– В общем так, Пётр Семёнович, – по простому начал Одинцов, но снова сбился на казённый язык, – местный егерь или лесник, Григорий Воронцов, приревновав свою жену, продавца сельского магазина Галину Воронцову к грузчику данного магазина Вячеславу Прохорову, убил последнего, а жену и жительницу нашего же села Елизавету Скольникову и её одиннадцатилетнюю дочь Наташу взял в заложники. Мною установлено…

– Одинцов! – желваки на скулах «старлея» перекатывались как два морских голыша в час прилива, – А ты не пробовал выучить человеческий язык? Я же просил – просто, своими словами. Чего ты мне устный протокол читаешь?

– Я и так просто, Пётр Семёнович… – обиженно бормотнул участковый и замолк.

– Нет Одинцов, ты не просто. А просто – вот как. Гришка Воронцов из ревности убил Славку Прохорова и захватил магазин вместе с женой и двумя заложниками, один из которых – ребёнок! Вот теперь – просто. Правильно? Говорить с ним пробовал?

– Пробовал, – скрывая обиду, четко отбил Сергей, – что только не говорил! Да невменяемый он! А после убийства совсем сбрендил.

– А точно известно, что этот грузчик Прохоров убит? – вставил фразу второй, в чине младшего лейтенанта.

– Точно, – развернулся к нему участковый, – он сам, Гришка, из окна крикнул. Да и выстрелов внутри не меньше двух было…

– Ясно, – помрачнел «старшой»,  – делать нечего. Будем пытаться достать его сами. В крайнем случае, придется звонить воякам. ЧП, твою мать!

– Суки!! Не возьмёте, суки!! Всех порешу! И себя порешу! Су-у-у-ки!!! – казалось, завопили сами стены магазина, поставив в конце этого вопля очередную точку в виде нового выстрела. На этот раз – в сторону милицейского «уазика».

– Выкурить бы его, придурка…

– А как? План магазина есть?

Присевшие за машиной старший лейтенант и два его подчинённых лихорадочно искали решение.

– Есть, – Участковый достал из планшета замызганный лист ватмана.

– Давай!

– Пропустите, да пропустите же! Чего встал, ирод? – заколыхало толпу, выплеснув вперёд маленького сухонького человечка в рясе, который, медленно и совершенно спокойно направился прямо к центральному входу в магазин, попадая в зону обстрела.

– Стой!! Куда?? С ума сошел?? – дёрнулся к нему «старлей». Побагровев до синевы, он повернулся к Одинцову и рявкнул:

– Это что ещё за самоубийца, Одинцов?

– Отец Пантелеймон. В миру – Рубен Кихана.

– Какая ещё Кихана?

– Фамилия у него такая – Кихана, – глаза участкового, не отрываясь, следили за медленно удаляющимся священником, – испанская. Его родители – из детей испанцев, которые в 37-ом вывозились в СССР, когда республиканцы боролись с фалангистами Франко. А Рубеном назвали в честь Рубена Ибаррури, лётчика-героя.

– Ну и? – уже с интересом поторопил рассказчика шеф. Он тоже внимательно наблюдал за попом, бесстрашно остановившимся напротив окна.

– Остальное всё стандартно. Дед с бабой, родители его родителей, погибли. Многие дети испанцы вернулись, но многие и остались в СССР. Приняли православие. Женились на местных. В общем, осваивали вторую родину. Так вот, Отец Пантелеймон – и есть один из потомков этих испанских детей. Дон Кихот.

– Почему Дон Кихот?

Участковый, несмотря на накал ситуации, улыбнулся:

– Да это его так местный учитель литературы Звягинцев прозвал. Вроде, настоящая фамилия Дон Кихота, то ли, Кехада, то ли, Кихада была. Да и по характеру отец Пантелеймон – настоящий бессребреник. Всю жизнь для других живёт.

Звякнуло разбитое стекло, и в окно высунулся ствол карабина:

– Не подходи!! Я стреляю!! Не подходи!! – истошно завопили изнутри.

Послушно остановившись, отец Пантелеймон перекрестил направленное на него оружие и, успокоительно подняв одну руку вверх, прогудел:

– И сказано было: «Не делай зла, и тебя не постигнет зло. Удаляйся от неправды, и она уклонится от тебя. Сын мой! Не сей на бороздах неправды, и не будешь в семь раз более пожинать с них». Слышишь, Григорий?

– А ещё было сказано – «Око за око, а зуб за зуб»! С одним уже расплатился. Осталось Галке должок вернуть! – ствол выписал угрожающую кривую.

– Гриша! «Не прилагай греха ко греху, ибо и за один не останешься ненаказанным». Христос говорил: «Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы, и какой мерою мерите, такою и вам будут мерить». Отпусти всех Гриша, и Господь отпустит тебе. А за то, что сделал – ответ держать будешь, но Господь милостив. Простит.

Ружьё в окне дрогнуло.
Потом снова раздался отчаянно-звенящий голос Григория:

– Лишнего на себя не возьму! А Галка своё получит. Должна получить! А потом и я… В тюрьму не пойду! А теперь… уходи отец Пантелей, не доводи до греха!!

Внезапно массивная дверь подсобки приоткрылась, и из магазина вытолкнутые грубо прикладом и пинками, вылетели молодая, лет 35-ти, женщина и испуганная зарёванная девочка.
Это были Елизавета Скольникова и ее дочь Наташа.
Миг – и толпа растворила их в себе, накрыв сочувственно-распахнутым гулом.

– Ай, молодец! Какой молодец этот ваш Дон Кихот! – не удержавшись и напрочь забыв о субординации, старший лейтенант в восторге хлопнул по плечу Сергея, – Панфилов! Звони в район! Сообщи – большая часть заложников на свободе. Скажи – всё под контролем, понял?

– Понял, – лейтенант нырнул в «уазик» к рации.

Священник, немного постояв, вновь двинулся к крыльцу магазина. Дуло карабина мгновенно высунулось из окна. На этот раз оно не дрожало.

– Стой! Я же сказал тебе, не доводи до греха! Уходи лучше. Уходи, отец Пантелеймон! Слышишь?

Самым пугающим было то, что сейчас Воронцов говорил почти спокойно. Оперативники знали, что это значит, когда истерику сменяет подобное спокойствие. Ничего хорошего.

– Не могу, сын мой, – сокрушённо развёл руками «Дон Кихот», – Сан не позволяет. Христос как говорил? «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные. Ибо я пришёл призвать не праведников, но грешников к покаянию». Ты заблудился в грехах своих как ребенок в лесу, вот я и пришел тебя вывести.

Раздавшийся смех, напоминал карканье простуженной вороны:

– Я лесник, отче! Я в лесу, как дома. Последний раз прошу – уходи!!

На улице воцарилась такая тишина, что стал слышен каждый шорох.
Даже птицы замолкли как при наступлении грозы.
И в этой тишине отчётливо прозвучал шепот «старлея»:

– Ждать нельзя! Сейчас по команде – ты, Одинцов, делаешь перебежку к окну и прячешься под ним. Ты, Панфилов, – влево, к служебному входу. Я – на прикрытии, если этот чудак на букву «м» начнёт палить! Задача ясна?

– Так точно! – почти синхронно прозвучало в ответ.

- Выполняйте! Да, и вот ещё…, – «старшой» нехотя дополнил, – если другого варианта не будет, стреляйте на поражение. Ответственность беру на себя, как командир группы. Приготовились… Раз, два, три! Пошли!


*******


ЛАБОРАТОРИЯ МОЛЕКУЛЯРНОЙ ТРАНСФОРМАЦИИ.
2744 год.

– Стас, что с маршрутом? – глава пространственного ориентирования во времени Артур Гаспарян нетерпеливо увеличил голограмму ведущего "кэтчера" группы «Карма» Лейникера.

– Линда говорит всё идет по плану. Опасности для «дрифтера» нет. Ты зря так переживаешь, Артур.

– Хорошо. Продолжайте. Удачи вам!

Гаспарян устало смежил веки и на мгновение отключился от бесконечного потока поступающих прогнозов. В конце концов, есть аналитики и "кэтчеры".

А решение по маршруту – он примет позже.

– Удачи всем нам, шеф! – "квакнула" четырёхмерная прозрачная голова Лейникера и голограмма погасла.


*******



Плечо так больно поздоровалось с подоконником, что лейтенант Панфилов даже ругнулся сквозь плотно сжатые зубы: «Не рассчитал чуток. А, ерунда! Главное – я тут».
Чуть повернув голову, он увидел метнувшуюся к двери подсобки тень Одинцова:
«Молодец! Тоже на месте».

Всё было сделано быстро и точно, и будь преступником кто другой, а не Воронцов, успех был бы гарантирован, но никакой манёвр, каким бы стремительным и слаженным не казался, не мог ускользнуть от натренированных на охоте, рысьих глаз лесника.

Упустив возможность остановить врагов в форме, он переключился на врага в сутане, почему-то связав манёвр захвата, с фигурой стоящего открыто священника. В голову бросило кровью, и уже почти ничего не соображая от ярости, он истошно заорал:

– А-а-а! Вот вы как?? А на!!

Два выстрела в отца Пантелеймона были произведены почти в упор.
Толпа ахнула.
Повисшая за этим «ах» тишина улетела пороховым облачком, оставив священника на том же месте. Он был не только невредим, но даже не замедлил движения.

Поднятая рука крестила потенциального убийцу, а чуть спутанная грива седеющих волос беззащитно подставлялась налетевшему ниоткуда холодному ветру.

– Чудо! Чудо! Господь явил руку свою! – истерический крик из толпы словно подстегнул группу захвата.

Профессионал тем и отличается от обычного человека, что работает почти на инстинктах. Не пытаясь ничего объяснять Панфилов всем телом бросился на дверь, тогда как Одинцов вышибив ногой стекло, метнулся в сторону, чтобы занять более удобную позицию для стрельбы.
В оконный проём была отлично видна цель, а палец уже мягко потянул собачку курка, и… здоровый рыжий котище, тупо ткнулся головой в сапог на уровне голени, подхалимски мурлыкая.

– Пошёл отсюда! Брысь, говорю! – момент для выстрела был упущен.

– Не стреляй! Не стреляй Саша!! Он сдаётся! – отец Пантелеймон метнулся к участковому, расправив крестом руки.

Лесник отбросил в сторону карабин и опустился на колени.

– Сидеть! – сухо щёлкнули наручники.

Воронцов опустив голову, страшно по-мужски завыл.

– Ну чё, гад, доигрался? – лицо «старлея» было мстительно багровым, – повой, повой… Скоро еще не так завоешь! Панфилов! Веди в машину. Да, позвони в район и скажи «отбой». Взяли голубчика. Одинцов! Проверь что с продавщицей и Прохоровым.

Он повернулся к священнику и медленно, очень медленно, произнёс:

– Не знаю я, уважаемый, есть Бог или нет, не в религиозной семье воспитывался, но в вашем случае – точно есть! Видел. А я привык верить своим глазам. Спасибо, отец!

– Верить или не верить – дело личное, – священник уступчиво наклонил голову, – Христос говорил: «Бодрствуйте, потому что не знаете, в который час Господь ваш придет». Благословляю тебя сын мой, будь справедлив и в помыслах честен.

Только сейчас стало заметно как он стар и немощен.
Чуть пришаркивая, отец Пантелеймон повернул в сторону церкви и все деревенские, не только бабы, но и мужики, уважительно кланялись ему вслед.

– Да… Вот тебе и Дон Кихот!

«Старлей» потёр ладонью лоб и хмыкнул.

В это время в окно высунулся радостный Одинцов.

– Товарищ старший лейтенант! Пётр Семёнович! – его довольная физиономия вернула «старшого» к реальности, – Живы! И Воронцова, и Прохоров!

– И Прохоров?!

– Так точно! И Прохоров!

Старший опять покачал головой:

– Дон Кихот...Надо же!



*********


               
               
                ЭПИЛОГ
 



Кабинет старшего лейтенанта Ерёменко был скучен как любое казённое помещение:стол, два стула, засохший от заталкиваемых в горшочек «бычков» цветок и непременный пузатый сейф.

Истинным "украшением" милицейского интерьера сейчас была молодая женщина лет тридцати с небольшим.
Она нервно перебирала пальцами платок, время от времени прикладывая его к заплаканным небесного цвета глазам.
Ещё не остывший после захвата лесника, «старшой», искоса поглядывал на жену Воронцова, нетерпеливо постукивая по столу карандашом.
Исписанный лист с её показаниями, никуда не годился.
Курам на смех!
Но ничего исправлять она не хотела.

– Так когда, ты говоришь, заменила ему патроны на холостые?

– Вчера, – Галина ещё ниже опустила голову, – когда он стал орать, что всем покажет. Угрожал. Мне, детям. Взбесился! Вот я, от греха подальше, и выкинула боевые заряды. Как чуяла!

– Ну-ну…

Почувствовав в недоверие в "Ерёминском" голосе, Галина резко подняла голову и неожиданно горячо выпалила:

– Товарищ начальник! Да он неплохой мужик! Шальной только! Афганец. Две медали имеет! Это он из-за меня! Любит сильно! Он ещё до свадьбы вытворял кренделя! И мама моя говорила: «Ой, Галка, всем ревнивцам ревнивец». А если я его любила? И сейчас люблю! Я ж…

– Подожди, подожди Галина! – примирительно поднялась милицейская ладонь, – Не адвокатствуй. Ты вот что проясни. Как с Прохоровым-то получилось?
Голова женщины снова поникла:

– А что с Прохоровым… Наговоры это! В деревне, сами знаете, языки как помело. Треплют, чего сами не знают.

– Я не об этом! Как жив он остался?

– Так что, – в её глазах засветилась усмешка, или это «старшому» только показалось, – Гришка когда в него стрельнул, он со страху за прилавок и завалился. Обгадился даже... А когда падал – черепушкой прямо в стеллаж и сунулся. Ну, где банки с маринадами. И сомлел. Гришка то совсем ошалелый был. Пальнул ещё раз и успокоился. Думал – зашиб. А когда вы приехали – он на вас всё внимание, а этот Прохоров – возьми и очнись. Бежать хотел. А я ему и говорю: «Лежи тихо! Не двигайся! Может и пронесёт. Увидит что живой, добьёт».

– Понятно, – кивнул «старлей», – тактическая уловка.

– Что?

– Это я так. Продолжай.

– А чего продолжать, – шмыгнула Воронцова распухшим носом, – дальше вы сами знаете.

Она помолчала и вдруг исступлённо забормотала:

– А что с Гришей теперь будет, товарищ начальник? Не убил же никого, не ограбил. Ну, шишка у Прохорова, так заживёт! Может, не засудят, а?

– Я, Галина Сергеевна, не судья, – вздохнул Ерёменко, – адвоката хорошего нужно. Настоящего. Только хорошие – не дешёво стоят. Вот так то!

– Ну что ж, значит, так тому и быть! – насупилась женщина.

– Ты о чём это?

– А? – она вынырнула откуда-то глубоко из своих мыслей.– Да я о быке. О Никаноре нашем.

– А бык тут причём? – удивлённо сморщил брови старший лейтенант.

– Бык? Продам. Вот и деньги на адвоката. Ревнивцем ревнивца выкупать придётся!

– Да, история… – не удержавшись, хмыкнул хозяин кабинета. – Ну так иди, Галина! Вопросов больше не имею.

Он задумчиво посмотрел ей в спину и вдруг, вспомнил то, что хотел спросить с самого начала:
 
– Постой! И всё-таки… – в глазах светился неподдельный интерес.– Почему ты именно вчера подменила патроны? Ты говорила, он и раньше буянил и угрожал. Но почему именно вчера?

Помедлив, она достала из сумки, висевшей на плече, маленькое карманное зеркало и положила на стол.

– Не знаю. Смеяться наверно будете. Смотрите. И ни с того, ни с сего. Очень плохая примета. Вот я и подумала…

Зеркало было покрыто сеточкой маленьких трещин.

– Ясно… – Ерёменко осторожно протянул ей кругляшок обратно.– Кстати, отец Пантелеймон ваш, написал, что претензий к твоему мужу за стрельбу не имеет. И просил тебе передать, чтобы ты зашла к нему. Помочь тебе собирается. Поняла?

– Поняла. -Кивнула она в ответ. – Спасибочки!

Дверь хлопнула, а Ерёменко ещё несколько секунд смотрел ей вслед. Крякнул, почесал нос и повертев в руках листок с её показаниями, снова повторил:

– Да… История! И даже с Дон Кихотом. Хоть романы пиши. Панфилов! Давай следующего!



   



                ПОДАРОК

                Осколок второй
 
                1945 – 1984




Маленький немецкий городок Ансбах встречал первый послевоенный день, 10 мая 1945 года.

Пугая чудом переживших бомбёжки голубей, где-то весело, бесшабашно и очень по-русски играла гармошка. Ей вторил сипловатый простуженный хрип баяна, рвущий барабанные перепонки как незабетонированные доты.
А если прислушаться ещё тщательнее, различались мелодичные отрывистые гитарные аккорды и стук деревянных ложек.

Победа!

С присвистом, с всхлипом, с пьяным удальством и слезами, Красная армия праздновала окончание тяжелейшей в истории человечества войны.

Местные, кто не успел эвакуироваться, попрятались по подвалам полуразрушенных домов, в ужасе наблюдая за торжеством победителей.
Они ждали худшего, а оно не приходило. И от этого становилось ещё страшнее.
Вот они какие, эти русские!
Что-то будет?

Возле одного из таких зданий, озабоченно фыркая, притормозил военный «газик» с пятиконечной звездой на помятой осколками дверце.
Старший лейтенант Андрей Попов, начальственно восседавший на пассажирском сиденье как на троне, и сержант-водитель Антон Силантьев из разведроты одинаково резво крутили головами по сторонам, напоминая готовящихся пропеть утреннюю зарю кочетов. Они уже давно заблудились и искали глазами хоть кого-то из гражданских, чтобы разъяснить дорогу.

– Эй, дамочка! Тьфу, черт… Фрау! Ком! Ком битте! – Лейтенант, собрав в кучу всё своё познание вражеского языка, замахал рукой перебегавшей дорогу немолодой женщине, закутанной в платок по самые брови, – Гражданочка! Ау! (водителю) Силантьев, ты у нас сечёшь по-фрицевски, объясни мадам, что положено. И вежливо! Ферштеен?
 
– Не бойтесь нас, пожалуйста, – немецкий сержанта оказался более чем приличным, – мы едем в Дрезден, немного сбились с маршрута, не могли бы вы подсказать в каком он направлении?

Немка испуганным кроликом, шмыгнула пипкой носа:

– Да, да господин офицер, одну секундочку...

 С иронией проследив, как осторожно, почти приседая от ужаса, она подходит, Попов, с картой в руках, выпрыгнул из «газика» чтобы ускорить дело. Вдруг, из ближайших развалин, ударил винтовочный выстрел.

Очень сухо, как плеть щёлкнула. Лейтенантская фуражка, позабыв об уставе и своём важном назначении, легкомысленно подлетела в воздух, а её хозяин бросился на землю, выхватив командирский «ТТ».

– Вот гад! – это сержант плюхнулся рядом, передёрнув затвор автомата, – «Вервольфовец», наверно… Суки! Они тут два дня назад из миномета жарили по нашей санчасти!

Он достал гранату и примерился :

– Щас… Мы ему устроим фейерверк. Прикройте, товарищ старший лейтенант!

 Силантьев, умело, как на учениях, метнул гранату в ту закопчённую часть развалин, откуда раздался предательский выстрел, и почти сразу же – вторую, немного левее, где щерилось разбитым стеклом, изгвазданное пулями, подвальное окно. Грохот получился что надо: почти треть стены обвалилась, напитав и без того задымленный воздух новым пылевым цунами.

Немного выждав, разведчики сделали бросок вперёд, на всякий случай приготовив ещё по гранате, как вдруг, из дымового облака материализовало паренька лет 14-15-ти в форме «гитлерюгенда», держащегося обеими руками за уши, из которых сочилась кровь. Он крутился на месте как бесноватый, оглохнув и ослепнув от боли в прямом и переносном смысле.
Наконец, упав на колени, и всё также зажимая уши руками, он дико завыл как попавший в капкан волчонок.

– Ауфвидерзейн, подлюка…

Навидавшегося всякого за войну сержанта, почти ежедневно терявшего фронтовых друзей и оставившего под оккупацией родителей, милосердие давно зачислило в «безнадёжные».

Трофейный «шмайсер», равнодушно наполнив дуло смертельной слюной, готовился выплюнуть её металлические брызги на юного, но ненавистного с июня 41-го врага. Механизму было всё равно, немец не немец, он и был создан только для одной единственной цели – убивать.
Но так уж устроен этот свет, что миг останавливает миг, а смерть, уже пресыщенная и оттого ленивая, вдруг спотыкается и уступает эстафету давней своей сопернице – жизни.

Сейчас, этим мигом оказалась та самая, замотанная в платок, фрау, несчастная в своём исступлённом горе, размытом потерями и крахом её мира, казавшегося таким незыблемым.

Презирая, а может и не замечая смертельного голода «шмайсера», она бросилась к подростку в форме «гитлерюгенда» и, закрыв его своим телом, начала жалобно кричать и умолять о чём-то.

И палец Силантьева ослабил давление, понемногу отпуская курок.

– Чего она? Вместе с ним помереть хочет? – хмуро удивился Попов.

– Да вроде сын это её, товарищ старший лейтенант, – так же хмуро перетолмачил сержант, – просит не убивать. Говорит – последний из трёх сыновей остался. А мужа еще в 40-вом потеряла, во Франции. Что делать будем? Может, сдадим его «особистам»?

– Угу, – иронично выгнулась начальственная бровь, – тогда ему точно стенка… Ладно. Скажи ей – пусть забирает своего вояку. Прощаем в честь победы. Только если он ещё повоевать захочет – тогда ему уже ни чёрт, ни дьявол не помогут! Шлёпнем – и все разговоры. Переводи!

Выслушав отличный, на настоящем «хох-дойче» перевод сержанта, немка, рыдая, подбитой птицей метнулась навстречу победителям и цепким кольцом обхватила пыльные, грязные, утратившие всякий лоск сапоги лейтенанта, то ли молясь им, то ли целуя. Жалкая, с безумными глазами, она лопотала и лопотала, доказывая этим страшным русским, а может быть Богу, как она благодарна, как она понимает их жертву, как она просит небо о том, что бы их добро вернулось им вдесятеро, стократно, тысячекратно.

Всё это случилось так стремительно, что поначалу оцепенев, а потом, отшатнувшись, мягко выдирая многострадальные сапоги из её пальцев, Попов почти в панике прокричал:

– Гражданочка, гражданочка! Фрау! Силантьев, да оттащи ты её, чего встал!

Театра добавила группа шедших из бани солдат, с удовольствием прокомментировавших конфузную ситуацию: «А что, вот бы так сам Гитлер поползал, а Петрович? – Не…, он бы не успел. Яво, гада, черти в аду заждались».

Пыхтя и не стесняясь применить пару совсем небезопасных приёмов, сержанту удалось оторвать тётку от «старшого», обеспечив последнему почётное отступление к машине. Затем, прыгнув на водительское место,
Силантьев с ходу газанул, пока ржавшие как мерины солдаты не запомнили их в лицо, и сердито сплюнув, буркнул:

– Черт! Узнали дорогу, называется…

– Трогай! – махнул рукой лейтенант.

И всё бы в дорогу, но вот же оказия! Эта сумасшедшая фрау, размахивая над головой каким-то свёртком, так упорно, на разрыве лёгких, бежала за ними, что послав все добрые дела к дьяволу,

Попов мрачно скомандовал:

– Тормозни. А то до Москвы за нами бежать будет.

Раскрасневшаяся, с размотанным от бега платком, немка оказалась совсем не старой. В её светло-пепельных волосах начисто отсутствовала седина, а глаза, утратившие трагическую безумность, сияли счастливыми звёздочками.

Довольная, что они остановились, не уехали, она всё также многословно лопоча, протянула лейтенанту тот самый свёрток, который и был целью погони.

– Чего это она, а? Силантьев? Может взорвать нас решила к такой-то матери? Доделать работу за сыночка? – неуклюже, но и с ноткой настороженности, сыронизировал «старшой».

Силантьев пожал плечами, но свёрток принял аккуратно, стараясь лишний раз не встряхивать.
 Поняв, что русские чего-то опасаются, немка быстро размотала узелок и развернула тряпку. Солнечный свет радостно отразился на поверхности очень красивого, настольного зеркала в богато инкрустированной раме.
Даже не специалист, глянув на эту рамку, сразу бы понял, что это очень древняя работа. Литые веточки деревьев были так искусно вырезаны, что казались живыми, а птицы поющие в их глубине, каждая в отдельности и все вместе –были настоящим шедевром ручной работы.

Удовлетворённо прочитав восторг на лицах военных, немка быстро быстро начала что-то горячо втолковывать, обращаясь преимущественно к сержанту, но поглядывая на Попова, которому и предназначался её дар.

– Чего она колгочет? – лейтенант потрогал дырку от пули чуть выше кокарды.

– Да подарок вам, говорит. Один из ее предков ещё во времена Столетней войны отвоевал. Рыцарский трофей как бы… семейная реликвия. Всю жизнь в их роду хранилась, передавалась по женской линии.

– Вот пусть и дальше хранит, – Попов с сожалением бросил испорченную фуражку на заднее сидение, – Раз реликвия. Мне куда с ним? Вот дожил, фрицы уже подарки делают!

На попытку сержанта вернуть ей зеркало, женщина, решительно спрятав руки за спину, выдала такую долгую тираду, что старший лейтенант даже изумился, как в такое короткое время можно уложить столько единиц лексического запаса.

– Переводи!

– Говорит, если господин офицер не хочет принять подарок, то может его разбить или выбросить. Только это не простое зеркало, оно сохранит род господина офицера, как господин офицер сохранил жизнь ее сына. Чушь конечно, но она так говорит.

– Ладно… – пробитая фуражка каким то неведомым образом, вновь оказалась на голове «старшого», – скажи ей спасибо, Силантьев, и покажи карту – может мы, всё-таки, узнаем дорогу?

С картой разобрались в минуту. Немка почти сразу нашла ошибку и ткнула в то место, где они проскочили нужный поворот на Дрезден.

– Порядок, товарищ старший лейтенант! Можно ехать! – Силантьев молодцевато присвистнул, похлопав ладонью по рулю.

– Можно, так поехали. И так уже торчим здесь больше часа, – Попов осторожно завернул зеркало в тряпку и положил рядом с собой на сиденье, показывая немке, что он принимает её подарок, – Данке шон, ауфвидерзейн!

– Ауфвидерзейн! – ответила она и добавила что-то ещё.

«Газик» уверенно рванул с места, навсегда покидая эти края. Попов молчал. Руки сами развернули материю, и зеркало приветливо подмигнуло солнечным зайчиком.

– Чего она еще сказала, Силантьев?

– Сказала – храни вас Бог, господин офицер!

Лейтенант хмыкнул.

Машина быстро удалялась все дальше и дальше, превращая весь мир в точку.


*********




Лето1984-го выдалось на редкость тёплым.

 Не жарким, не уныло прохладным, с частой перебивкой дождей, а именно тёплым и осторожно ласковым.
Рязань по-матерински прижала его к груди из развесистых парковых алей, жадно подставляя каменные щёки домов поцелуям солнца.

 Дворы спальных районов до самой темноты транслировали какофонию счастья, замешанную на голосах детей и птичьем щебете.
Тишина испуганной монашкой укрылась за неприступными развалами старой крепости на вершине Ясносельского холма, помнившего ещё нашествие Батыя. Да, редко бывает такое чудесное лето!

Так думали все – и взрослые и дети, живущие в обычном рязанском дворе по Проспекту Коммунаров, и даже коты, полеживая кто на балконе, а кто просто на ветке дерева, снисходительно, сверху вниз, смотрели на своих вековечных врагов – собак, которые трусили за хозяевами, добродушно погавкивая.

Думала так и Мария Андреевна, уже немолодая одинокая женщина лет пятидесяти пяти, сидевшая на лавочке возле подъезда и слегка щурившаяся на летнее многоцветье.

Жизнь сложилась так, что доживать ей выходило одной, родители ушли сразу после войны – сначала мама, а потом и отец.
Брат умер ещё подростком от заражения крови, неудачно порезавшись о ржавую железку во время сборки металлолома, а мужа и детей не завелось. Не потому не завелось что она того не хотела, а просто характер у Маши был мужской, категоричный, чуткий ко всякой фальши и лицемерию – такой вот характер, который не понравится ни одному, даже очень сильному мужчине.

Да она и не страдала особенно.

Единственное, о чём она жалела, это о том, что Бог не дал ей детей. А нет детей – не будет и внуков.

«А внуки…, – она горько вздохнула, – внуки это, наверное, и есть самое главное в жизни, когда уходя, ты понимаешь что не уходишь совсем. Что останутся они – молодые, умные, сильные. Что в них останешься и ты, твои мысли, твои слова, твои недосыпные ночи и сказки, твоя душа».

– Здравствуйте, тёть Маш!

Мария Андреевна даже не заметила, как рядом с ней на лавку присела молодая женщина с грустными глазами и слегка растрепавшейся причёской, ставя на тормоз детскую инвалидную коляску.

Сидевший в коляске белоголовый мальчуган лет шести, вслед за мамой смущённо прошептал:

– Здравствуйте…

– Здравствуй, Серёженька! Здравствуй, Нина. На прогулку?

– Нет. В поликлинику снова едем. На обследование.

Плохо замаскированная безнадёжность в голосе Нины больно резанула сердце.

А она тут сидит, на жизнь обижается!
Внуков, видишь ли, нет!
А вот если так, а?
Вот если такое горюшко?
Как тебе Мария, выдержишь ли?

 То-то…

– Понятно... – Мария Андреевна изо всех сил старалась не показать оскорбительную жалость, но вот гнев удержать не смогла, – Да сколько же можно ещё обследовать? Ты туда уже второй год, как на работу, ходишь! Помогли бы чем, а то только гоняют! Что говорят хоть?

– Да что говорят... – светловолосая Нина по-бабьи пригорюнилась, – Ждите, говорят. Операция нужна. А очередь – лет на десять вперёд. Пока дождёшься, если вообще дождёшься, уже и поздно может быть. Остеомиелит прогрессирует. Может перерасти и в хроническую форму. Да у нас такие операции и не делают почти.

– И что за название такое – остемелит? – покачала головой Мария. – Всё у них не по-русски.

– Остеомиелит. – поправила Нина. – Проблема в том, что хроническая форма может привести к костному склерозу и деформациям, – не выдержав, она всхлипнула, – Если это случится, то Серёжа не сможет ходить. Никогда. Понимаете? Операция нужна срочно. А нам говорят – ждите!

– Да, девка…Чё тут скажешь? А может, ещё какие возможности есть? Чтобы без очереди как-то пройти?

– За границей такие операции делают. Только платно там всё. Сумасшедшие деньги стоит. Тоже не для нас. Я узнавала. Даже если всё, что есть, продам – и на день лечения мало будет. Да и кто нам разрешить за границу выехать? Я даже и не мечтаю об этом.

– «Они» – сами по заграницам лечатся,– Мария Андреевна снова закипала гневливым чайником, – а всё равно, как год – так и « Лебединое озеро» по телевизору…

Решившись на что-то она вдруг резко выдохнула :

– Не грусти, девка! Есть у меня одна вещичка – от папы мне моего досталась. С Германии привёз, вроде трофей, не знаю как там и что… Папа–то уже двадцать семь лет как ушел… Так вот, он мне и говорил, что ценная вещь это. Будто бы лет ей не меньше пятисот. Продать попробую. Объявление в газету дам. Может и отыщется на товар купец. Мне куда, а Серёже деньги на операцию будут.

– Спасибо, тётя Маша! – слабо улыбнулась Нина, – Вы не обижайтесь, но я не возьму у вас ничего! Тем более отцовскую память. Да и кто нас, правда, выпустит на лечение из Союза? Это нереально.

– А я и не тебе предлагаю, – железом звякнул Машин голос, – а Серёже! Живу одна, как перст. Ни мужа, ни детей, ни родной души рядом. А если Серёже поможет – вот я перед Богом и оправдалась! Если хочешь – понимай это так. Ладно, иди, девка. Я вижу, что и так вас задержала.

– Да, пора нам уже, – осторожно (она всегда всё делала осторожно, имея инвалида сына) привстала Нина, отпуская колясочный тормоз.

– Ты не серчай, – немного виновато произнесла Мария Андреевна, – а что Толик, отец-то Серёжкин, в курсе, что операция нужна? Может, бы кроме алиментов и дал бы что?

– Нет, тёть Маш. У него новая семья уже. Я и алименты то кое-как через суд выбила, а уж другое что ещё… нет, и просить не буду.

– Ясно. Ну, бегите. Зайду на днях к вам. Не прогоните?

– Конечно, нет, – улыбнулась Нина, – только рады будем. До свидания!
Уже пройдя некоторое расстояние, она вдруг обернулась и, удерживая слезинки в глазах, добавила:

– И спасибо вам, тётя Маша.

– Здрассти! За что?

– За добрые слова.

– Слова, милая – стоят немного, – махнула рукой Мария, – поблагодаришь, когда будет за что.

Она улыбнулась.
Её, такое суровое, жестковатое лицо, неожиданно выпустило на волю ту прекрасную добрую волшебницу, которая всегда жила в её сердце, не сломленном ни одиночеством, ни потерями.

*******

Квартира Марии Андреевны была её близнецом-отражением.
В бытовом смысле.

Такая же строгая, опрятная, не прячущая по углам настроение и чуткая ко всякому несчастью.
Мебели было немного.
Пожалуй, самым примечательным атрибутом был старинный туркменский ковёр (ещё дедушкин) и большая настольная лампа с оранжевым абажуром, расшитым мотивами русских былин.
Да, ещё очень интересным был обеденный стол – круглый, сделанный вручную по папиному заказу из цельного куска сибирского кедра. Его ножки были чуть изогнуты и упирались в дно столешницы причудливыми кудрявыми завитушками, а сама столешница была не однотонной, а как бы узорчатой, пряча под лакировкой годовые кольца.

Сейчас за столом сидела сама хозяйка и старый коллекционер, известный всему городу «барахольщик» Яков Иосифович Бомзе.

Крючконосый, лысоватый, с жидкими остатками волос на затылке, он карикатурно повторял плакаты геббельсовской пропаганды о «подлых жидах» или более поздние, сталинские – о «врачах-убийцах».
А в реальности, Яков Иосифович был добрейший человек, сострадательный в самом малом, даже в ущерб себе, совершенно опровергая этим легенду о жадности и сребролюбии своей нации.
Подслеповато помаргивая, он с огромным любопытством разглядывал необычное старинное зеркало, искренне восхищаясь затейливой резьбой рамки, и вертел в пальцах лупу, время от времени, наводя её на интересный, с его точки зрения, участок.
Примерно минут через двадцать Бомзе вздохнул и маслянисто растёкся глазами по лицу Марии Андреевны.

– Ну что я могу сказать, Маша. Вещь, конечно, старинная. Видно и по работе, и по патине на рамочной бронзе. Только не думаю, что можно продать её за серьёзные деньги. Так, рублей триста-четыреста – максимум. И то…

– Почему? – почти оскорбилась хозяйка.– Вы же сами подтвердили, вещь старинная. Мой отец говорил – ей больше пятисот лет.

– Возможно. Очень возможно. Только, видите ли… старинность произведения искусства ещё не является определителем его цены. Цену определяет рука мастера, школа, принадлежность к определённой коллекции. Да мало ли! А у вас – очень древний экспонат, не спорю. Но все остальные определения отсутствуют. Да и точный возраст может указать только специальная экспертиза. А это – долгая и не дешёвая процедура. В общем, так, дорогая Мария Андреевна, моё предложение – четыреста пятьдесят рублей! И это максимальная цена, которую вам предложат. Поверьте! Согласны?

– Нет, не согласна, – холодом повеяло под оранжевым полукружьем лампы, – если нужна экспертиза, сделаю экспертизу. Или обращусь к кому-либо ещё.

– Ну что же, дело ваше, – покряхтывая, антиквар расправлял согнутые от сидения члены как кузнечик перед прыжком, – кстати, возьмите визитку. Это мой старый институтский друг, Трифонов Виталий Семенович, академик, членкор, завотделом историко-археологического института при Академии наук СССР. Он крупнейший специалист в этой области. Определяет возраст, школу, происхождение раритетов без всяких экспертиз. Позвоните. Скажите, что от меня. Надеюсь, не откажет. До свидания!

Бомзе, подныривая при ходьбе (он заметно хромал), вышел в прихожую. Внезапно, как будто что-то вспомнив, обернулся и радостно произнёс:

– Да! И вот ещё что. Виталий Семенович через пару недель приезжает сюда в Рязань. К матери. Он же наш местный рязанский. Так что в Москву вам нет необходимости ехать. Просто договоритесь с ним, когда он будет здесь. А я, со своей стороны, позвоню ему тоже. Возможно – навестим вас вместе.

– Спасибо вам, Яков Иосифович! – подавая антиквару шляпу, благодарно улыбнулась хозяйка, – но лучше вы ему позвоните. Не умею я с чинами разговаривать. А тем более с академиками.

–Дорогая моя, – гость ласково похлопал её по руке, – это наименьшее что я могу для вас сделать! Никто из Бомзе не забудет, что при освобождении Дахау, когда старый Иосиф Бомзе, мой отец, вместе с другими узниками обнимал освободивших его солдат и офицеров, среди них был и гвардии старший лейтенант Андрей Данилович Попов – ваш отец. До свидания, голубушка. Ждите нас в гости.

Прощально махнув рукой, Бомзе медленно, ступенька за ступенькой, проваливался туда, где опьянял запахом цветущих яблонь рязанские дворы щедрый летний вечер.

******



Если квартира Марии Андреевны поразительно соответствовала своей владелице, то квартира Нины Сергеевны Скворцовой, мамы инвалида Серёжи, с точностью до наоборот, была безликой и вычищенной как январский снег на заброшенном поле.

Двухкомнатная, «трамваем», что было характерно для построек шестидесятых, так называемых «хрущоб», она была стерильна, как операционная палата и так же грустна.

Даже нарядный торт, принесённый Марией Андреевной, и весёлой раскраски чайный сервиз в крупный красный горошек, мало меняли устоявшуюся внутри атмосферу уныния и бедности.

Чашки были полны, но ни хозяйке, ни пришедшей в гости соседке чаёвничать не хотелось.

Одна пришла с серьёзным разговором, вторая этого разговора боялась.

 В комнате напротив, из соседнего вагона «трамвая» была видна русая голова Серёжи, склонившегося над книгой, и пушистый хвост рыжего кота, примостившегося рядом.

– Опять читает, – быстро забилась синяя жилка на виске Нины, – не может без книжек. Раньше хоть в солдатики играл, а сейчас – только книжки. И так не слава Богу, ещё и глаза испортит.

– Умный мальчонка, – кивнула головой Мария, – а что ты сделаешь, если его игрушки уже не интересуют? Насильно не заставишь. А то, что читает – это неплохо. Главное чтобы меру знал, здесь ты права. Организм неокрепший, глазам повредить может, – она наконец-то подошла главному, – Я вот что хотела, Нина. Сегодня говорила с Яковом Бомзе. Ты знаешь его, антиквар. По поводу зеркала. А он договорился со знакомым академиком из Москвы. Завтра около трех – все будем у тебя.

– Тёть Маша! Ну, зачем вы! – Скворцова умоляюще сложила на груди руки, – Не надо всё это! Я же вам говорила! Сами что-то придумаем. Мне обещали путёвку в санаторий через поликлинику оформить, а там может, и на операцию пробьемся.

– Обещанного три года ждут! А тебе каждый день как год! Всё, Нина! И слышать ничего не хочу! Завтра в три дома будьте, – как отрезала гостья, – ох… спасибо за угощение, пойду, прилягу. Набегалась сегодня чё-то.

По пути в прихожую, Мария Андреевна заглянула к мальчику и улыбаясь спросила:

– До свидания Серёжа! Не надоела вам старая бабка?

– До свидания! Не надоела, – улыбнулся он в ответ.

– Тогда завтра жди опять в гости.

Заметив, что глаза хозяйки опять на «мокром месте», Мария ласково похлопала её по руке:

– Ничего, девка, ничего. Войну пережили, а уж с этим как-нибудь справимся. Ничего.

Она ушла, оставив после себя надежду.




*****





          ЛАБОРАТОРИЯ МОЛЕКУЛЯРНОЙ ТРАНСФОРМАЦИИ.
                2744 год.

– Поразительная точность! – глава «дрифтеров» Гилл Крэйг одобрительно хлопнул по плечу Влада, – Я всегда говорил, что Владька Синцов – лучший «кэтчер», который когда-либо давил стулья в «Шестом»! А ты Линда, – он повернул голову к строгой, с чуть выпяченной нижней губкой, девушке, следящей за хаосом кривых на гигантском мониторе «Мимозы», – ты самый толковый аналитик в нашей «лавочке». Твоя разработка схемы внедрения – выше всяческих похвал! Гениально и красиво!

– Просто мы учли опыт «Кристалла», – сдержанно улыбнулся Синцов, – и сейчас вероятность успеха намного выше. Надеюсь, мы справимся, Гилл!

 – А я не надеюсь. Я уверен, что справитесь! – Крэйг потянулся так, что хрустнули кости, – Ммм… Спина проклятая...

Довольно подмигнув, он завершил:

– С такой командой – легко быть "Счастливчиком Феликсом"!



******



Торт был съеден удивительно быстро.

Несмотря на длинный перечень званий и научных титулов, академик Виталий Семёнович Трифонов, оказался простецким дядькой, с хорошим чувством юмора и начисто лишённым того особого, оскорбительного чванства, что так часто присуще известным и знающим себе цену людям.
Он мило шутил, мило прикидывался "обычным" и разве только острый, умный, слегка хитроватый блеск чуть прищуренных глаз, иногда, как красный свет светофора, предупреждал: «Осторожно! Берегись трафика!».

А Бомзе был Бомзе.

Довольный, что выполнил своё обещание, он почтительно внимал каждому слову московской знаменитости, многозначительно кивал и бросал сочувственные взгляды на Нину и Серёжу, которые умостились по обеим сторонам Марии Андреевны, напоминая забившихся под стреху воробьёв, спасающихся от ливня.

Лицо самой хозяйки зеркала было неподвижным, но под этой неподвижностью угадывались огромное напряжение и пружинистость.

– Ну, вот что… – Трифонов решительно отложил раритет в сторону. – Работа старинная. Скорее всего, итальянская. Минимальный возраст предмета – 300-350 лет. Музейной ценности не представляет и источник происхождения неясен. Однако, с точки зрения опытного консультанта, это великолепное приобретение для частной коллекции и приблизительную стоимость я мог бы определить в триста–четыреста рублей. К сожалению, это всё.

– Видите, я был прав! – шевельнулся Бомзе.– Сумма четыреста пятьдесят рублей – это максимум! Так что, голубушка, будете продавать?

– Нет, – губы Марии Андреевны сжались в тонкую нитку, а глаза потемнели и ожесточились, – и домой его забирать не буду. Пусть тогда Серёже от меня, как память, останется. Папа говорил, что это зеркало ему при особых обстоятельствах досталось, и что сила в нём какая-то есть. Вот пусть эта сила и помогает Серёже.

Она бережно переложила отцовский подарок на колени мальчику, который сидел рядышком в инвалидном кресле, не по-детски серьёзный и притихший.

– Мария Андреевна! Не надо! – запоздало колыхнуло Нину, – Мы не можем принять такой подарок! Тем более – отцовскую память! Не обижайтесь! Серёженька, подай маме зеркало!

– Ну что же… – как-то виновато прогудел Трифонов.– Спасибо за гостеприимство. Нам с Яшей пора. Рады, если смогли вам помочь…

Тонко дзынькнуло непоправимым, разорвав фразу академика почти в самом начале. Детские пальчики, не удержав тяжёлого, обиженно-виновато взлетели вверх.
А зеркало, неуклюже стукнувшись о потёртый узор линолеума вылетело из рамы и прокатившись на ребре какое-то расстояние, мягко шлёпнулось стеклянным блином у дальней ножки стола.

– Серёжа! Что ты наделал! – испуганно охнув, Скворцова стремительно нырнула под стол, чуть не столкнувшись лбами с Трифоновым, который уже поднимал рамку и что-то ещё, похожее на отколовшийся от неё кусок.

– Разбилось! – воскликнула она, заметив этот обломок.

– Ничего, да ничего страшного, Нина! – Мария Андреевна примирительно замахала руками, – Шут с ним, если и разбилось. На счастье!

То, что произошло дальше, было бы не под силу предсказать ни одному Нострадамусу. Внимательно разглядывая кусочек, который все приняли за отколовшуюся часть рамки, академик вдруг побледнел, пальцы его затряслись, а зрачки недоверчиво впились в то, чему отказывались верить.

Поднеся тёмный квадратик к самым глазам, Трифонов изумлённо хакнул, и в одно мгновение словно обезумел.
Вся его академическая вальяжность слетела, и он стал похож на мальчишку нашедшего клад зарытый пиратами.

– Яша! Лупу! Давай лупу! – Почти взвизгнуло московское светило, от нетерпения приплясывая на месте.

Бомзе, который за много лет никогда не видел такого Трифонова, оцепенел. Но вдруг, шестым еврейским чувством осознав, что сейчас произойдёт что-то очень важное, почти панически расстегнул замочек своего неразлучного «докторского» саквояжа, выхватил лупу и немедленно передал её учёному.

– Итальянская школа… – полностью забыв о присутствующих и о том, где он находится, бормотал историк.– Примерно 13-14 век… Похоже на Эрколе де Роберти… Нет, скорее Франческо Франча… Ага, а это что? – он вгляделся внимательнее, – Боже! Сиенская школа! Этого не может быть! Яков, ты видишь это сочетание? Это же «Маэста»!! Это частичка алтаря «Маэсты» в Сиенне!!!

Здесь затрясло и Бомзе.

Не обладая такой научной эрудицией, как его знаменитый московский коллега, Яков Иосифович, всё же был далеко не дилетант в своём деле. И как коллекционер и практик, он прекрасно понимал, в отличии от Марии Андреевны и Нины, что именно было сказано.

– Виталий Семенович… Витя! Ты думаешь, это… – голос антиквара высыхал каплями росы на пустынном бархане.

– Да! – убеждённо и торжественно перебил его Трифонов, – Это может быть только он! Дуччо ди Буонисенья, основатель знаменитой Сиенской школы живописи!

Он вдруг подбежал к Марии Андреевне и, тряся ее руку в своих, протрубил:

– Поздравляю! Поздравляю от всей души! То, что было в этом зеркале – это не просто клад, это часть мировой культуры, которой нет цены! Я думаю – теперь все ваши вопросы решатся не просто быстро, а очень быстро! Конечно, нужна ещё специальная проверка, и не одна. Но с точностью до 99,9 процента, я утверждаю – это подлинник! Или все мои знания липовые, а сам я – шарлатан! – взгляд академика стал почти умоляющим, – Вы позволите мне взять миниатюру в Москву на экспертизу? Я немедленно дам вам расписку о временном пользовании.

Отметая и предугадывая все вопросы хозяйки зеркала, Трифонов ещё раз твёрдо и убеждённо припечатал:

– Считайте, что все ваши проблемы – решены! Решены! Даю вам слово от Академии Наук и от себя лично!

– Вот так отцовский подарок! – почти приплясывал от радости за Марию старый антиквар, – Кто бы мог подумать? Эх! ( его брови шутливо выгнулись) И почему я не предложил за зеркало сразу пятьсот! Теперь надо мной будет смеяться любой местечковый еврей!

Вдруг, резко посерьёзнев, он растроганно обвёл взглядом женщин:

– Я очень рад за вас, Машенька! И за вас, – кивок в сторону Нины, – а особенно, за Серёжу!


                ЭПИЛОГ

 Аэропорт Шереметьево-2 казался сказочным дворцом, даже в такое ненастье.
Столицу заливало дождём.
В небе глухо рокотало, и время от времени трескучие ленты молний блестящим скальпелем разрезали тёмные мышцы туч.

А здесь, в ВИП зоне, мягко подсвечивали настенные бра, откуда-то прямо с потолка слышались звуки музыки и белыми ангелами сновали проворные стюардессы.

Трифонов ещё раз радостно потряс руку Бомзе, почтительно поцеловал пальчики дамам и потрепал по голове Серёжу. До отправки рейса 2313 на Берлин, оставалось восемь минут.

– Значит так, в Берлине вас встретит сотрудник посольства Якушкин, – в который раз инструктировал академик, – он отвезёт вас в клинику Шарите. Пройдёте обследования, и потом лично доктор Мейер будет готовить вас к операции. Всё оплачено, включая и все экстренные расходы, если потребуется. В Сбербанке вам открыт счёт на сумму пятьсот восемьдесят тысяч рублей на имя предъявителя, а по возвращению Серёжа будет отправлен в Крым, в закрытый реабилитационный центр для детей с подобными заболеваниями. Уфф… Надеюсь ничего не забыл?

Он хлопотливо оглянулся, услышав голос диспетчера, объявляющего посадку на рейс Москва-Берлин, и зашагал к зоне контроля.

– Вот видишь! А ты не верила! – Мария Андреевна смахнула с обычно строгих глаз слезинку, – Есть счастье, есть! Просто дождаться его надо. Вот так-то, девка.

– Я знаю, я теперь точно знаю это, тёть Маш! И мне никогда, до конца жизни не расплатится с вами за всё добро, что вы для нас сделали! – Нина уткнулась головой в плечо Марии Андреевны, – Я ведь в детдоме выросла… Папа и мама для меня так и остались мечтой. Но то, что вы для нас сделали и не каждая родная мать сможет! Вы разрешите мне вас называть мамой?

– А ты уже расплатилась со мной, Нинка, – Глаза Марии светились, – когда назвала меня мамой. Разве все деньги мира стоят этого слова? Ну давайте, давайте, – заторопила она,  – а то опоздаете, не дай Бог!

– Всё будет хорошо, Серёженька. Верь мне! – тихо шепнула на ухо мальчику хозяйка зеркала. – Веришь?

– Верю. – так же тихо ответил мальчик. – Верю!





                КОЛЬКА МУШКЕТЁР

                Осколок третий

                1990

В какой-то очень старой комедии, в самом начале фильма говорилось о похожести типовых домов из спальных районов.
Причем, эта похожесть не касалась одного отдельного города, а ширилась на всю страну вне зависимости от региона.

Так же было и с Приволжском.
Обыкновенный городок на берегу великой реки.
Статистический.
Типовой.
Не большой и не маленький.

Население что-то около ста тысяч жителей, в нежилой зоне три пояса дачных участков и ягодное хозяйство. В городе есть троллейбусы, автобусы.
Поговаривали даже о государственном такси, но лобби «бомбил» оказалось сильнее. И, конечно же, есть своя достопримечательность.

Более того – гордость, которая была известна любому аборигену под именем «Старая Башня».

Кому интересно, тот может прислушаться к разговору двух ребятишек, брата и сестры, выскочивших из ближайшего подъезда с озабоченным видом опаздывающих в школу прогульщиков.
Мальчик лет тринадцати, щуплый и высокий, близоруко морщась на свет через очки с затемнёнными линзами, являл собой классический пример «ботана», ненавистного любому сверстнику, распределяющему свой день между игрой в футбол и девчонками.
Но первое впечатление обманчиво.
На самом деле, единственной его страстью было рисовать.
Он рисовал везде и на всём. И частенько запускал более «нужные» с точки зрения мамы предметы: как химия или, например, физика.

Его сестрёнка лет семи, была полной противоположностью брату. Краснощёкая, пухлая, с очаровательно-наивной мордашкой, она покоряла всех – сразу и безоговорочно. Особенно учителей. Потому что училась на круглые пятёрки и всегда всё запоминала. А ещё была любопытна ко всему новому.
Её глаза, цвета спелой вишни были такими огромными, что могли поспорить с любым модельным каноном придирчивых кутюрье.
Так что и внешне придраться было не к чему.

– Коля! – на ближайшем балконе смутно прорезалась женская фигура, – Опоздаете! Смотри, осторожно переходите дорогу. И поможешь Маше переодеться в раздевалке. Ты понял?

– Ладно! – помахал рукой мальчик, – Помогу!

– Мам, пока! – усиленно замахал ладошкой и пухлощёкий ангел, – Пока, мам!

Мать тоже махнула на прощание и скрылась в глубине квартиры. А брат с сестрой живо зашагали вниз по улице.

– А мы завтра в краеведческий музей идём, – вцепилась девчушка в братовы пальцы мягкой ладошкой, – который возле Старой Башни.

– Угу. Здорово! Поздравляю…– он думал о чём-то своём, не выражая желания развивать эту тему.

– А правда, что в Старой Башне живёт привидение принцессы? – ладошка нетерпеливо ёрзала, прогоняя всё другое.

– Кто тебе такое сказал?

– Баба Клава, – девочка смешно и трогательно наморщила носик, – она сказала, что когда была война, давным-давно, эта принцесса спрыгнула из окна, чтобы её не захватили. А потом стала привидением.

– Не спрыгнула, а выпрыгнула, – хмыкнул Николай, – и не принцесса, а княжна Людмила. Еще при татаро-монгольском иге.

– Коль, расскажи а? Пожалуйста! А то баба Клава всегда всё путает!

– Ох, ну и липучка ты, Машка! Ладно уж, слушай.

Коля привычно поправил очки и, подражая голосу школьного историка, Валериана Игоревича, начал:

– Где-то 700-800 лет назад напала на Русь монголо-татарская орда. А во главе стоял жестокий и беспощадный хан, царь по-нашему.

– Ага, – кивнула белобрысая макушка, – Батый. Рыжий был.

– Даже, что рыжий был, знаешь? – не удержался от удивлённого свиста рассказчик, – Ты, случайно, не ребёнок «индиго»?

– Ребёнок кто?

– Фу, – притворно вытирая пот со лба, улыбнулся брат, – пронесло…

-Рассказывай! – ладошка снова требовательно сжала его пальцы.

– Ну вот. Монголов было много, а защитников города мало. И поехал князь, муж княгини Людмилы, договариваться с монголами об откупе. Чтобы не жгли и не разоряли город. А жене сказал – вот тебе рубиновое ожерелье, пока оно целое – значит, жив я, и всё хорошо. Если порвётся – значит, беда приближается, и нет меня в живых. Будет оно связью между нашими сердцами…

– Жалко, – вздохнула девочка.

– Что жалко?

– Ну, что тогда телефонов не было, – пояснила она, – позвонил бы и всё!

– Будешь перебивать – не буду рассказывать! – начал сердиться Коля.

– Не буду! Не буду! Рассказывай!

– Последний раз прощаю... – после паузы, он милостиво продолжил:
– Подошёл назначенный день, а его нет. А княгиня из самого высокого окна Старой Башни каждое утро на дорогу глядела. В тот день, когда должен был вернуться князь, видит – пыль клубится на дороге. Как будто степная буря приближается. Обрадовалась поначалу, думала, князь едет. А рубиновое ожерелье – раз и лопнуло! И все рубины раскатились по широкому карнизу, а некоторые – попадали на землю. И тут она поняла, что убили князя – а это идут на город враги.
Заплакала она горько, выпрыгнула из окна и разбилась о каменные плиты двора. А на карнизе Старой Башни с того времени расцветают кирпично-красные тюльпаны. И никто не знает, откуда они там взялись. И достать их нельзя. Некоторые легенды говорят – что это бусинки из ожерелья княгини Людмилы. Те самые рубины.

– А я видела! Видела! – запрыгала Мария, – Там высоко – высоко! Как точечки красненькие! Это тюльпаны?

– Да.

– А почему их достать нельзя? Потому что высоко?

– Не только. Лестницы, которые ведут наверх башни, почти разрушились от времени. Даже такая козявка, как ты, не пройдёт. Рухнуть могут. Вот и не лезет туда никто. Жизнь дороже, ясно?

– Ясно, – кивнула она. – Ой, мы пришли!

****

Если продолжать тему похожести, то школа тоже была типовой: невысокий ступенчатый подъём, широкий входной вестибюль с раздевалкой и вахтёром и куча всяких школьных достижений в виде самодельных игрушек, рисунков и дипломов.
И бегущие со звонком в класс такие же копуши, как Коля и Маша.

Прямо возле входа, чуть потеснив ручеёк опоздавших, затормозила дорогая иномарка, необычная роскошь для провинциального города.
Из нее выпорхнула нарядная, красивая девочка, беловолосая, с чуть выкаченными уверенными глазами и не девчоночьей резкостью. Помахав сидевшему за рулём водителю, она, не обращая внимания на провожающие её взгляды, легко вбежала по ступенькам крыльца и скрылась в вестибюле.
Ехидный голос младшей сестры вывел «ботана» из невольного ступора.

– Это ваша новенькая, да? Которую ты в тетради нарисовал? Красивая!

– Тебе то что, Варвара любопытная? – рассердился брат, – Бежим! Звонок слышала?

Под мелодично-назойливый звон школьного звонка они нырнули в гостеприимно распахнутые двери школы.


 Валерия Петровна, учительница литературы, никогда не отличалась излишней терпимостью. Она была строга, но справедлива. Неизвестно почему, но именно таких педагогов больше всего уважают (и даже любят!) дети.
Это ошибка думать, что можно понравиться, уступая. Правильно – это наступать. Но наступать, увлекая за собой, оставляя каждому личное мнение.
И как следствие, у настоящих учителей данного типа почти никогда не бывает «любимчиков». Все равны, как фамилии в журнале.

И сегодня первой Валерия Петровна вызвала новенькую.

– Чербунина! Расскажи нам о раннем периоде творчества Александра Сергеевича Пушкина в Царском Селе. Что было характерно для юного Александра в период расцвета романтизма в русской литературе? Пожалуйста…

Урок пролетел, а перемена наступила незаметно.
Пространство сжалось до тетрадного листка на парте.
Медленно, скрупулёзно, прорисовывались скулы, нос и упрямый подбородок Чербуниной. Складки на бальном платье волнисто струились к полу, а его собственный мушкетёрский плащ красиво гармонировал с длинной, устрашающего вида, шпагой.

– Ой, не могу! Ха-ха-ха! Рембрандт приволжский! – мерзкий хохот Огурцова по прозвищу «Огурец», дёрнул кончик карандаша, смазав шляпное перо.

Если внешне Николай был классическим «ботаном», то «Огурец» удивительно точно копировал образ уличного хулигана, головной боли учителей и родителей, а уж о одноклассниках и говорить бы не стоит.

Его дружок Штырёв («Штыря»), заглянув через Колькино плечо, радостно оскалился в сторону новенькой :

-Эй, миледи! А нехилого ты себе принца отхватила! Глянь!

Выхватив тетрадь он, радостно гогоча, пририсовал мушкетёру рога, а принцессе пару необъёмных грудей.

– Отдай! Отдай, сволочь!

Не помня себя, Колька кинулся на плотного, вдвое (а то и втрое) превосходящего его по весу, обидчика.

– Чё ты сказал? Огурец, похож он на баскетбольный мяч? Ну-ка …– Штыря почти невесомо толкнул «ботана» и тот отлетел прямо в объятия Огурцова, который «приняв подачу» и умирая от хохота, отправил её обратно.

Вдоволь натешившись, они вытолкнули Николая из класса и закрыли дверь. Штыря навалился на неё и подмигнул двум-трём подхалимам. До звонка оставались секунды.

– Отдай.

Голос новенькой звучал так спокойно, что его услышали все. Красивые (но, всё-таки, немного выпученные) глаза, с гадливым презрением смотрели на приятелей.

И это бесстрашие было так удивительно, что жирный подонок, подпирающий своей тушей дверь, не нашёл ничего умнее кроме как проблеять сюсюкающим голоском:

– Чиво?? Тоже полетать захотела??

– Отдай! А то… – в спокойствии явно прозвучала угроза.

– А то что? Папику-генералу расскажешь? Спецназ вышлет?

Люда Чербунина была дочерью генерала пограничных войск. В маленьком городке тайн не бывает.

Не говоря ни слова, она сделала шаг в сторону Штырёва, и тот, сам не понимая как, протянул ей измятую тетрадь.

– Да на, подавись… Миледи мухосранская… Отставной козы барабанщица, – он сплюнул прямо на линолеум, – пошли, Огурец.

Дверь мощно распахнулась, вытолкнув вперёд Кольку и, идущего за ним, удивлённого Семён Семёныча, пожилого, добродушного учителя математики.

– А что за шум у вас такой? – закрутил головой математик, – Звонок же на урок был!
Почему вы не на местах, а?

Чербунина, также молча, протянула тетрадь Кольке.
Секунду подождала.
Но он, не глядя и не поблагодарив, вдруг резко развернувшись, вышел из класса.

– Кругликов! Ты куда? Немедленно вернись! Слышишь?

Голос уже начинавшего сердиться Семён Семёныча постепенно затихал вдали.


******


«Генерал не может жить, как капитан. По заслугам и условия» – любил говаривать однокашник Чербунина, тоже генерал, только войск противовоздушной обороны, у которого он прошлый год гостил в Москве.

Приволжску, конечно, очень далеко в этом плане до столицы, но на условия быта, Николай Чербунин не жаловался.
Элитный дом.
Большая четырёхкомнатная квартира с террасой, свой отдельный кабинет и прекрасный вид на Волгу.
Что ещё нужно?

Распахнув окно, генерал жадно вдохнул напоенный прохладой реки ветерок и покосился на рабочий стол, заваленный бумагами.

«Хорошо Насте, – подумал он о жене, – отдыхает. В Турции сейчас жара. А мы с Людкой как парии…»
 
Будто услышав его в мысли, в кабинет, не раздеваясь, влетела Людмила, отбросив в сторону школьную сумку.

– Пап привет! – подпрыгнув, она немного слюняво чмокнула отца в щёку.

– Привет-привет! – украдкой вытерев место поцелуя, отозвался Чербунин, – Как на школьных фронтах? Не сдаёшь позиции?

– Разрешите доложить, товарищ генерал! Двоек нет. Пятёрки две. Одна четвёрка по алгебре.

Людмила шутливо встала по стойке смирно.

– Четвёрку до послезавтра ликвидировать, – с притворной строгостью приказал генерал, – а то банкет в честь вашего рождения отменяется.

Увидев расстроенную гримасу на лице дочери, он широко улыбнулся:

– Вольно! Шучу. Да, ты говорила, человек семь будет, так?

– Наверное. Может восемь.

– Ясно.

Дочь неуверенно переминалась с ноги на ногу, искоса поглядывая на него.

– Хочешь что-то спросить? – легко угадал генерал.

– Пап… – неуверенно, но далее с большей силой, продолжила Людмила, – А вот настоящий мужчина… Он какой? (поймав удивлённый взгляд отца) Я имею в виду, такой как ты?

– Почему как я?

– Ну, храбрый, сильный, красивый…

– Главное – красивый! – шутливо подытожил Чербунин.

– Конечно! Ты у меня – самый красивый! – убеждённо произнесла дочь, – И мама так говорит.

– Ну раз и мама говорит, сдаюсь!

Генерал притворно поднял руки вверх и засмеялся.

– Пап! Я серьёзно!

– А если серьёзно… – он взъерошил ей волосы на затылке, – Всё что ты сказала – конечно, всё это правильно. Сильный, храбрый, и даже красивый. Но это – не главное. Мужчина – это тот – кто поступает как мужчина! Понимаешь? Кто никогда не пройдет мимо несправедливости и зла. Мужчина это тот – у кого доброе сердце! А храбрость и сила – они могут служить и злу. Верно?
 
В его тоне опять просквозили шутливые нотки :

– А что, тебе в классе кто-то уже понравился, а? Как зовут рядового?

Людмила слегка покраснев:

– Да ну тебя! Никто не понравился.

Она обняла отца за шею и дотронулась пальцем до страшного шрама возле уха.

– Это у тебя с войны, да? С Афганистана? Страшно было?

– Страшно.

– Мама говорила – чуть ниже и… – она, что было силы, крепко прижалась к нему щекой, – Как хорошо, что не ниже! Папка, я тебя так люблю!

– Я тоже тебя люблю. Очень.

Он помолчал. Потом неловко дёрнул головой.

– Знаешь, почему не ниже? Потому что один настоящий мужчина – не сильный, не храбрый особо и даже не красивый, – тут он улыбнулся, – на секунду раньше попал в того снайпера, который метился в твоего папку… там, в далеком 84-ом, в ущелье Хазара, в Пандишере. Вот такие дела, рядовой!

Резкий звонок домофона оборвал минуту воспоминаний. Чему генерал был даже рад.

– Слушаю.

– Здравствуйте, – раздался несмелый мальчишеский голос, – а Люду можно?
Чербунин прикрыл трубку ладонью и передал её дочери:

– Это и есть восьмой гость?

На щеках Людмилы мгновенно расцвели красные розы:
– Да?

– Это я, Николай. Я на минутку. Забыл тебе сказать спасибо. За тетрадь. Пока!

– Подожди! – она сама не поняла, как у неё вырвалось это слово, – Я сейчас спущусь.

Последнее что она услышала в спину, был ехидный вопрос отца:

– Так как зовут рядового, Людка?

Но ответом был только торопливый взмах руки и цоканье каблуков.


Никогда ещё Колька так не переживал.
Он почти со страхом глядел на подъездную дверь и усиленно размышлял, как не попасть впросак и не выглядеть смешным. Прошептав про себя нечто, на его взгляд мужественное и серьёзное, он пропустил момент её появления и мгновенно забыл всё, что так упорно выстроил, вплоть до букв.

– Привет. Хорошо, что не ушел.

Она так просто это сказала, что сразу стало легче.

– Ты же просила подождать… – помялся Николай, соображая, что бы ещё добавить, – Спасибо за тетрадь. Я бы и сам разобрался, только…

– Я знаю.

Она секунду помолчала (была у неё такая привычка – делать короткие паузы). Потом, прямо глянув в запотевшие от волнения очки, серьёзно, почти по-взрослому, произнесла:

– У меня День Рождения послезавтра. Я тебя приглашаю. Придёшь?

– Приду, конечно! – голос предательски дрогнул, от счастья, – Спасибо! А во сколько?

– Подходи к трём, – совсем буднично уточнила Людмила. Ей стало весело. Тяжесть непонимания ушла, оставив после себя только тёмную дымку, – Как говорит мой папка, форма прибытия – парадная!

Сейчас её улыбка была только для него.

– Ну ладно, я бегу домой. Прохладно что-то. К трём!
 
Прошло не менее полминуты, прежде чем ошалевший от такого поворота судьбы Колька запоздало крикнул в прогудевшую сигнализацией дверь:

– Приду! Приду обязательно!


*******





    ЛАБОРАТОРИЯ МОЛЕКУЛЯРНОЙ ТРАНСФОРМАЦИИ.

                2744 год.

Линда Дайк не любила ночные смены.
По своей природе она была «жаворонком» и ночные бдения её только расстраивали. Да ещё усыпляюще-ровное гудение «Мимозы» ( Машины Изменения Материи и Органического Замещения Атомов) навевало отнюдь не рабочее настроение.
 Украдкой зевнув, она с завистью покосилась на Владика Синцова, шефа группы «кэтчеров», который, судя по бодрому виду был стопроцентной «совой» или того лучше, вовсе не имел потребности в отдыхе.

Синцов напряжённо отслеживал хаос цифр и графиков, щедро выдаваемых «Мимозой» и изредка одобрительно рокотал. Вдруг он вскочил и радостно замахал над головой руками:

– Линька! Мы прошли! Прошли!!!

В порыве эмоций он сгрёб в охапку Дайк и смачно поцеловал её в губы.
Она отреагировала спокойно.
Глянув на последний график, понимающе кивнула:

– Узел 3445/234?

– Да! Да!! Самая опасная «сцепка» – пройдена! А вот «Кристалл» на ней– гробанулся. Эх…

Но грустить сейчас не хотелось.

Радостное настроение опять вернулось и уже не уходило. Не мог он не радоваться. За последние лет десять его группа была первой, кому удалось пройти вышеназванный узел. А это чего-то стоило!

Он снова обнял Линду и ласково произнёс:

 – Ты – гений аналитики! Это я тебе говорю!

– Угу, – притворно недовольно буркнула Дайк, – только непризнанный. И перестань называть меня Линькой!


********


Суббота всегда хлопотлива.
Для хозяек это уборка и стирка, для бабушек и дедушек – совместные с внуками занятия, а лично для Кольки – день «X».

Или Очень Важный День.

Едва проснувшись, он осторожно, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить сестру, быстро упаковал в заплечный рюкзачок заранее приготовленные вещи. Единственный свидетель сборов, огромный рыжий котище, покосился в его сторону зелёным глазом и потёр мордочку лапой.

- Привет, – подмигнул ему Николай, – тоже не спится?

Кот муркнул, подошёл к рюкзаку и лениво принюхался.

– Нет, колбасы нет, – немного виновато признался хозяин, – потерпи. Мама встанет, и будет тебе завтрак.

 – И куда это ты собрался ни свет ни заря? А? Чего шебуршишь с утра пораньше?

Оказывается, мать уже не спала и давно прислушивалась к идущим из детской шорохам.

– Дело у меня одно. Срочное.

– Ты бы лучше химию подтянул, пока время есть. Дело у него. Экзамены скоро. А всё остальное – может и подождать.

– Как вернусь – сразу за химию сяду. Обещаю. И вообще, мам, у меня там между тройкой и четвёркой выходит. Ирина Сергеевна сказала– ещё две четверки– и будет за год четыре…

– Так их же надо заработать, эти две четвёрки! А не по «срочным» делам бегать!

– А у меня завтра ещё время есть, – рассудительно ответил Колька, – воскресенье же.

– Какое завтра? Ты завтра на День Рождения собрался! К новенькой вашей, Чербуниной!

– Мам, меня к трём пригласили. А до обеда я полдня свободен! Буду заниматься.

Сменив гнев на милость, мать ласково потрепала сына по голове:

– Хитрюга ты, Кругликов! Ну, смотри, обещал. А не позавтракал почему?

– Не хочу мам! Я не голодный!

Торопливо закинув рюкзачок за спину, Колька ретировался. Последняя фраза была уже досказана на бегу.

– Не голодный… Худющий, как скелет! – проворчала женщина, – Ой, быстрее бы папка с рейса вернулся. Мужская рука требуется… Рыжик! Кис-кис-кис! Ты-то, надеюсь, голодный?

Она открыла холодильник и вытащила вожделенную колбасу.

Обед и ужин Николай пропустил.

Мало того, когда он заявился домой под вечер с исцарапанной щекой и руками, мать была вне себя от злости. А сердилась она по-настоящему очень и очень редко. Так что, вывод очевиден.
Будет выволочка.

– Скажи честно, подрался?

-Да нет, ну честное слово нет! Хотел путь сократить через овраг возле Измайловской и чебурахнулся.

– Как ещё себе шею не сломал! – кипела она, – Вот подожди, папка приедет… Ты во сколько обещал, вернуться, а? В обед. А сейчас что? Вечер! Ну как только не стыдно! Даже Машка и то понимает что можно, а что нельзя!

– Мам, – Колька виновато опустил голову, – я честное-пречестное слово, в последний раз. Увидишь. Просто очень надо было.

– Надо было...– пар почти весь вышел, осталось закрыть крышку. – Как теперь с такой физиономией на День Рождения пойдешь? К приличным людям. Скажут, хулиган какой-то. Позорить меня будешь.

– А я долго там не задержусь, – почувствовав, что прощён, сын крепко прижался к родному плечу, – передам подарок и домой.

– Что хоть купил–то?

– Вот.

Коробка конфет была самой обычной. Тревоги рассеивались.

– Ладно. Иди спать, неслух. Свет не забудь выключить.

Дождавшись, когда её шаги замерли в отдалении, Николай осторожно открыл рюкзак, достал из него что-то продолговатое и бережно уложил под кровать.

– А что ты прячешь?

Хитрая Машка, оказывается, только притворялась, что спит.

– Тсс…Тихо! Секрет. Секреты хранить умеешь?

– Не знаю, – честно призналась сестрёнка.

– Зато я знаю! Я умею. А раз ты моя сестра, ты тоже умеешь.

Это убеждало.

Подумав, она спросила:

– А ты потом покажешь?

– Покажу, – кивнул брат, – до завтра вытерпишь?

– Да. Наверное.

– Ну и молоток!

Он быстро погасил свет и уткнулся лицом в подушку.


               

                ЭПИЛОГ


Оделся Колька очень нарядно.
Смущённый и взволнованный, ровно в три часа дня, он нажал кнопку домофона квартиры Чербуниных.

Дверь открыл сам генерал.
Он окинул съёжившегося подростка добродушным взглядом и пророкотал:

– Ого! А вот и последний гость пожаловал! За опоздание – два наряда вне очереди! Проходи.

Приветливо и по-мужски протянул сильную ладонь.

– Чербунин. Можно просто – дядя Коля.

– Кругликов, Коля, – стыдно пискнул в ответ очкарик.

– Да ну? Тёзка! – удивление было искренне радостным.

Обернувшись в сторону гостиной, генерал торжественно провозгласил:

 – Люда! Рядовой Кругликов прибыл!

Кольке только казалось, что он наряден, но увидев Людмилу он просто онемел. Она была одета в неправдоподобно красивое платье, с по-взрослому открытыми плечами и серебряными нитями, прошившими узор у левого плеча.
А причёска!
Только один этот шедевр неизвестного стилиста мог бы надолго приковать к себе восторженное внимание. Беленькие бусинки жемчужин, загадочно посвечивали, запутавшись в белокурых прядях, а золотой кулон в виде близнецов (знак её зодиака) ставил оригинальную точку во всём продуманном ансамбле.

 Польщённая его растерянностью, хозяйка торжества приветливо потянула гостя за руку:

– Проходи, раздевайся!

Царственно развернувшись всем корпусом к отцу, она отчитала его с притворной укоризной:

– Папка, ты его совсем засмущал! Вот всегда ты так!

Однако Чербунин, как истинный военный, умело отбил нападение:

– Мужчины не смущаются, они изучают обстановку! Да, тёзка? Ладно, ладно, ухожу. У вас свои разговоры.

Довольный своим ответом, он зашагал в сторону кухни.

– С Днём Рождения!

Коробка конфет выглядела жалко, чтобы угодить подобной принцессе. Да только главный подарок был впереди.

– Спасибо! – мельком бросив взгляд на конфеты, Людмила надолго задержала его на Колькиной щеке, – Опять «Огурец» со «Штырей»?

– Нет. Просто упал.

Видя, что гость замялся, она снова потянула его за руку:

-Ну что, пойдём? Или здесь будем стоять?

– Подожди! У меня есть ещё один подарок.

Вот и сказал.

– Ещё один? Какой?

Стараясь не смотреть ей в лицо, Николай достал из пакета что-то длинное, завернутое в праздничную бумагу.

– Вот, – он осторожно развернул свёрток, и взгляду изумлённой Людмилы предстал огромный тюльпан необычайного красно-кирпичного цвета, – это тебе!

Догадка, как молния вспыхнула в её мозгу!

– Это что, со «Старой башни»?! Но как ты… это же невозможно!

– А я и хотел подарить… Что-то невозможное... – в горле предательски хрипнуло. – Тебе нравится?

К жемчужинкам в волосах, прибавились ещё две, заблестевшие в глазах принцессы:

– Зачем ты спрашиваешь? Это самый лучший подарок в моей жизни, Коля! – она вдруг быстро наклонилась к нему и поцеловала в щёку. – Спасибо!

 В начищенном до блеска зеркале трюмо отобразились две счастливые фигуры, почти как там, на рисунке в тетради.

 И пусть платье Людмилы было мало похоже на средневековый наряд придворной дамы, а у Кольки не было мушкетёрского плаща и шпаги – они ощущали себя именно так.

А иначе и быть просто не могло.




                ПОЭТ

                Осколок четвёртый

                2017 год


Они сохранились до сих пор.
И не только в Москве.
Пожалуй, в Москве даже меньше, чем в любом провинциальном городе.

«Хрущобы».

Так метко окрестил приглядчивый наш народ постройки времён Никиты Сергеевича в шестидесятые годы прошлого столетия или пресловутой «оттепели».

Никита Сергеевич был человеком властным и своенравным.
Неловко наверное так говорить об убеждённом члене КПСС, но сущность его была –сущность дикого барина, не терпящего не то что возражений, но даже намёков на своё мнение.

Сказано «к 80-му году будет коммунизм» – делайте!
Сказано «каждый житель страны будет иметь персональную квартиру» – стройте. А как и за какие, простите, «шиши» – генерального секретаря это никогда не интересовало.
Вот и понастроили клеток по всей стране: маленьких, тесных, не очень удобных, но зато – отдельных.

Впрочем, тут можно и поспорить плохо ли это?
Какие бы ни были высокие потолки в коммуналке и местоположение дома относительно центра, «хрущоба» никогда не страдала отсутствием желающих её занять.
Так что придираться не будем.

Вот и сейчас, в одной из таких клеток, отодвинув «поюзаный» жизнью ноутбук и пару грязных тарелок, сидел молодой, «иисусиковского» вида, парень неопределённого возраста (ему могло быть и 25, и 35 лет на вид) с жидковатой неподстриженной бородкой и длинными до плеч волосами.
Возвращаясь опять в тему «оттепели», лучшим сравнением будет сравнение с модным тогда движением хиппи, на представителей которых он и походил.

Прямо перед ним, Джомолунгмой, возвышалась огромная валикобокая дама лет пятидесяти с небольшим, с почти тройным подбородком и мужицкими ухватками.
Как бормашиной, она сверлила «иисусика» своими маленькими злыми глазками и подрагивала необъятным бюстом.

– Всё, господин Ребров! Всё! Эти сказочки о будущих гонорарах я уже слышала. А платежки, между прочим, накапливаются! – близким громом погромыхивала дама, – У нас был какой договор – отсрочка платежей – максимум две недели! Две недели, а не два месяца!

– Лидия Фёдоровна! – хиппи, он же Станислав Ребров, поэт и переводчик с английского и иврита, неаккуратный квартиросъёмщик и довольно богемная личность, умоляюще сложил на груди руки, – Я слово даю – до конца следующей недели – всё будет заплачено! Ну не бывает у поэта стабильного заработка. Я и так уже в основном переводами занимаюсь! Мне в «Новом свете» обещали! Подождёте?

– Стабильного заработка не бывает! – пыхтела "Джомолунгма". Воткнув указующий перст в направлении беззаботно спящего на подоконнике пушистого рыжего кота, припечатала как прессом. – А кота притащил! Между прочим, при заселении мы насчёт животных тоже не договаривались!

Она уже собралась набирать новые обороты, но взглянув на несчастное лицо жильца, неожиданно смягчилась:

– Я-то подожду, а вот подождёт ли ТСЖ – не думаю! ТСЖ ещё этот. Мало было паразитов, так придумали ТСЖ. – вздохнула Лидия Фёдоровна.

Глаза Реброва продолжали с надеждой и отчаянием смотреть на неё.

– Ну, вот что.– теперь голос дамы звучал деловито-спокойно, – Три дня я жду. Не будет проплачено – уж не обижайся. Я не миллионерка какая-нибудь, чтобы благотворительностью заниматься. Сам понимаешь. Компьютер вон свой продай, если что.
Поэт обречённо покачал головой:

– Невозможно, Лидия Фёдоровна! Это ж мой рабочий инструмент. Мне без него никак! Как хирургу без скальпеля.

– Ну, смотри сам. Три дня, Стас! Не подведи. До свидания.

– До свидания, Лидия Федоровна! Я знал, что вы не откажете!

– Три дня!

Закрыв за хозяйкой дверь, он прошёл в комнату и задумался.

Холодильник зевнул на него пустой пастью и Стас с отвращением его захлопнул.

Жрать хотелось жутко!

Он снова открыл холодильник (а вдруг сработает принцип скатерти самобранки?), но нет.
Та же засохшая морковка и кусочек заплесневелого сыра.
 
Вспомнив что-то, Ребров порылся на столе, заваленном бумагами и радостно ухнув, вытащил тощую пачку дешёвых сигарет. Открыл форточку и с наслаждением затянулся.
Позыв голода сменился на лёгкое головокружение.

Рыжий котяра чихнул, сладко потянулся и открыл глаза.

– Повеситься, что ли… – почесал у него за ушами Стас, – Ладно. Побарахтаемся ещё. Раз пожрать нечего, пойду, пройдусь по парку. А ты бы не валялся, а мышей бы половил, дармоед. А то вот оголодаю и забуду что ты кот, а не жаркое! – он ласково провёл у кота под шейкой. – Дрыхни, счастливчик. Дверь без меня никому не открывай!

Сентябрь ждал его на улице.


*******



Похрустывая опавшей листвой и презирая отсутствие стоянки, у входа в парк притормозил сумрачный, с тонированными стёклами, «Майбах».

Через секунду, совсем не вписываясь в его владельца, который должен бы быть таким же сумрачным и хмурым, из него легконого выпрыгнула платиновая блондинка, дорого и со вкусом одетая, придерживая возле уха телефон.
Впрочем, кое-что подходило.
Лицо её было расстроенным, а синие с фиолетовым оттенком глаза были покрасневшими и заплаканными.

– Мама, ну почему? – она непроизвольно, нервным движением, поправила висящую на плече сумочку, – Почему он не захотел? Ведь Серёжа всё сделал. Лучших врачей подтянул! Даже с немцами всё решил. Всё! Клиника – лучшая! Врачи – светило на светиле! Почему, мама?!

– Светочка, ты же знаешь своего отца. Извини, не могу никак сказать «знала»... – в ответном, тоже женском голосе, чувствовались с трудом сдерживаемые слёзы, – Он всегда был горд. Никогда никакой помощи не хотел. Особенно от Серёжи. А потом, максимум что ему было отпущено, даже в том случае если бы он перенес операцию – это 3-4 месяца. Он понимал. И не захотел продолжать мучения… – явственно раздался всхлип, – похороны в пятницу. Приезжайте. И не вини его. Пожалуйста.

Телефон тоже умер.

Блондинка буквально рухнула на соседнюю лавочку и, сжав губы в ниточку, застыла.

Наконец, лёгкая розоватость появилась на её щеках и губы отмякли.
Достав сигарету, она закурила. По щекам освобождённо потекли слёзы. Лицо стало отсутствующим и несчастным.

Лицо потерянного ребёнка.

Девушка встала, раздавила окурок туфлей и, почти как сомнамбула, побрела к машине. А на лавочке, сиротливо, осталась мокнуть под начинающимся дождём красивая, эксклюзивная и тоже потерянная сумочка.

*******



И она была первым, что заметил богемный поэт, бредущий сам не зная куда, в поисках выхода из очередного квартирного кризиса.

 Присмотревшийся к знакомому пейзажу глаз тут же выделил яркое нарядное пятно на облупленных неряшливых планках.
Сумочка так не вписывалась во всё, что Стасу даже показалось, что это ему просто мерещится с голодухи.

Но ничего не исчезло.

На ощупь находка была мягкой, как домашний котёнок, а на вид –загадочной, как набитый сокровищами пиратский сундук.

Покрутив головой по сторонам, Ребров убедился, что это не сон, и хозяина у этого чуда нет.

Осторожно, как выкручивающий взрыватель минёр, он открыл неожиданный дар осени и изумлённо присвистнул:такую сумму наличных он не держал в руках за всю свою жизнь.

Если честно, даже не представлял, как она выглядит.
Кроме того, в бумажнике из верблюжьей кожи находилось не менее десятка разных банковских карт и отделение для визиток.

Не будучи никогда алчным, Стас сейчас испытал очень близкое к этому ощущение.
Он воровато оглянулся на все стороны света и, быстро спрятав добычу под куртку, бодро зашагал прочь.

Сейчас походка его была уверенной и деловитой.


********



         ЛАБОРАТОРИЯ МОЛЕКУЛЯРНОЙ ТРАНСФОРМАЦИИ.
                2744 год.

Кабинет директора "ШИИВА"- Брандиса, был исключительно спартанским. По делу стояли стулья, рационально были размещены визоры и алгемы, а у входа висели камера внешней связи и блок климатизации.
Единственной роскошью было высокое кресло с настоящей кожаной обивкой и мягкой спинкой (у Брандиса болела спина).

На настольном визоре зависла голограмма Гаспаряна.

– Я слушаю, Артур.

– Почти 95% маршрута пройдено, всё идёт точно по плану. – в голосе обычно «непробиваемого» заведующего отделом исследований временных аномалий, просквозило несвойственное для него волнение. – Мы ещё никогда не были так близки к успеху!

– Да, «Карма» делает всё возможное… – Брандис кивнул головой и, уловив своё собственное волнение, замолчал.

Не солидно.

– И невозможное! – закончил за него Гаспарян.

– И невозможное. Мы встретим «Калибана» достойно. Максимально достойно.

Брэндис встал и обошёл стол дважды.

– Как говорит Счастливчик Феликс, «сыграем с ним в пинг-понг!» – он прямо посмотрел Артуру в глаза. – Только мы уже проигрывали. Теперь – его очередь!



********



– Когда полетишь?

Флорентийское окно отражало солнечный свет на паркете. Светлана обожала Италию, и всё в их новом, не старше пяти лет, особняке в престижном московском районе Барвиха, было устроено «под сапожок».

Мебель, дизайн и даже мелкие сувениры отодвигали в сторону Москву и навевали южные ритмы.
В таком доме было тепло.
И уютно.

– Завтра, – она подняла глаза на мужа, – Мама звонила. Похороны в пятницу. У меня совсем голова поехала… сумку потеряла. Пытаюсь вспомнить где, и не могу.

– Это ерунда. Паспорта же там не было?

– Нет. Только кредитки, наличности немного и мелочь всякая.

– Кредитки сейчас заблокируем. Наличка… да Бог с ней! А мелочи всякие – купишь новые!

– Всё не купишь Серёжа, – она шмыгнула распухшим носом и переплела свои пальцы с его,

– Поедем со мной? Пожалуйста! Мне так плохо! Хочу, чтобы ты был рядом.

– Прости, – Сергей вздохнул и поморщился, – ты же знаешь, я сейчас не могу! На днях должен быть подписан контракт с Гилбрейтом. Такой шанс дважды не падает! Я обязательно приеду. Попозже. Обещаю! А пока не могу. Прости! Ты ведь у меня жена бизнесмена, сама всё понимаешь.

– Понимаю… и никогда не пойму.

За флорентийским окном теперь уныло моросил дождь…


*******



Скатерть-самобранка существует.
Теперь он твёрдо в это верил.

– Видал? – Стас, блестя глазами, обводил разложенное на столе богатство, – А знаешь, сколько вот на одну только эту бумажку можно кошачьего корма накупить? – он приподнял пальцами банкноту в 100 евро, – Э, брат! Ты бы лопнул, не проев и половину.

Кот не спорил. Он ткнулся головой ему в руку и согласно муркнул.

– И долги бы мы заплатили легко…

Ребров неожиданно встал и подошел к окну. Жадный блеск высыхал, как роса в пустыне. Лицо стало задумчивым и печальным.

Отложив банкноту, он расправил в пальцах мятый золотистый прямоугольничек и хмуро продолжил:

– Только мы с тобой – не хапуги. И скорее всего, станем столичным посмешищем. Потому что я собираюсь всё вернуть хозяйке, – он бросил взгляд на визитку и почти по складам прочёл, – Скворцовой Светлане Витальевне. Адрес есть, телефон тоже. Надеюсь, на один звонок капиталов у нас хватит.

Гудки пошли.
Хорошо.
Значит, на балансе что-то осталось.

– Алё? – послышался размягчённый женский голос. – Слушаю.

– Светлана Витальевна Скворцова?

– Да, – настороженно прозвучало в ответ, – а кто это?

Торопясь и проглатывая слова (наверное, потому что боялся передумать) Стас зачастил:

– Моя фамилия Ребров. Вы меня не знаете. Сегодня в парке я нашёл дамскую сумочку, и в ней – визитку с вашим именем. Решил позвонить, может ваша?

– Моя! – радостно отозвалась Скворцова, – Господи, а я всё думала, где же её оставила! Даже мозги закипели. Спасибо вам огромное! Куда к вам подъехать? Адрес скажите!

Ребров, обведя глазами унылую, если не сказать убогую обстановку комнаты, сообразил:

– Давайте так. Станция метро « Таганская», знаете где?

– Конечно.

– Через час я буду ждать вас у входа. Вам хватит этого времени, чтобы доехать?

– Хватит, – уверенно произнёс голос, – а как я вас узнаю?

– Ну… – не стал приукрашиваться поэт – Я с бородой, и со мной будет кот на поводке.

– Кто на поводке?

– Кот, – терпеливо повторил он, – Чего тут странного? Безопаснее так. Понимаете? Не потеряется и собаки не тронут...Значит договорились, через час. До свидания!

– До свидания…– немного ошарашено ответила собеседница и отключилась.


Дождик уже не моросил, а серьёзно поливал город.
Стас поднял воротник куртки и нахохлился.
Кот уселся между его ступней и недовольно покосился на небо. Он не понимал, зачем нужно было переться в такую погоду на улицу, когда есть удобный широкий подоконник и с крыши не каплет.
Но… он был всего лишь кот, и поэтому промолчал.

– Вы не Ребров? – дверца уже знакомого «Майбаха» приоткрылась и очертила белую копну волос.

– Да. А вы Светлана Витальевна?

Ребров был поражён.
Он не ожидал, что владелица сумочки окажется такой молодой и красивой.

«Как максимум, моя ровесница. Или младше». – подумал он.


– Можно просто Светлана, – приветливо высунулась белоснежная ручка, – А вас как зовут?

– Станислав Вадимович, – он смущённо кхыкнул, – Можно просто – Стас.

– Приятно познакомится, – она искренне улыбнулась и перевела взгляд на несчастного промокшего кота, – А этого молодого человека как зовут? Или это молодая леди?

– Нет – это он. – начиная осваиваться, пояснил Ребров, – И уже далеко не молодой человек по кошачьему возрасту. Разрешите представить – Сократ. Да, – тут же спохватился он, – вот, пожалуйста, – из обычного пластикового пакета на белый свет появилось чудо итальянских мастеров, – Ваша?

Светлана радостно схватила сумочку, открыла её, что-то выглядывая внутри и счастливо выдохнула:

– Моя! Спасибо! Огромное вам спасибо!

– Ну что? – Стас деловито взглянул на Сократа, – На этом наша миссия окончена? Пойдем? Рады, что смогли вам помочь.

Странная пара повернулась к «Майбаху» спиной.

– Подождите! – почти отчаянно бросила им вслед блондинка, – Станислав Вадимович! Подождите минутку!

Дверца хлопнула и… да разве такое бывает в жизни?
Эта принцесса подошла к нему и, держа в руке толстую пачку наличных евро, почти виновато попросила:

–Возьмите! Я буду рада, если вы возьмёте! Пожалуйста!

– Нет, – испуганно замотал головой Ребров, – это очень много за такую мелочь! Спасибо, но не надо. До свидания!

– А тогда знаете что? – озарилась она, – Может, вы пообедаете со мной? Я вас приглашаю вместе с Сократом! А? Не откажетесь?

Всему есть свои пределы.
Стас уже было открыл рот, чтобы выдать что-то гордое, но голодный желудок так отчётливо буркнул, что все возражения улетучились.

Глянув на кота и всем видом показывая, что делает огромное одолжение, он произнёс:

– А знаете, не откажемся! Тем более в таком приятном обществе!

– Ну и чудесно! Садитесь!

«Майбах» с мягкой уверенностью взвыл двигателем и через мгновение растворился в сером мареве столицы.


*******


Ресторанчик тоже был очередным чудом.
Аккуратный, неприметный, стильный, с прекрасной кухней и вышколенным персоналом, он был похож на драгоценную жемчужину, упрятанную в неброской на вид раковине. Стас сразу понял, что это заведение не для всех.
И уж точно не для таких клиентов как он и Сократ.
На входе – фейс-контроль, на стоянке – пара дорогих иномарок и в меню – нет цен.

Светлану здесь знали.

Как только она припарковалась, услужливый молодой человек в униформе, приветливо улыбаясь, открыл дверцу машины, профессионально не замечая странности её спутников.

Они прошли внутрь…


*********




Михаил выключил камеру и набрал номер шефа.

– Что там, Миша? – сразу отозвался Скворцов.

– Да, похоже, всё в порядке Сергей Анатольевич, – спокойно доложил начальник охраны холдинга, – Остановилась на «Таганской». Встретилась с тем самым парнем, который ей звонил. Он ей передал сумочку. Потом хотел уйти, по-моему, даже от вознаграждения отказался. А она, видимо в знак благодарности, пригласила его в «Сиреневый Фламинго». Только…

– Что только?

– Странный он какой-то, парень этот. Борода, одет как из секонд-хенда и кот на поводке…

– Кто на поводке?

– Кот. Настоящий. Рыжий.

– Да, необычно… – шеф сделал паузу и решил, – Ты вот что, Миша. Сделай этому персонажу полный рентген. Понял? Кто, что, где работает, где живёт, чем живёт – всё что можно. Ясно? И ещё. Света твоих орлов не заметила?

– Сергей Анатольевич! – в голосе начальника охраны появились высокие ноты, – У меня профессионалы работают!

– Ладно-ладно, Миша. Не обижайся! Просто тебе известна её реакция на сопровождение. Ну, хорошо. Свободен пока.

Сергей Анатольевич Скворцов поудобнее устроился в кресле и, побарабанив пальцами по столу, неожиданно пропел:

– Весёлая компания и кот на поводке… М-да.

На часах было пять.


******"



– На разбитую ветром окалину,
Серых крыш, и пугливых ворон,
Наползает туманом запаленным,
Одиночество стылых окон…

И рукой, истощённой, загаженной,
Дымом улиц и смрадом машин,
Белый снег, январем напомаженный,
Укрывает забытость витрин…


Стас умолк. Глаза были опущены на уставленную яствами скатерть. Всё что угодно, только не смотреть на неё.
Не сейчас.

– Грустно, – выдохнула Светлана, – Это перевод из Клуминга?

– Нет. Это моё.
.
Ребров неловко пошевелился и наконец-то нашёл в себе силы посмотреть ей в лицо. Зря боялся. Её глаза были совсем не насмешливыми.
Не притворяющимися.

Они понимали.

– Я, конечно, мало что смыслю в этом, но у вас есть дар! Вы печатались уже где-нибудь?

– При нынешней жизни всё зависит только от «мохнатой лапы», – хмыкнул Стас, – у меня такой нет, – он улыбнулся и кивнул в сторону объевшегося, мирно спящего на мягком стуле кота, – разве что Сократовская. Только это немного не то… И вообще, если честно – у меня и работы-то постоянной нет. Так, бегаю по редакциям, предлагаю что-то.

– И как?

– Иногда берут, но мало. Но я не жалуюсь.

– А у меня папа сегодня умер…

Стас даже вздрогнул.

– Как папа умер? – неверяще и сочувственно произнёс он. – Дела… Мои самые искренние соболезнования! А у вас – выдержка.

– Нет, – она попыталась улыбнуться, но это было скорее похоже на гримасу, – просто он давно болел. Опухоль желудка. Неоперабельная. Врачи говорили, ещё месяц назад должен был уйти... Так что… Неожиданности не было.

Тяжёлое ощущение потери присело с ними за столик.

«Такое горе, – подумал Ребров, – а я со своими виршами».

– Может, пойдем? – он неловко пошевелил плечами, – Я думаю, не до меня вам. И спасибо что пригласили! Всё было здорово. Правда!

Светлана тряхнула головой и достала сигарету:

– Если вы не против–давайте ещё немного посидим? Вы мне почитаете что-нибудь, да и десерт почти не пробовали… Хорошо?

– Да, конечно, если вы хотите…

Стас неожиданно уяснил, что разница между богатыми и бедными условна.
Особенно если это касается общечеловеческих чувств.

Вся, вбитая в голову бытом и жалобами окружающих «классовая ненависть» куда-то исчезла, как рано или поздно исчезают все придуманные штампы, а осталось только уважение, восхищение этой молодой женщиной, нашедшей в себе силы в день смерти отца, отблагодарить его, незнакомого, первого встречного, пусть даже и оказавшего ей услугу.

Он уже прикидывал, что прочесть дальше, но звук её мобильного телефона внёс неожиданную разрядку.

– Как твоя встреча, милая? Имущество на месте? – голос мужа возвращал миру реальность.

Извинительно кивнув Реброву, Светлана встала и отошла на несколько шагов от стола.

– Всё в порядке, Серёжа. И я в порядке.

– И кто же этот таинственный спаситель? – супруг артистически прикидывался несведущим.

– Один молодой талантливый поэт. Непризнанный и бедный. Но как все поэты – благородный и бескорыстный.

Она чувствовала, что впадает в пафос, но ничего не могла с собой поделать. – Похоже на то, – насмешливо крякнул Скворцов. – Столько лестных эпитетов, которые ты употребила в его адрес, я от тебя за всю жизнь не слышал.

– Серёжа!

Услышав в её возгласе искренний упрёк, он тут же сдался.

– Шучу, шучу. Надеюсь, ты отблагодарила его? Деньги?

– Я предлагала, – оглянувшись на Реброва, она понизила голос, – но он отказался. Серёжа, – после короткой паузы продолжила жена, – а ты не мог бы помочь ему с постоянной работой? Он не только поэт, но и хороший переводчик. Просто без связей трудновато устроиться, сам знаешь. А ты у меня, как Гудвин Великий и Ужасный, всё можешь.

– Хорошо, – неохотно ответил он, – я подумаю. Моя слабость – всегда ценил и ценю настоящий талант. Хотел тебе сказать, – вспомнил Скворцов, – контракт с Гилбрейтом подписываем завтра, а не послезавтра. Так что на похороны папы поедем вместе. Ты же знаешь, я многим ему обязан.

– Спасибо, Серёжа, – в носу и глазах резко защипало, – спасибо! Он всегда любил тебя.



********



Сергей Скворцов предпочитал не откладывать обещания в долгий ящик. Тем более те, которые давал Свете.

Поэтому спустя пару минут после разговора с женой его палец уже лежал на кнопке селектора внутренней связи.

– Людмила, соедини меня с «Форин Паблишинг Хаус».

– Хорошо, Сергей Анатольевич.

Секретарша была идеальной.
За восемь лет ни одной проблемы, ни одного лишнего вопроса и ни одного повтора. Вот почему не ожидая подтверждения, ровно через минуту,Скворцов включил канал внешней связи и приветливо пророкотал:

– Ирина Васильевна? Добрый день. Вы говорили, о вакансии переводчика в отделе иностранной литературы? Да, у меня есть человек для вас. Посмотрите его. Буду признателен. Если можно – решите это сегодня. Да, чем быстрее – тем лучше. Заранее благодарен, всего доброго.

Он опять откинулся на спинку кресла ( в детстве он перенёс сложное заболевание и поэтому любил такую позу) и совсем некстати подумал о Гилбрейте.

«Ничего, подождёт. Света важнее».

Осень красила небо чёрным.



********




Это был почти шок!

Все пять бабушек, сидевших в этот час у подъезда ребровского дома, запомнят это зрелище надолго.
 Шикарная, как из голливудских фильмов, машина – нет, золотая карета мечты – мягко шурша шинами, остановилась в метре от обычной московской лавочки, отразив удивлённые лица сплетниц в лобовом стекле.
Дверь открылась, и оттуда вылез – кто бы вы думали? – этот чокнутый полубомж, что живёт на третьем этаже и водит на прогулку кота.

Ослепительной красоты женщина, ласково пожимала ему руку. Явственно доносились слова:

– Ну вот, вы и дома. Спасибо вам ещё раз огромное. И знаете, – тут она улыбнулась, – я думаю,нет, я уверена – всё у вас будет хорошо!

– И вам спасибо, Светлана Витальевна! Вы – хороший человек!

Вышло отвратительно банально, но новых слов не нашлось. Однако Скворцова отлично всё поняла.Ещё раз махнув ему на прощание, она сказала:

– Вы – тоже.

«Золотая карета» вернулась в свой мир,а Стас, под «конвоем» изучающих его завистливых глаз вошел в подъезд, по привычке открыв почтовый ящик.

Сюрпризы на сегодня не закончились.

 Солидный, дорогой конверт с эмблемой известнейшего издательского дома выглядел заблудившимся в лесу марсианином.
Он так диссонировал с обшарпанной ячейкой ящика, что первые несколько секунд Стас просто смотрел, не смея взять его в руки.

Наконец, прочитав своё имя, напечатанное красивой типографской вязью, он решился.

Оцепенение бабушек при виде «Майбаха» было ничто, по сравнению с тем, что почувствовал Ребров, прочитав содержимое письма.
Он просто не верил.
Не мог поверить.
Но потом, немного успокоившись, он перечитал снова и вдруг стремительно бросился по лестнице вверх, чуть не наступив на мяукнувшего от негодования кота.

Вернувшись, и подхватив его на руки, Стас торопливо распахнул дверь своей квартиры, опять перечитал письмо, и крепко прижимая Сократа к себе, закружился по комнате. Он кружился до тех пор, пока воздух чуть не разорвал диафрагму, а голова стала невесомой как пёрышко.

Плюхнувшись на старенький диван, Ребров прижался щекой к кошачьему затылку и прошептал:

– Ты думаешь, я сошёл с ума? Да, сошёл. Только и весь мир со мною заодно. Сам редактор «Форин Паблишинг Хаус» приглашает нас на собеседование! Сколько попыток. Сколько надежд. Я отсылал резюме в разные компании. Но о таком уровне даже и не мечтал, рыжее ты чудовище. Странный день сегодня. Да, Сократус?

Кот потерся головой о руку хозяина и прыгнув на пол, мягко переваливаясь, направился к холодильнику.

– Ну ты и обжора! – поразился Стас, – Да, похоже я дал маху назвав тебя Сократом, тебе больше подходит – Гаргантюа.


                ЭПИЛОГ


Лимузин мягко покачивало, как лодку на попутном течении.
До аэропорта ещё было минут десять-пятнадцать.
Светлана держала за руку мужа и рассматривала его профиль.

Красивый, мужественный и такой родной.

– Спасибо тебе Серёжа, – она совсем по детски прижалась щекой к его плечу.

– За что?

– Ни за что, – счастливо вздохнула она, – просто за то, что ты рядом.

– Да, кстати, поэт твой, – как будто только сейчас вспомнил Скворцов, – Сегодня мне звонила Ирина Васильевна. Они его взяли в штат.

– Ещё бы, ты же Великий и Ужасный, – жена шутливо взлохматила ему волосы на затылке.

– Ну, допустим, – мирно согласился Сергей, – но Ирина Васильевна говорит, что у парня есть талант. Почему бы не дать ему шанс? Тебе он понравился. А я доверяю твоему чутью.

– А ещё больше – чутью Михаила Дворникова, – не смогла не съехидничать Светлана, –начальника службы безопасности холдинга.

– Светка! – притворно строго отчитал её супруг, – Миша делает свою работу. И делает её хорошо.

Он помолчал, потом продолжил:

– И всё-таки, одного не могу понять. Скажи честно – почему тебя так расстроила эта потеря сумочки? Не из-за денег же ты так переживала? А?

– Не из-за денег… Ты прав.

– А из-за чего?

Она медленно открыла ту самую сумочку, и на свет появилось маленькое дешёвое зеркальце, со смешной рожицей на задней стороне.

– Вот из-за чего, Сережа… – она бережно погладила пальцами матовую поверхность, – Это – папин подарок на моё десятилетие. Как талисман. Понимаешь?

Неожиданно он очень серьёзно и даже торжественно кивнул:

– Понимаю.

И после этого Светлану словно прорвало. Слова полились свободно и легко, как вода падает с горы водопадом.

Было видно, что ей очень надо выговориться, и сейчас такой случай представился.

– Папа тогда сказал – «Если у тебя в жизни будут плохие дни или неприятности или просто плохое настроение, посмотри в это зеркальце – и все твои беды исчезнут без следа. Потому что все зеркала – волшебные! А это – особенно!» Вот так, Серёжа…Такой подарок деньгами не купишь.

– Светка, Светка… – Сергей ласково обнял её за плечи и уткнулся носом в душистые волосы, – Вот сейчас скажу тебе и забудь. Знаешь, я тоже верю, что зеркала волшебные субстанции. И когда-нибудь я расскажу тебе одну историю о волшебном зеркале и добром волшебнике, который был копией твоего папы… А вообще, какой ты ещё оказывается ребёнок! Большой ребёнок.

– А ты – Великий и Ужасный... – буркнула она, – И добрый…
Скворцов ласково поцеловал её в макушку:

– Да. И добрый.

Аэропорт светящейся дугой выгибал спину навстречу.





                В ИНЫХ МИРАХ

                Осколок пятый

                2744 год



Шестой Институт Исследований Временных Аномалий (между своими – «ШИИВА») располагался чуть в стороне от подземного города.

В сущности, таких городов было три.
Это всё, что сумело сохранить человечество после космической катастрофы, уничтожившей атмосферу.

Когда-то голубая обитель людей с внешних спутников напоминала собой лунный ландшафт, безжизненный и угрюмый. Та жизнь, что обитала теперь под защитой земной коры, была крупинкой, крохой оставшейся от человеческого пирога, печальным памятником былого величия Человека.
Но даже эта жизнь отвергала слово «смирение», пытаясь отвоевать назад потерянную планету.

И главным доказательством этого и являлся "ШИИВА", который создавался не десятилетия, а сотни лет, почти сразу же после Апокалипсиса.

Человек остался человеком: гордым, упрямым, не умеющим сдаваться. А ещё человек всегда слабо различал границы возможного и невозможного. Он замахивался дерзкой рукой даже на самого Хроноса!

Этот "замах" – и был "ШИИВА".


*******



Гаспарян пожал руку главе дрифтеров Гилу Крейгу и главному аналитику Филиппу Машерову.

– Давайте вы первый, Гил, – приветливо сказал он, приглашая их сесть, – Что по группе «Карма»?

Крейг ткнул светящейся указкой в появившийся из ниоткуда четырёхмерный экран алгема, отобразившего все узлы маршрута:

– Разрешите с малой вводной?

Артур кивнул.

– В группе «Карма» четверо: Станислав Лейникер – глава группы, Владислав Синцов – техническое обеспечение, Линда Дайк – расчётчик и аналитик. И разведчик.

Крэйг сделал паузу.

– Разведчика Феликса Котова отдельно представлять, думаю, не нужно: 27 временных аномалий, 18 удачно проведённых операций, плюс – редкая удачливость. «Счастливчик Феликс».

Гаспарян слегка поморщился:

– Говорите по делу, Гил.

– Хорошо. Группа «Карма» сейчас находится на отрезке времени 194/32, что соответствует временной аномалии в 85-90 лет. Соответственно кодовому обозначению это примерно с 1944 – по 2032 год.

– То есть, примерно за 40 лет до появления Калибана… – уточнил Машеров.

– Точнее – за 39 лет и четыре месяца от конца отрезка, – кивнул Крэйг.

– Продолжайте.

– Задача группы «Карма» – слежение и контроль за данным временным отрезком и полное физическое невмешательство в определённые микрособытия. Но в то же время предполагается косвенная поддержка такого развития этих событий, которое бы вело к прямому исполнению аналитического плана «Кармы».

– Всё-таки, непонятно, Гил. Вы вмешиваетесь или нет? – Филипп не смог убрать из голоса ехидные нотки. – То вы наблюдаете, то косвенно помогаете, а «эффекта капли» не боитесь?

– Косвенное вмешательство подразумевает собой телепатическое влияние на подсознание объектов в форме воплощения образов как бы их собственных мыслей, которые приведут нас к нужным поступкам, – терпеливо объяснил Крэйг, – А «эффект капли» – это страшилка для дошкольников. К сожалению, действительность намного сложнее и проще одновременно.

– Здесь можно конечно поспорить, но…

Гаспарян снова поморщился:

– Давайте все разногласия отложим до сентябрьской Ассамблеи… Гил, что сейчас происходит с «Кармой»?

– Согласно последним донесениям Лейникера, пока всё идет по плану. Хотя, этот временной отрезок – один из наиболее сложных даже для опытного «дрифтера».

– Если не ошибаюсь, – опять вмешался Машеров, – ранее внедрённая группа «Кристалл» показала провальный результат?

– Да, – подтвердил Крэйг, – они не учли сложность подготовки, и даже аналитический расчёт был составлен неверно. Кроме того, выход из отрезка чуть не обернулся трагедией для «дрифтера». Но «Карма» – это лучшая команда "Шестого".


– Хорошо, – Артур покрутил мочку уха. Дурная привычка. – Я думаю, пока всё на сегодня. Держите меня в курсе, Крэйг. А вы, Филипп, проведите дополнительный расчёт последнего отрезка. Любая помощь «Карме» – ваша приоритетная обязанность.

Он встал, подошёл к алгему, расцвеченному гирляндами цифр и, глядя в упор на коллег, поставил точку:

– Если повезёт – поборемся и с «Калибаном». Должно повезти…



 Дома было спокойно.
Яркие деревья в весеннем цвету – лучшее лекарство против стресса. Неназойливый щебет птиц и шум падающей воды расслабляли и успокаивали. Но не сегодня.

Сегодня мечта подошла так близко к реальности, что даже становилось страшно. Он закрыл глаза.
Страхи ушли.

– Тебе не нравится? – жена присела рядом, положив ладонь на его руку.

– Что?

– Голография леса. Я могу поставить море, если хочешь…

– Нет, пусть будет, – Гаспарян улыбнулся и потёр лоб, – Просто устал немного. Прости, Нонна…

– Трудный день?

– В "Шестом" каждый день трудный…

– И зачем ты согласился? – она не смогла спрятать лёгкого упрёка, – Ведь мог бы спокойно работать в Центре внеземных структур. Брандис специально предложил тебя на эту должность… Ты же знал!

Гаспарян кивнул.

– Тогда зачем?

– Зачем? – он ласково погладил её по щеке, – Затем, чтобы когда-нибудь мы могли увидеть настоящий лес! И настоящее море… Дышать воздухом, пахнущим дождем… Ведь мы никогда не видели этого! А ты говоришь – зачем…

– Пусть так, – Нонна опять «закусила удила», – Но почему именно ты? Ведь все аналитики сошлись на том, что проект «Калибан» нереализуем! Три группы «дрифтеров» провалились! Последней был «Кристалл». Говорят, там даже кто-то чуть не погиб.

– Стоп, стоп! – Артур протестующе поднял руку, – А откуда такая осведомлённость, Нонна Гаспарян? Я, по-моему, ничего такого тебе не рассказывал! А ты вообще знаешь, что данная информация строго секретна?

– Зато ты не раз рассказывал свою строго секретную информацию Филиппу в этой комнате, – фыркнула она, – Если хочешь, чтобы я ничего не знала – проводи свои совещания в "Шестом" или заведи себе глухую жену!

– Не сердись солнышко, – остыл Гаспарян, – Ты права. Это моё упущение. Но знаешь, я даже рад, что ты в курсе моих дел.

– Ты, правда, неважно выглядишь. Всё так плохо?

– Ты о «Калибане»?

– Да.

– Ничего. На каждого «Калибана» отыщется своя «Карма». Понимаешь? – он прижался щекой к её волосам.

– Нет. – упрямо ответила Нонна.

– Ну и хорошо,что не понимаешь…


*******



Привычно откинувшись на мягкую спинку кресла, бессменный (вот уже 12 лет!) директор "ШИИВА" Янас Брандис впервые пожалел, что он на работе. Будучи трудоголиком, он почти не различал работу и дом.

Границы были так размыты, что иногда, Брандис, засиживаясь в кабинете допоздна, машинально оглядывался в поисках любимого дивана, единственной вещи, напоминавшей ему о старой жизни.
Жена умерла пять лет назад.
Детей у них не было.

Брандис принадлежал "ШИИВА", а "ШИИВА"- Брандису.

И это была его жизнь.

Моргнув белёсыми прибалтийскими ресницами, он дотронулся до экрана настольного алгема. Голограмма секретарши была деловита и готова к распоряжениям.

– Морис, «аномальщики» уже здесь?

– Да, Янас Ваальдович. Пригласить?

– Пригласите.

Минуту спустя, четверо приглашенных : Гаспарян, Крэйг, Машеров и ещё один сотрудник лет тридцати, немного смущающийся от приема на столь высоком уровне, один за другим протиснулись в кабинет.

Директор поднялся им навстречу, с трудом удержав невольный стон (проклятая спина!) каждому пожал руку и пригласил садиться.

Вверху что-то щёлкнуло, пискнул пусковой механизм алгема, и появилась проекция заставки. На большом четырёхмерном изображении привычно замерцали корпуса «ШИИВА».

– Перед тем, как мы перейдем непосредственно к обсуждениям, – начал Брандис, – предлагаю краткий исторический ракурс о «Калибане»… – услышав недоуменные покашливания, он улыбнулся и продолжил, – Да, я знаю, что никто лучше вас не знает что такое «Калибан» и последствий от его встречи с нашей планетой. Но фильм прислан Центром Временных Аномалий для всех восьми институтов. "Шестой" – не исключение! Я думаю, это не повредит. Для освежения памяти…

Он повернулся к алгему.

– Морис! Можете начинать.

Суховатый, но отчётливый голос диктора, заполнил всё пространство директорского кабинета. Гаспарян знал каждое слово этого текста, но внимательно слушал.
Надо – значит надо.
В любом случае, детали забываются, а дьявол – всегда в деталях.

– «Калибан» – гигантский, около десяти километров в окружности, астероид, внезапно появившийся в видимости земных космических станций в конце 2041 года. Скорее всего, образовался от взрыва «сверхновой» и поэтому попал в зону слежения так неожиданно. Согласно расчётам Академии Внеземных Исследований – дата и место возможного падения соответствовали уровню предельной степени опасности. Время сближения – всего через 17 лет после первого обнаружения, примерная площадь – густонаселённые штаты Индии и Индокитая. Ввиду этого, применение метода отклонения с орбиты ядерным взрывом – могло бы вызвать огромные разрушения и человеческие жертвы. Кроме того, астероид был аномально велик и последствия могли бы быть самые непредсказуемые.
В ходе затяжных переговоров и консультаций было упущено время. Когда стало ясно, что «Калибан» пройдет от Земли на расстоянии меньше 40 тысяч километров, было решено все структуры жизнеобеспечения переводить в подземные помещения, которые экстренно создавались на случай эко– или био-катастрофы. Кроме вариантов ядерного взрыва рассматривались также возможности применения управляемых ракет с использованием мощного лазерного импульса.Технология применения лазерного импульса являлась наиболее оптимальной на тот момент. Она давала возможность избежать тех жертв и разрушений, которые мог вызвать ядерный взрыв. Но, к сожалению, из-за недостаточной технической разработки, технология запоздала – в 2058 году «Калибан», подойдя на предельное расстояние, менее 38 000 километров от поверхности Земли, разрушил «атмосферный колпак», уничтожив всю эко систему планеты.

Экран погас.

На некоторое время воцарилась тишина.

– Ну, – почти по-стариковски прокряхтел Брандис, – а теперь вы, Артур.

– Группа «Карма» на 97% прошла заданный временной отрезок и провела необходимые изменения позволяющие надеяться на успех аналитического плана Дайк, – Гаспарян невольно копировал интонации диктора из фильма, – Все «точечные уколы» проведены успешно, без необратимого влияния на общий ход данного временного отрезка. Сегодня ожидается возвращение «дрифтера» Котова. «МИМОЗА» уже сутки находится в режиме приёма.

– Теперь вы, Крэйг…

– Машина Изменения Материи и Органического Замещения Атомов …

Брандис досадливо потряс головой:

– Крэйг! Неужели вы думаете, я не знаю, что вы имеете в виду, говоря «МИМОЗА»? К делу, пожалуйста!

– Хорошо, – лицо «кэтчера» осталось невозмутимым, – «МИМОЗА» полностью прошла предварительное тестирование на приём. Мы готовы.

– Филипп?

– Схема возврата остаётся без изменений. Ошибок в расчётах не выявлено.

– И..?

Брандис приветливо подбодрил незнакомого ему четвёртого.

– Станислав Лейникер. – коротко представился сухощавый блондин с небольшой светлой бородкой, – руководитель группы « Карма». У нас тоже всё готово.

– С Богом! – глава «Шестого» мысленно перекрестил воздух, – Напоминаю, группе была поставлена задача – внедрение «дрифтера» во временной отрезок 194/32 и изменение событий таким образом, чтобы Ману Сингх остался жить. Это всё, что вам нужно знать на данном этапе.

Теперь тишина была неловкой.

Прямой и честный Машеров, на которого недосказанность влияла особенно сильно, высказал общее мнение:

– Янас Ваальдович, простите за отступление, но я полагаю, мы можем обойти сейчас «закон об инструкциях». Операция на заключительном этапе. Боюсь сглазить – но «Карма» сделала то, что не удалось её предшественникам из "Второго" и "Пятого" Институтов и группе «Кристалл» из нашего "Шестого"… – он набрал воздух в грудь, – Мне кажется, настало время объяснить…

Брандис приязненно посмотрел ему в лицо.

Машеров – один из лучших его аналитиков, но уважение вызывало и его бесстрашие на пути к правде.

– Наверное, вы правы Филипп, – неожиданно согласился он, – Нельзя быть всё время чиновником. Душа черствеет.

Он вдруг озорно, по-мальчишески, улыбнулся.

– Однако! Всё-таки, прошу услышанное оставить в этих стенах, хотя бы до полного завершения операции. Согласны? Отлично.
 
-Морис! – деловитая голограмма секретаря на минуту зависла над столом, – Поставь пожалуйста И/22.

Заставку "ШИИВА" сменил новый видеоряд.

– В данных такой важности, как вы понимаете, голосовое сопровождение отсутствует. Поэтому, буду говорить я, – добродушно хмыкнул шеф, – Так вот... Вы видите 2052 год. Индия. Мумбаи, раньше носивший имя Бомбей. Лаборатория доктора Зарира Уавадия. Именно здесь, и был обнаружен штамм не поддающегося лечению туберкулёза. Все попытки Уавадия предупредить мир о возможной катастрофе были встречены скептически. Причина – слишком мизерное число заболевших на первом этапе распространения штамма – всего 54 человека. Главный факт, что никто из этих 54 – не выжил, почему-то не был принят во внимание никем! А между тем, опасный штамм набирал силу. Через 5 лет им были поражены уже пять штатов – Бихар, Раджастан, Мадахья Прадеуш, Уттар Прадеуш и, конечно, Махараштра с центром Мумбаи. Общее количество инфицированных достигло тринадцати миллионов! Более 10 миллионов умерло. А ещё через год... впрочем, вы знаете.

– Но как всё это связано с нашим институтом и непосредственно с «Кармой»? – ёрзнул на стуле Гаспарян.

– Достаточно, Морис!

Экран погас.

Брандис хмуро постучал пальцами по столешнице.

– А так, Артур. Во время этой эпидемии в Мумбаи, если бы на самом раннем этапе все эти высокоучённые болваны отнеслись серьёзно к предупреждению Уавадия и профинансировали лабораторию по поиску фага, убивающего штамм новой формы туберкулёза, количество умерших – ограничилось бы этими пятидесяти четырьмя людьми. А десять миллионов остались бы жить!

Давно порывающийся вставить слово, Машеров, наконец-то, улучил минуту:

– И всё-таки, шеф, я хоть и аналитик, но тоже не вижу связи между эпидемией в Мумбаи и « Калибаном»…

Янас встал и неожиданно повернулся к сидевшим спиной. Все напряженно смотрели на эту широкую, чуть сутулую спину и изумлённо молчали. Те, кто хорошо знал директора (Гаспарян и Машеров), не помнили, чтобы за 12 лет работы в ШИИВА, Брандис поворачивался к кому-то спиной.

Когда он развернулся, его лицо было бледным и непривычно измождённым. С видимым трудом он произнёс следующее:

– Связь не видна. Потому что скрыты последствия. Но она есть. Дело в том, что среди этих десяти миллионов умерших был и выдающийся учёный Ману Сингх, один из разработчиков новой термоустойчивой брони, необходимой для покрытия флотилии ракет, содержащих лазерные установки. И главное, Сингх за 10 лет до появления Калибана, предсказал его орбиту и даже определил ахиллесову пяту астероида-убийцы. И Земля – тоже осталась бы жить…

Наступившая пауза была длинною в вечность.

– Вы хотите сказать…

На лице обычно невозмутимого Крэйга, как на поверхности воды, пробежала рябь.

– Лазерный импульс, сосредоточенный со всех восьми ракет флотилии в определённой точке астероида, вызвал бы фонтан газа в месте расплавленной поверхности и изменил бы его траекторию. – устало пояснил Брандис, – Главное, чтобы команда тех, кто работал над идеей лазерного импульса, собралась и вовремя – повторяю, вовремя! – успела реализовать проект Сингха и вывести флотилию навстречу «Калибану». Центром Временных Расчетов были выявлены все звенья, людские естественно, при помощи которых, земляне бы успели закончить проект до того, как астероид разрушил атмосферный колпак. И одно из этих важнейших звеньев – Ману Сингх. Точнее, самое важное звено. Вот почему и были созданы все наши восемь институтов Временных Аномалий – изменить прошлое так, чтобы Ману Сингх-остался жив. Другими словами, попытаться изменить судьбу нашей планеты. Теперь вы знаете всё.

Он ещё хотел что-то добавить, но заработали холды аварийной сигнализации, и раздался режущий уши звук сирены.

Экран алгема замерцал красным, и на нём высветилась большая электронная карта Шестого, в одном из отсеков которого тревожно мигала красная лампочка.

– По–моему, это из Лаборатории Молекулярной Трансформации… – взволновано объявил Гаспарян.

– «МИМОЗА»! – воскликнул Машеров и кинулся к выходу.

 Дверь с мягким шипением отошла в сторону. За ним следом, точно также забыв обо всём, кинулись Крэйг и Лейникер.

– Идите и вы, Артур, вы там понадобитесь… – Брандис почувствовал, как сильно болит спина, – Зайдите потом ко мне, – улыбнулся он, подавая руку, – Посекретничаем...
Гаспарян даже не догадывался, чего стоила шефу эта улыбка.


*******




Машина Изменения Материи и Органического Замещения Атомов вела себя, как распоясавшийся на улице хулиган.

Хаос разноцветных индикаторов цепочек замещения ДНК странно сочетался с режущим сигналом аварийного режима работы, а покрытые термозащитным слоем стены камеры приёма заметно вибрировали, передавая напряжение всей системе «МИМОЗЫ».

Дайк, в который раз, запустила кодовый алгоритм ДНК Феликса, но он доходил только до 78% восстановления и сбрасывался.

Что-то не шло. А время убийственно уходило.

От сидевшего рядом Синцова толку было мало, он скорее даже мешал Линде. Сопел, пыхтел и пытался всё попробовать сам, по обычной мужской логике считая, что «мужчины всё делают правильно».
Влад явно не понимал, что ошибка была на входе, а не на выходе. К счастью, рядом уже был Машеров.

Ему она доверяла.

– Что? Ошибка в схеме анализа? – главный аналитик быстро пробежал по цепочке глазами.

– Не похоже. Система подтвердила правильность маршрута выхода.

– Ну-ка, – Филипп слегка подвинул её в сторону, – давайте-ка ещё раз проверим, – его пальцы уверенно просканировали экран головного монитора, – Да, вроде здесь всё верно…

– Тогда что? Сбой в самой Машине?

– Что-то с блоком трансформации. Посмотрим кабину... – он потёр лоб ладонью, – Ничего не могу понять!

– Присутствует какая-то посторонняя решётка атомов, мешающая сцепится старой структуре, – очень вовремя раздался над плечом уверенный голос Гаспаряна, – Ты же знаешь, Филипп, принцип блока трансформации прост – возвращается и организуется та материя, которая была считана устройством при отправке. Если происходят молекулярные изменения при возврате, трансформационный блок «МИМОЗЫ» не может распознать объект. Помнишь?

– Одно из основных правил «дрифтеров» – «Ничего не бери оттуда»! – подтвердил Синцов.

– Верно. Линда, сколько у нас времени?

Дайк быстро рассчитала оставшееся время:

– Через четыре минуты начнется реакция распада! Время возврата – 13 минут 34 секунды. Это максимум. Обычно мы укладываемся в девять. Прошло уже больше десяти минут!

– Что предлагаете?

За что ей всегда нравился Гаспарян – он был спокоен в самых критических ситуациях. И всегда задавал правильные вопросы.

– Подключить резервный блок.

– Да! Но тогда «МИМОЗА» сочтёт добавочную мощность как команду к самоликвидации! Мы можем потерять комплекс! – встрепенулся Синцов.

– Или потерять «дрифтера», – поставил точку Артур, – Выбор небольшой. Включайте!

 Сирена просто надрывалась, когда руки Дайк лёгкими мотыльками запорхали на расчётном табло.

Наступила самая страшная минута.

 Резервный блок мог нивелировать термозащиту и как следствие, весь комплекс. А это означало неминуемую смерть «дрифтера».
Все замерли. Даже болтливый Синцов.

Наконец, сирена взяла самую надрывистую ноту, весь пульт управления и остов «МИМОЗЫ» завибрировали от предельного напряжения, а кабина возврата вдруг наполнилась каким-то составом похожим на коллоидный газ.

Время остановилось.

Слышалось только потрескивание перегретых металлических кожухов. Зеленые подсветки индикаторов мирно заполняли, ещё секунду назад, красное поле, а надрывный вой сменило равномерное гудение.
Несколько секунд все молчали, оглушённые наступившей тишиной и покоем.

Первым очнулся Филипп.
Он толкнул в плечо Синцова и завопил:

– Скорее! Открывай камеру!
 
Влад на память прострочил знакомую комбинацию, и прозрачная дверь камеры возврата с шипением открылась.

Белая газообразная смесь въелась в пол и все увидели рыжего встрёпанного кота!

Машеров подхватил его и мгновенно переместил в соседнюю кабину, одновременно оглянувшись на Линду:

– Сколько осталось?

– Минута сорок две!

– Включай биоблок!

Дайк никогда ещё так не спешила.

Её пальцы были точнее движений любого механизма, когда она вводила нужный код, запретив себе думать о времени.

Опять раздалось гудение «МИМОЗЫ», но на этот раз более тихое.

Над второй камерой ярко засветилось зелёным, и двери втянулись в боковые пазы, а на полу, не подавая признаков жизни, лежал молодой рыжеволосый парень.
Глаза его были закрыты, он был без сознания.

– Успели! – Гаспарян одним прыжком оказался внутри кабины возврата и, быстро взяв за руку рыжеволосого, нащупал пульс, – Он жив!
 
– Чего стоите? – неожиданно завопил он на остальных, – Реанимационную группу! Сейчас же!!!

 

*********



За два прошедших дня в кабинете Брандиса ничего не изменилось.

Сам шеф всё также сидел в своём любимом кресле, а Артур, также как и два дня назад, примостился по правую руку директора, свободно вытянув под столом ноги.

– Всё согласовано, – тон Брандиса не давал заднего хода, – Конечно, ты можешь отказаться. Имеешь право. Но не советую.

– Ты умеешь убеждать, – хмыкнул Артур.Находясь наедине , они "тыкали". Да и зачем церемонии с тем, кого знаешь с детства.– Но я ещё ничего не решил.

– А хочешь кофе? – Лапа Янаса потянулась к монитору алгема, – Настоящий, не заменитель? У меня кое-что припасено для подобных случаев.

– Ты говоришь это так, как будто я уже дал согласие возглавить "Шестой"!

– Артур, мы оба – ты и я – прекрасно понимаем, что если и есть кто-то, кто может руководить "Шестым" после моего перевода в ЦВР – то это только ты! Да, кстати сейчас на связь выйдет наш шеф.

– Сам Обухов?

– Угу… Глава "ЦВР" или Центра Временных Расчетов – Анатолий Евгеньевич Обухов.

Директор "ШИИВА" неспешно поглядел на часы.

 И будто повинуясь его взгляду, с маленького пульта алгема, прямо над столом, появилась голограмма худого, аскетичного мужчины в очках.
Выражение его лица карикатурно напоминало занудного учёного сухаря или средневекового монаха. Было заметно, что с юмором у него плоховато, зато жёсткости в избытке. Без всякого предисловия, «сухарь» тут же перешёл к делу.

– Янас Ваальдович, вы уже ознакомили Артура Георгиевича с положением дел?

– Я думал вы… – даже растерялся Брандис, но закончить ему не дали.

– Мои дополнения излишни. Артур Георгиевич справится с "Шестым" и без моих советов. Через два часа я жду вас у себя. Мои поздравления с новым назначением, Артур Георгиевич!

Голограмма исчезла.

– Ну вот, а ты говоришь – подумаю.

Теперь уже бывший шеф "Шестого", иронично развёл руками.

– Янас, – уступая неизбежному,  попросил Гаспарян, – согласно режиму необходимой секретности даже «плывущий дрифтер» не имеет представление о взаимосвязях тех или иных событий в цепочке, которую он изменяет. Но как новый глава Института, я могу знать весь маршрут?

– Конечно. Мало того, ты не просто можешь, ты обязан знать все тонкости «дрифта»!

Он улыбнулся.

– Значит, ты согласен принять Шестой?

– Попробуй не согласись! С таким шефом как Обухов…

– И, конечно же, – проницательно подытожил Брандис, – речь идёт о 194/32, так?

Он встал и подошёл к окну искусственного визора.

Сейчас там была осень.
Разглядывая жёлтые и красные сполохи на ветвях клёна, он задумчиво досказал:

– А Феликс Котов, и правда, везунчик. Это ведь его идея – внедрение себя в прошлое в виде биоандроида домашнего животного. Я думаю, так он обыграл свою фамилию. Незаметно, везде проходимо и главное естественно!

Заметив нетерпение Гаспаряна, он снова опустился в кресло.

– Ладно, давай теперь к звеньям или взаимосвязям…

Центральный алгем заполнила череда цифр и лиц.
Ниже приводились краткие описания того или иного этапа, проходимых Котовым. Всё это длилось около часа.

Пытаясь уложить хотя бы часть всего увиденного в памяти, Гаспарян потряс головой.

– Извини! Но я всё равно не могу понять, какая связь всех этих людей с Ману Сингхом?

– Самая прямая, – тоном строгого учителя, объясняющего домашнее задание ученику, ответил Брандис, – Подарок своего отца, старшего лейтенанта Попова, который он получил в начале 1945 года, его дочь Мария Ивановна Попова использует через сорок лет для излечения мальчика-инвалида Серёжи Скворцова. Тот, в свою очередь, женится на Свете Трифоновой, дочери того самого академика Трифонова, обнаружившего миниатюру Дуччо ди Буонисенья в рамке зеркала. Ведь само по себе зеркало никакой ценности не представляло. Пока связно?

– Связно. Продолжай.

– Ну вот, – поиграл мышцами лба директор, – Серёжа Скворцов, став мультимиллионером и директором холдинга «Витязь», проявит интерес к работам молодого и малоизвестного художника Николая Кругликова, которого ему порекомендует Станислав Ребров, переводчик и поэт, случайно оказавший серьезную услугу жене Скворцова, Светлане. Следишь за мыслью?
– Гаспарян кивнул.– Скворцов устроит выставки Кругликову, всячески рекламируя и продвигая молодого живописца. И, как результат – Николай Кругликов, благодаря своему неповторимому таланту и помощи Скворцова, в короткий срок станет одним из самых дорогих и востребованных художников…

– Но Ману Сингх? – почти с ненавистью от своего непонимания вопросил Артур – Причём тут индийский учёный?

– Еще немного терпения, – приподнял ладонь Брандис, – сейчас поймёшь. Николай Кругликов женится на любви своего детства Люде Чербуниной, послужившей во многом катализатором и вдохновителем его таланта. В детстве – он даже предпринял довольно смелый поступок – достал красный тюльпан с карниза полуразрушенной башни, чтобы показать ей силу своей любви. Пока непонятно?

– Пока нет.

– Уже заканчиваю. В память об этом поступке, Кругликов, уже став признанным молодым гением, пишет одну из лучших своих картин, а, может быть,  самую лучшую – «Красный Тюльпан» и дарит её своему благодетелю и меценату Сергею Скворцову.

– И? – приподнял брови Гаспарян.

– А «И» – вот в чём… – Янас прокашлялся. В горле откуда-то возникла ненужная сухость.- Во время начала периода эпидемии 2052 года в Мумбае, когда Зарир Уавадия тщетно пытался раздобыть деньги на разработку вакцины против нового штамма туберкулеза, Скворцов, сам в детстве бывший инвалидом, продаёт «Красный Тюльпан» через один из известнейших благотворительных аукционов. А все деньги отправляет на нужды лаборатории Уавадия. И штамм был убит в зародыше! Его жертвами стали только около пятидесяти человек, а остальные десять миллионов были спасены!

– И среди них… – потрясённо угадал Артур.

– И среди них, – подтвердил кивком Брандис, – Ману Сингх, наше главное оружие против «Калибана».

Молчание было опустошительным.

Но Гаспарян, складывая последние картинки пазла, ещё раз встрепенулся:
– Мне одно непонятно, зачем Скворцову идти таким сложным путём?

- Ты о чём?

- Зачем ему продавать картину через аукцион и только потом  переводить деньги Зариру Увадия? Не проще ли было просто переслать на счёт со своего фонда?

- Не проще. - хмыкнул Брандис. - Видишь ли, Сережа Скворцов был деловым человеком, и в его поступке есть прямая логика. Первое: этим аукционом он поднял ещё на несколько планок вверх цену на картины своего протеже и второе- публично закрепил о себе мнение как о уважаемом меценате и благотворителе. Хотя, настоящие мотивы его поведения - мы так и не узнаем. Вопросы есть?

- Да. Последний. Воронцов. Какая его роль?

– Ни одно из звеньев цепи не является случайным! – закряхтел Янас (Опять спина, чёрт бы её побрал!)– Ведь только такой вариант «сцепления» – один на миллион! – и мог привести нас к удаче. Если ты внимательно следил за всеми взаимосвязями, то наверно помнишь, как отец Люды Чербуниной, генерал Чербунин, рассказал ей о ране, полученной им в ущелье Хазара в Пандишере?

– О снайпере?

– Да, – спину немного отпустило, – так вот, тот парень, который попал во вражеского снайпера на секунду раньше и тем самым спас жизнь генерала Чербунина, после войны вернулся в родную деревню и стал егерем.

– И его имя…

– Григорий Воронцов.

Вопросов больше не было.




********




В уютном баре "Шестого" тихо играл саксофон.

Линда Дайк впервые за эту сумасшедшую неделю "отпустила" нервы.
Трудная работа была закончена.
И закончена успешно.

А главное – напротив сидел Феликс и топил её в своих ласковых озёрах глаз. Она вдруг подумала, КАК мог закончиться этот «дрифт» и вздрогнула.

– Феликс, конечно победителей не судят. Но я впервые видела «МИМОЗУ» на грани истерики. Я даже подумала, что мы не успеем вернуть тебя до стадии молекулярного распада.

– Тебе, правда, было не всё равно?

Уловив в его голосе иронию, она обиженно выдохнула: «Дурак!» и отвернулась.

– Вот. Это тебе.

Теперь иронии не было.

А было что-то такое, что заставило её обернуться. Прямо перед ней, на столе лежало маленькое, круглое зеркало. Со старинным амальгамовым покрытием и нарядным нарисованным ландышем.

Оно понравилось ей сразу, как матери нравится первая улыбка новорожденного ребёнка.

– Какое красивое!

И тут она всё поняла.

Поняла, почему истерила «МИМОЗА».
Почему не восстанавливалась оригинальная ДНК.
Почему вся система еле-еле вытянула возврат в аварийном режиме.

Но сказать у неё получилось только :

–  Это оттуда?!

Котов хитро улыбнулся и кивнул.

– Но ты же мог погибнуть! Ты что, не понимаешь?

В глазах страшно щипало, и Линда просто внутренне надрывалась, чтобы постыдно и глупо не зареветь.

– Я знаю… – Феликс обнял её за плечи и коснулся губами щеки, – Это было неправильно. Но мне так хотелось принести тебе подарок! А потом – ты же знаешь, со мной– никогда и ничего не случится! Я же – Счастливчик Феликс!

– Потому что всегда возвращаешься?

– Нет, потому что возвращаюсь к тебе…





                ЭПИЛОГ



Калибан приближался к первому атмосферному кругу.

Огромный и черный, как кусок антрацита, космический пришелец с огромной скоростью летел к Земле, чуть вращаясь вдоль собственной оси.

Он был судьбой этой мирной голубой планеты.

 Её судьёй и палачом.

Её будущим.

Ничто во Вселенной, казалось , этого уже не изменит.

Восемь ракет одновременно протянули лазерные нити, насадив на них астероид, как кусочек мяса на шампур.
Минута, и все лучи сошлись в одной точке, рассчитанной три года назад Ману Сингхом, и породили кипящий, как гейзер, взрыв сотрясший Калибана до самой основы.

Ещё минута, и датчики "Шестого" показали изменение орбиты.

«Партия в пинг-понг» была за человеком.

Смерть проходила мимо.




  КОНЕЦ