Симпозиум с хмели-сунели

На заднем дворе панельной пятиэтажки, под шелест белья на натянутых верёвках и мерный гул трансформаторной будки, стоял старый «Ниссан». Внутри расположились трое мужчин за пятьдесят. Их совместная история начиналась с манной каши с комочками в детском саду № 14.

Традиция была проста: собраться, пропустить по стаканчику и предаться тому особому виду безделья, который доступен лишь людям, знающим друг друга всю жизнь.

За рулём сидел Хозяин машины. Он придвинул трёхлитровую бутыль с домашним кахетинским вином к переднему сиденью, поправил зеркало заднего вида и принялся разливать, следя, чтобы всем досталось поровну.

Рядом — Профессор. Эту реальность он не признавал и жил в своей.

Сзади по диагонали — Дед. Для него скрепы — власть, традиция, религия — были не догмой, а бетоном.

Главным вкладом Деда стала банка с лобио. Стоило открутить крышку, как по салону разлился запах грецких орехов, чеснока и хмели-сунели — густой, наглый. Только за этот аромат гостя с лобио возвысили если не до небес, то до высоты между первым и вторым этажами. И строго наказали: впредь без лобио не являться.

Первые полчаса пролетели шумно: наспех разливали, перебивали друг друга, поднимали тосты, чокались пластиком. Но затем разговор утихомирился.

— Вот мы тут сидим... — Профессор достал сигарету и не торопясь постучал ею по ногтю. — Сплошная симуляция. Мы думаем — живём, а нас кто-то ведёт. Создают среду, а мы в ней барахтаемся...

Он помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил — тише, но настойчиво:

— Кто-то расставил декорации. Дальше горизонта просто ничего нет. Граница карты.

Профессор замолчал, ожидая возражений. С заднего сиденья — ни звука. Он привёл ещё один довод, потом ещё — в ответ лишь въедливое поскрёбывание пластиковой ложки о стекло.

Друзья обернулись.

Дед методично уничтожал принесённое им же лобио. Ещё немного — и банка засияла первозданной чистотой.

Они переглянулись. Повисла короткая пауза, после которой салон взорвался хохотом.

— Если ты был голоден, что помешало поесть дома? — язвительно осведомился Профессор.

— Дома его кормят супом с лапшой, — хмыкнул Хозяин, спасая ситуацию. — А это чудо он для нас выпросил.

Дед сделал вид, что не слышит. Он вытер рот, протянул пустой стакан за новой порцией и веско произнёс:

— Ну и вино! Поразительная вещь... Аппетит разжигает — просто спасу нет.

Хозяин расплылся в гордой улыбке:

— Виноград брал у правильного человека. Давил, настаивал сам. Чистый натурпродукт!

Профессор, вместо того чтобы отстаивать иллюзорность бытия, молча подставил стакан.

— Ох, как ты любишь, когда тебя хвалят! Напиток отменный. Но на днях в этой же машине мы его уже пили. Это ведь оно?

— Может, и так, — парировал Хозяин. — Но учти: это ещё и то, которое я налью тебе через неделю. Если заслужишь. А если тянет на кислятину — проси у нашего «гурмана»...

Дед аж поперхнулся:

— Моё — с характером, оттого и кислинка.

— Терруар! Характер! — почему-то поддержал Профессор и, глядя на Хозяина, добавил: — Удивительно, как у тебя, никудышного человека, получается такая красота.

Ещё через полчаса споры сами собой сошли на нет.

Хозяин повертел в пальцах пустой стаканчик.

— А давайте купим виноградник. В Кахетии.

Профессор медленно повернул голову:

— Ты чего?

— Я серьёзно. По-братски. Участок, лоза, ркацители. Не на продажу. Для таких вот вечеров.

Дед первым пришёл в себя. Осторожно поставил стаканчик:

— Давно пора.

Профессор долго молчал. Потом налил себе ещё:

— А я-то думал, мне одному это снится. — Он поднял стакан. — За Кахетию.

А время уже шло к ночи. Стаканчики опустели, двор за стеклом затих, но никто не уходил. На передних сиденьях дымили вовсю.

Хозяин всё говорил — тихо, будто в пространство, про то, как нужно обращаться с лозой:

— Ей нужно присутствие. Дыхание рядом. Просто быть. Летом проредить листву, впустить свет. Дать созреть в тишине.

Он медленно провёл пальцем по ободку пустого стаканчика.

— А к осени ягоды набухнут. Рыжина проступит — от солнца. Тёплая такая... И им уже тесно в зелени. Тяжёлые станут, медовые. И ведь знают, что дальше будет. Сбор. Излом. После. Знают — и всё равно доверяются ладони.

Пауза. Двор за стеклом молчал.

— Поэтому сперва — подержать. Просто ладонью. Почувствовать, как тяжелеет. Не торопить.

Он замолчал и крепче сжал руль.

— Без этого сюда нельзя.

Дед с заднего сиденья качнул головой:

— Не могу представить тебя на одно колено опустившимся, чтобы листья обрывать. Откуда у тебя вдруг такие подробности?

Хозяин неловко улыбнулся — коротко, одними уголками губ, не отрывая взгляда от тёмного асфальта за лобовым стеклом:

— Спьяну молол. Какой из меня знаток...

По крыше ударила первая капля. Тяжёлая, с запахом пыли. Потом вторая. Дождь быстро набирал силу. Стёкла подняли, оставив небольшие щели. В салон потянуло резиной и озоном.

Через минуту он стих так же внезапно, как начался, — будто перекрыли кран. Снаружи повисла мокрая, звонкая тишина.

Хлопнула дверца. За ней — вторая.

— Я тут приберусь, — бросил Хозяин им вслед.

Далёкое «пока» растворилось во дворе.

Двор затих.

Хозяин ещё немного посидел в опустевшей машине. Мечта о винограднике медленно отдалялась. Он смотрел ей вслед и не пытался удержать.

Потянулся к бутыли, налил остаток вина и выпил.

В салоне ещё держался аромат хмели-сунели.