Война без сна. Психостимуляторы как фактор 2МВ

В.К. Петросян (Вадимир). Война без сна. Психостимуляторы как фактор боеспособности во Второй мировой войне и несостоявшаяся советская альтернатива

Аннотация

Вторая мировая война была войной моторов, нефти, стали и массового промышленного производства. Но существовал еще один ресурс, который почти невозможно было произвести, накопить или доставить на фронт, — человеческое бодрствование.

Танки могли идти дальше, автомобили могли двигаться ночью, штабы могли отдавать приказы круглосуточно, авиация могла совершать повторные вылеты. Однако возможности техники неизбежно упирались в возможности человека. Через двадцать, тридцать, сорок часов непрерывной деятельности внимание снижалось, реакция замедлялась, решения становились ошибочными, а сон превращался в такой же ограничитель оперативного темпа, как нехватка топлива или боеприпасов.

Германия одной из первых попыталась решить эту проблему фармакологически.

Метамфетамин, выпускавшийся под торговой маркой Pervitin, получил широкое распространение в германских вооруженных силах. Его применяли водители, летчики, танкисты, пехотинцы и представители командного состава. Препарат не делал человека сильнее и не превращал солдата в «сверхчеловека», но позволял временно подавлять сонливость, поддерживать внимание и продолжать деятельность там, где естественные физиологические возможности уже приближались к пределу.

Насколько это обстоятельство способствовало высокому оперативному темпу Вермахта в 1939–1941 годах? Какую роль стимуляторы играли в длительных маршах, ночных передвижениях, работе штабов и экипажей? Можно ли считать фармакологическое поддержание бодрствования одним из малоизученных элементов системы блицкрига — не причиной германских побед, но одним из средств, позволявших наиболее полно реализовать преимущества организации, моторизации и оперативного управления?

Первая часть книги посвящена реальной истории военного применения психостимуляторов. На основе медицинских исследований, архивных документов, инструкций, статистики снабжения и свидетельств участников рассматривается использование Pervitin в Германии, Benzedrine у западных союзников, японских стимуляторов и советского фенамина. Отдельно исследуется важнейший вопрос: где заканчиваются документально подтвержденные эффекты препаратов и начинается послевоенная мифология о «наркотическом блицкриге».

Особое место занимает Советский Союз. Распространенное представление о том, что фармакологическое поддержание бойца Красной армии ограничивалось знаменитой водочной нормой, является чрезмерным упрощением. Советская медицина знала психостимуляторы, проводила исследования фенамина и рассматривала возможности его применения в авиации, бронетанковых войсках, артиллерии и других родах войск. Однако к началу Великой Отечественной войны эти разработки не превратились в систему, сопоставимую по масштабу с германской.

Вторая часть книги представляет собой исторически ограниченный контрфактический эксперимент.

Что произошло бы, если бы после советско-финляндской войны руководство СССР признало управление боевой усталостью самостоятельной задачей военной медицины? Если бы в 1940 году была создана государственная программа разработки, промышленного выпуска, накопления и контролируемого применения психостимуляторов? Если бы к 22 июня 1941 года соответствующими средствами располагали прежде всего те категории военнослужащих, для которых несколько дополнительных часов эффективного бодрствования могли иметь непропорционально большое оперативное значение: летчики, танковые экипажи, водители, связисты, разведчики, командиры и штабные работники?

Могло ли это уменьшить последствия ночного хаоса первых недель войны? Повысить скорость перегруппировок? Продлить работоспособность штабов? Сохранить больше авиации? Ускорить отход частей из намечавшихся окружений? Повлиять на оборону Москвы, Сталинград, операции 1943–1944 годов — и в конечном счете приблизить победу?

Ответ книги не сводится к созданию очередного «чудо-оружия».

Психостимулятор не способен исправить ошибочный приказ, заменить радиостанцию, доставить горючее или компенсировать потерю командования. Более того, искусственное подавление усталости имеет собственную цену: последующее истощение, нарушения восприятия, зависимость, ошибки и падение боеспособности.

Поэтому главный предмет исследования — не наркотик.

Главный предмет этой книги — время человеческой работоспособности как военный ресурс.

И вопрос, который обычно почти не задается в истории Великой Отечественной войны:

что изменилось бы, если бы СССР научился промышленно производить и рационально использовать этот ресурс раньше своего противника или хотя бы одновременно с ним?

********

© В.К. Петросян (Вадимир) © Lag.ru [Large Apeironic Gateway, Большой Апейронический Портал (Шлюз), Суперпортал в Бесконечность].

При копировании данного материала и размещении его на другом сайте, ссылки на соответствующие локации порталов Lag.ru и Proza.ru обязательны

Работа написана на основе концепции и разработок В.К. Петросяна при творческом и техническом участии ChatGPT 5.6. Thinking, Sol — Демичат Сапиенс (Саппи), Солярис.

*********

Оглавление

Введение. Часы, которых не хватало армии
Усталость как скрытая переменная войны.
Почему технический темп XX века оказался выше физиологического темпа человека.
Сон как ограничитель военной операции.
Психостимулятор между лекарством, военным ресурсом и наркотиком.
Главная гипотеза книги.
Граница между историей и контрфактическим исследованием.

Часть I. Рождение фармакологической войны
Глава 1. Война против сна
Физиология боевой усталости.
Что происходит с человеком после суток без сна.
Внимание, реакция, память и принятие решений.
Почему устает не только солдат, но и командир.
Механизированная война и появление нового дефицита — времени бодрствования.

Глава 2. Амфетаминовая революция
Появление амфетамина и метамфетамина.
Медицина 1930-х годов и отношение к стимуляторам.
Benzedrine, Pervitin и другие препараты.
Почему опасность зависимости первоначально недооценивалась.
От гражданского лекарства к военному средству.

Глава 3. Германия открывает Pervitin
Компания Temmler.
Выход препарата на массовый рынок.
Военная медицина Вермахта.
Отто Ранке и исследования воздействия метамфетамина.
Первые эксперименты с военнослужащими.
Рождение концепции фармакологического управления усталостью.

Часть II. Химический компонент блицкрига
Глава 4. Польша, 1939
Первые массовые проверки новой войны.
Длительные марши и непрерывность операций.
Первые сообщения о применении стимуляторов.
Какие выводы сделало германское командование.

Глава 5. Тридцать пять миллионов таблеток
Весна 1940 года.
Масштаб снабжения Вермахта и Люфтваффе.
Инструкции военным врачам.
Кому выдавали стимуляторы.
Как препарат попадал от производителя к солдату.
Что означает статистика поставок — и чего она не доказывает.

Глава 6. Франция. Война, которая не спала
Арденны.
Танковые колонны.
Ночные марши.
Водители и экипажи.
Работа штабов.
Прорыв к Ла-Маншу.
Мог ли Pervitin реально увеличить оперативный темп германских частей?

Глава 7. Был ли блицкриг наркотическим?
Миф о «метамфетаминовой армии».
Реальные причины германских побед.
Радиосвязь.
Командная инициатива.
Концентрация мобильных соединений.
Авиация.
Ошибки противника.

Pervitin как усилитель системы, а не ее создатель.

Глава 8. Восточный фронт
Новые расстояния.
Новые нагрузки.
Лето 1941 года.
Марши на сотни километров.
Танковые группы и моторизованная пехота.
Недостаток сна как фактор наступления.
Применение стимуляторов в войне против СССР.

Глава 9. Цена искусственной бодрости
Истощение после стимуляции.
Рост доз.
Нарушения сна.
Ошибки восприятия.
Зависимость.
Медицинские ограничения.

Почему невозможно бесконечно занимать время у собственного организма.

Часть III. Не только Германия
Глава 10. Benzedrine Его Величества
Британская авиация.
Длительные боевые вылеты.
Стимуляторы и пилоты RAF.
От экспериментального применения к официальным нормам.

Глава 11. Американская война бодрствования
Вооруженные силы США.
Benzedrine и дальняя авиация.
Тихоокеанский театр.
Масштабы применения.
Американский подход к контролируемому стимулированию.

Глава 12. Япония и послевоенное наследие
Метамфетамин в японской военной системе.
Летчики и военнослужащие.
Военные запасы после капитуляции.
Психостимуляторы как социальное наследие мировой войны.

Часть IV. Советский Союз
Глава 13. Миф о «ста граммах»
Алкоголь в Красной армии.
Истоки водочной нормы.
Зачем выдавали алкоголь.
Что он мог дать бойцу — и чего дать не мог.

Почему алкоголь и психостимулятор нельзя считать функциональными аналогами.

Глава 14. Советский фенамин
Советская фармакология 1930-х годов.
Амфетамин в СССР.
Фенамин.
Исследования работоспособности и усталости.
Военная медицина и интерес к стимуляторам.

Глава 15. Красная армия исследует бодрствование
Авиация.
Танковые войска.
Артиллерия.
Пехота.
Специальные подразделения.
Военно-медицинские эксперименты.

Почему результаты не превратились в массовую систему снабжения.

Глава 16. Почему СССР не создал свой Pervitin
Фармацевтическая промышленность.
Химическое сырье.
Производственные приоритеты.
Военно-медицинская доктрина.
Недостаток организационного интереса.

Инерция мирного времени перед войной нового типа.

Часть V. Точка альтернативы
Глава 17. Урок Финской войны
Зима 1939–1940 годов как возможная точка развилки.
Холод.
Ночные действия.
Переутомление.
Трудности управления.

Какой вывод советское руководство могло сделать из опыта Финской кампании.

Глава 18. Решение 1940 года
Контрфактическое постановление.

Создание государственной программы борьбы с боевой усталостью.
Военная медицина.
Фармацевтическая промышленность.
Исследовательская программа.
Контроль применения.
Формирование стратегических запасов.

Главное ограничение сценария: никаких технологий, которых СССР того времени принципиально не имел.

Глава 19. Кому нужны дополнительные шесть часов
Почему массовая выдача препарата всей армии была бы ошибкой.

Летчики.
Танкисты.
Автомобильные части.
Связисты.
Разведка.
Артиллеристы.
ПВО.
Штабные работники.
Командиры соединений.

Принцип максимального оперативного эффекта на минимальную дозу фармакологического вмешательства.

Глава 20. Советская система управления бодрствованием
Не таблетка, а система.

Медицинский контроль.
Учет.
Нормирование.
Приоритетные категории.
Противопоказания.
Обязательное восстановление.
Ответственность командования.

Почему организационная технология важнее самого препарата.

Часть VI. 1941 год, которого не было
Глава 21. Ночь на 22 июня
Какие процессы нельзя изменить никаким стимулятором.

Разгром авиации.
Проблемы связи.
Ошибочные решения.
Дезорганизация командования.

И где несколько дополнительных часов эффективной работы действительно могли изменить ситуацию.

Глава 22. Штабы, которые не засыпают
Первые трое суток войны.
Поток противоречивой информации.
Командные пункты.
Связь.
Принятие решений.

Цена ошибки у человека, не спавшего двое суток.

Глава 23. Танковые корпуса
Механизированные корпуса Красной армии.
Марши к районам контрударов.
Водители и механики.
Ночные перемещения.
Потери техники без боя.

Могла ли фармакологическая поддержка изменить хотя бы часть этих потерь?

Глава 24. Авиация
Летчики.
Технический состав.
Передислокация аэродромов.
Ночные работы.
Повторные вылеты.

Где заканчивается эффект бодрствования и начинается проблема организации ВВС.

Глава 25. Дорога из окружения
Белосток.
Минск.
Смоленск.
Киев.
Вязьма.

Ночные марши и выход из окружений.
Способность двигаться тогда, когда преследующий противник ожидает остановки.

Может ли дополнительное время бодрствования превращаться в спасенные дивизии?

Глава 26. Москва
Осень 1941 года.
Переброска резервов.
Оборонительные работы.
Штабная деятельность.
Авиация и ПВО.
Контрнаступление.

Первый большой тест альтернативного сценария.

Часть VII. Могла ли победа прийти раньше?
Глава 27. Сталинград
Город непрерывного боя.
Ночные действия.
Переправы через Волгу.
Артиллерия.
Связь.
Штабная работа.

Есть ли здесь пространство для фармакологического преимущества?

Глава 28. Курск
Оборона, подготовленная заранее.
Высокая концентрация техники и людей.
Командные пункты.
Танковые экипажи.

Почему значение стимуляторов в подготовленной операции могло быть меньше, чем в кризисе 1941 года.

Глава 29. 1944-й. Война темпа
«Багратион».
Глубокие операции.
Ночные преследования.
Передовые отряды.
Автомобильные колонны.

Красная армия сама становится армией оперативной скорости.

Глава 30. Три альтернативные войны
Консервативный сценарий: локальное применение.

Средний сценарий: системное снабжение ключевых специальностей.

Максимальный сценарий: крупная программа управления боевой работоспособностью.

Сравнение возможного влияния на потери, окружения, темп операций и продолжительность войны.

Глава 31. Можно ли было приблизить Победу?
Что могло измениться.

Что почти наверняка осталось бы неизменным.

Какие поражения 1941 года имели организационную природу.

Какие потери могли быть уменьшены.

На сколько вообще допустимо «ускорять» Победу в серьезном историческом контрфактическом анализе.

Часть VIII. Предел фармакологической войны
Глава 32. Человек не машина
Невозможность отменить сон.
Физиологический долг.
Психическое истощение.
Ошибки после длительной стимуляции.

Почему увеличение продолжительности работы не всегда означает увеличение ее эффективности.

Глава 33. Когда преимущество становится угрозой
Зависимость.
Передозировка.
Командное злоупотребление.
Принуждение военнослужащего.
Ошибочная вера в собственную неуязвимость.

Фармакологическое средство как источник нового военного риска.

Глава 34. Наследники Pervitin
Военные исследования бодрствования после 1945 года.
Переход от амфетаминов к новым поколениям средств.
Изменение медицинской этики.

Почему проблема, возникшая во Вторую мировую войну, никуда не исчезла.

Заключение. Война за человеческий час
Великие войны выигрываются не одним оружием.

Фармакология не могла заменить промышленность, командование, мужество, оперативное искусство или численность армии.

Но в критические часы войны способность человека продолжать действовать тогда, когда другой человек уже не способен сохранять внимание и принимать решения, превращается в самостоятельное преимущество.

Германия рано увидела возможность использовать это преимущество.

Советский Союз обладал частью необходимых научных и фармакологических предпосылок, но не превратил их к 1941 году в масштабную систему.

История уже дала один ответ на вопрос о цене этого решения.

Эта книга исследует другой:

могла ли Победа наступить раньше, если бы Красная армия научилась воевать не только за пространство, технику и время операции, но и за каждый дополнительный час человеческой работоспособности?

Приложения
Хронология развития военных психостимуляторов, 1887–1945.
Pervitin: документы германской военной медицины.
Динамика снабжения Вермахта психостимуляторами.
Benzedrine в вооруженных силах Великобритании и США.
Советские исследования фенамина.
Военно-физиологические последствия депривации сна.
Сравнительная таблица практик применения стимуляторов во Второй мировой войне.
Методика построения контрфактических сценариев.
Источники и архивные фонды.
Именной и предметный указатели.

********

Введение. Часы, которых не хватало армии

Войны принято измерять дивизиями, танками, самолетами, километрами продвижения, тоннами горючего и миллионами снарядов. Историки подсчитывают соотношение сил, сравнивают промышленный потенциал, исследуют качество командования, связь, логистику, мобилизационные возможности государств. Но существует еще одна величина, почти никогда не появляющаяся на картах генеральных штабов.

Количество часов, в течение которых человек способен сохранять боеспособность.

У танка можно увеличить запас хода. Автомобилю можно подвезти бензин. Самолет можно заправить и снова поднять в воздух. Радиостанция может работать всю ночь. Штаб способен получать донесения круглые сутки.

Но человек, управляющий всем этим, должен спать.

И именно здесь техническая революция первой половины XX века столкнулась с физиологическим пределом, который невозможно было устранить увеличением производства стали, нефти или боеприпасов.

Машина могла идти дальше.

Человек — уже нет.

В этом противоречии скрывается одна из малоисследованных сторон Второй мировой войны.

Война быстрее человека
До появления массовой моторизации естественный ритм армии во многом совпадал с естественным ритмом человека и животного. Пехота двигалась со скоростью пешехода. Обоз зависел от лошади. После тяжелого дневного перехода армия останавливалась не только потому, что наступала темнота, но и потому, что людям требовался отдых.

Механизация изменила это соотношение.

Грузовик не нуждался во сне. Танк не испытывал утомления. Самолет не терял концентрацию. Телефонная линия не требовала отдыха. Электрический свет позволял работать ночью. Радиосвязь могла передавать приказ немедленно.

Устал человек.

К началу Второй мировой войны техника впервые позволила вести крупные операции со скоростью, которая систематически превосходила способность человека эту скорость обслуживать.

Возник парадокс механизированной войны: чем совершеннее становилась техника, тем отчетливее обнаруживался один из самых архаичных ограничителей военного могущества — необходимость сна.

Особенно жестко это проявлялось там, где операция требовала непрерывности.

Водитель автомобильной колонны мог получить приказ двигаться всю ночь, потому что к утру боеприпасы должны были оказаться на передовой. Танковый экипаж после дневного боя должен был сменить позицию, заправить машину и быть готовым к новой атаке. Летчик после нескольких вылетов ожидал следующего приказа. Связист не мог выключить радиостанцию потому, что наступило три часа ночи. Офицеры штаба должны были принимать донесения, наносить изменения на карту, рассчитывать маршруты, готовить распоряжения и отправлять их подчиненным.

Наконец, командующий армией или корпусом не имел возможности сказать войне:

«Я не спал тридцать часов. Продолжим завтра».

Война продолжалась без него.

Современные исследования депривации сна хорошо показывают последствия такого режима: ухудшаются внимание, скорость реакции, кратковременная память, способность выполнять рутинные операции, эмоциональный контроль и качество принятия решений. С накоплением дефицита сна растет вероятность ошибок именно тогда, когда от человека требуется максимальная точность. Военные исследования рассматривают сон не как вопрос комфорта, а как непосредственно значимый компонент боеготовности.

Для войны это имеет особое значение.

Усталость редко убивает непосредственно. Она действует иначе.

Водитель на несколько секунд закрывает глаза.

Штабной офицер неправильно переносит координаты.

Командир дважды читает донесение и не понимает его смысла.

Радист пропускает сигнал.

Летчик позднее замечает опасность.

Танкист принимает силуэт своей машины за неприятельскую.

Командующий откладывает решение на час — и этот час оказывается тем единственным часом, в течение которого еще существовала возможность вывести войска из готовящегося окружения.

Усталость почти никогда не появляется в оперативной сводке.

Но последствия усталости появляются там постоянно.

Невидимый расходный материал
В этом смысле человеческая работоспособность представляет собой своеобразный расходный материал войны.

В начале операции человек располагает определенным запасом внимания, скорости реакции, способности анализировать информацию и переносить нагрузку. По мере непрерывной деятельности этот запас уменьшается.

Можно назвать его бюджетом бодрствования.

Это, разумеется, не медицинский термин. Это удобная для нашего исследования модель.

Любая армия расходует такой бюджет.

Одни операции расходуют его медленно. Другие — стремительно.

Наиболее опасна ситуация, когда оперативный замысел требует от людей продолжать работу после того, как физиологически нормальное время деятельности уже закончилось.

Именно здесь появляется возможность необычного военного преимущества.

Представим две примерно равные автомобильные колонны.

Обе начали движение утром.

Обе двигались весь день.

К полуночи их водители одинаково устали.

Первая колонна останавливается.

Вторая продолжает движение еще несколько часов.

Если утром она окажется на сто километров дальше, то эти сто километров будут созданы не более мощными двигателями и не лучшими дорогами.

Они будут созданы дополнительными часами человеческого бодрствования.

И если дополнительное бодрствование можно вызвать фармакологически, таблетка начинает приобретать совершенно иное значение.

Не как оружие в обычном смысле.

Не как средство, увеличивающее поражающую способность солдата.

А как средство, способное временно изменить отношение между человеческим и техническим темпом войны.

Таблетка против сна
В конце 1930-х годов подобная возможность перестала быть исключительно теоретической.

Амфетаминовые психостимуляторы уже существовали. В Германии широкое распространение получил метамфетаминовый препарат Pervitin производства фирмы Temmler. Он не был секретным веществом, созданным исключительно для армии. Первоначально это был коммерческий фармацевтический продукт, появившийся в обществе, где возможности и риски новых стимуляторов понимались значительно хуже, чем сегодня.

Но военные довольно быстро увидели в нем особое качество.

В сохранившихся фондах германской военно-медицинской службы находятся экспериментальные материалы, переписка профессора Отто Ранке с Temmler, отчеты войсковых врачей, статистика поставок препарата армии и Люфтваффе и, что особенно важно, специальные инструкции по борьбе с усталостью.

17 апреля 1940 года появилась инструкция для санитарных офицеров по применению Pervitin как средства поддержания бодрствования. Позднее составлялись новые памятки и рекомендации, а опыт использования препарата систематически собирался медицинской службой. То есть речь идет уже не только о том, что отдельные солдаты самостоятельно принимали популярное лекарство: проблема борьбы со сном стала предметом институционального внимания германской армии.

Это различие принципиально.

Солдат с таблеткой — бытовой эпизод.

Вооруженные силы, исследующие усталость, разрабатывающие инструкции, собирающие отчеты и организующие снабжение средством поддержания бодрствования, — элемент военной системы.

Отсюда начинается проблема этой книги.

Не «употребляли ли немцы наркотики на войне?».

Употребляли.

И не немцы одни.

Настоящий вопрос значительно интереснее:

насколько целенаправленное фармакологическое воздействие на физиологический предел человека способно изменить эффективность современной армии?

Что давал первитин — и чего он дать не мог
Здесь необходимо сразу отказаться от двух противоположных крайностей.

Первая — считать психостимулятор незначительной медицинской подробностью, своего рода военным эквивалентом крепкого кофе.

Вторая — объявлять Pervitin секретным «супероружием», благодаря которому Германия выиграла кампании 1939–1940 годов.

Обе позиции слишком просты.

Метамфетамин действительно способен поддерживать бодрствование и временно уменьшать субъективное ощущение усталости. Это значит, что человек получает возможность продолжать деятельность тогда, когда без стимуляции стремление ко сну существенно затрудняло бы ее.

Но препарат не создает новую физическую энергию из ничего.

Он не заменяет сон.

Не улучшает подготовку солдата.

Не делает плохого командира талантливым.

Не увеличивает количество бензина в баке.

Не ремонтирует двигатель.

Не обеспечивает радиосвязью подразделение, в котором ее нет.

Не превращает ошибочный оперативный план в правильный.

И главное — он не отменяет физиологическую цену длительного бодрствования. Военная медицина давно рассматривает стимуляторы именно как временную контрмеру: они способны поддерживать бодрствование, однако накопленный дефицит сна продолжает существовать, а само применение стимулятора может впоследствии мешать необходимому восстановительному сну.

Следовательно, искать значение Pervitin нужно не там, где обычно ищут значение оружия.

Он не создавал возможности.

Он мог увеличивать продолжительность использования уже существующих возможностей.

Это важнейшее различие.

Танк и без первитина способен пройти сто километров.

Но если его водитель засыпает после шестнадцати часов движения, техническая возможность танка становится бессмысленной.

Радиостанция может работать круглосуточно.

Но радист — нет.

Штаб способен непрерывно получать информацию.

Но офицер, который должен превращать информацию в решение, физиологически ограничен.

Поэтому психостимулятор представляет интерес прежде всего как множитель времени функционирования сложной военно-технической системы.

Именно в таком качестве его следует рассматривать применительно к германской армии.

Блицкриг и человеческие часы
Весной 1940 года это приобретает особое значение.

Военная система, которую позднее будут описывать словом «блицкриг», основывалась на скорости не только техники, но прежде всего решений и действий.

Прорыв имеет смысл, пока противник не успел закрыть брешь.

Обход имеет смысл, пока противник не отошел.

Передовой отряд имеет смысл, пока он появляется раньше, чем его ожидают.

Танковое соединение превращает успех в оперативный прорыв только тогда, когда оно продолжает движение.

Следовательно, пауза становится врагом наступающего.

В мае 1940 года германская армия продемонстрировала способность создавать цепочки событий, развивавшиеся быстрее, чем противник успевал на них реагировать. Было бы исторически неверно объяснять это таблеткой. У германского успеха существовали значительно более глубокие причины: оперативный замысел, концентрация мобильных соединений, радиосвязь, организация командования, взаимодействие различных родов войск и серьезнейшие ошибки противников.

Но возникает другой вопрос.

Если вся система построена на темпе, не становится ли способность людей не останавливать эту систему ночью самостоятельным усилителем ее эффективности?

Архивные материалы позволяют утверждать как минимум одно: германская военная медицина именно в этот период целенаправленно занималась проблемой фармакологического преодоления усталости. В документах 1940 года присутствуют инструкции по Pervitin, отчеты о его воздействии в моторизованных частях и статистика снабжения армии и Люфтваффе.

Отсюда следует осторожная, но принципиально важная формула:

Pervitin не создал блицкриг. Но он мог позволить людям дольше функционировать внутри системы, эффективность которой непосредственно зависела от непрерывности и скорости.

Эта книга будет проверять именно такую гипотезу.

Не «армия наркоманов»
Современный читатель сталкивается здесь еще с одной ловушкой.

Метамфетамин сегодня обладает вполне определенной репутацией. Поэтому крайне легко перенести сегодняшнее восприятие наркотика на общество конца 1930-х годов и получить эффектную, но исторически примитивную картину: безумный режим снабжает «армии наркоманов» наркотиком и отправляет их завоевывать Европу.

История была сложнее.

Pervitin существовал одновременно в нескольких пространствах: фармацевтическом, коммерческом, медицинском и военном.

Для одного человека это было лекарственное средство.

Для другого — способ выдержать дополнительную смену.

Для третьего — препарат, вызывавший злоупотребление и зависимость.

Для армии — потенциальное средство управления усталостью.

Эти значения не исключают друг друга.

Именно поэтому в книге необходимо отделять химическое вещество от социальной функции вещества.

Нас интересует прежде всего не история наркотика.

Нас интересует история управления человеческой работоспособностью.

От этого меняется сам угол зрения.

Мы будем рассматривать не вопрос о том, был ли немецкий солдат «под наркотиками», а другой:

что происходило с подразделением, если его водитель мог продолжить ночной марш;

что происходило со штабом, если офицеры могли еще несколько часов сохранять рабочее состояние;

что происходило с экипажем, если необходимость сна удавалось временно отложить;

и что происходило на следующий день, когда организм предъявлял счет за эту отсрочку.

Это уже не история скандального вещества.

Это история военной технологии.

А что Красная армия?
И здесь возникает вопрос, ради которого написана эта книга.

Если германские вооруженные силы уже в 1940 году официально занимались фармакологическими средствами борьбы с усталостью, что происходило в Советском Союзе?

На первый взгляд ответ кажется очевидным.

В массовой памяти химический символ Красной армии — это не стимулятор, а «наркомовские сто грамм».

Водка действительно занимала свое место в советской фронтовой практике. Но алкоголь и психостимулятор физиологически не являются эквивалентными средствами. Один не может рассматриваться как советский функциональный аналог другого.

Более того, утверждение, будто советская военная медицина вообще не знала фармакологического стимулирования, также неверно.

В СССР существовал фенамин — амфетаминовый психостимулятор. Во время войны возможности его использования для борьбы с утомлением исследовались. В апреле 1944 года главный гигиенист Красной армии генерал-майор медицинской службы Федор Кротков публично говорил о применении фенамина в боевой обстановке и упоминал исследования в авиации, артиллерии, бронетанковых войсках и пехоте.

Таким образом, перед нами неожиданно меняется постановка вопроса.

Проблема заключалась не в том, что Германия знала химический способ поддержания бодрствования, а Советский Союз никогда о нем не слышал.

Знали обе стороны.

Но время, масштаб, организация и степень включения этого средства в военную систему были различными.

Именно здесь начинается особенно интересная история.

Потому что для альтернативного исторического исследования принципиально важно наличие реальной точки опоры.

Если мы предположим, что в 1941 году СССР получает оружие, которого тогда не существовало, — перед нами фантастика.

Если предположим появление производственной технологии, которой советская промышленность принципиально не могла обладать, — это технологическое чудо.

Но если вещество известно мировой фармакологии, его советский аналог существует, отечественные ученые способны исследовать его действие, а военная медицина позднее действительно изучает его применение, то вопрос становится совершенно другим:

что мешало начать эту работу раньше и значительно масштабнее?

1940 год как точка развилки
Контрфактическая часть нашей книги начинается не 22 июня 1941 года.

В этот день уже слишком поздно.

Летом 1941-го Красная армия теряла людей, самолеты, танки, склады, территории, предприятия и систему управления. Пытаться в этот момент создавать с нуля принципиально новую программу фармакологического обеспечения армии означало бы требовать от государства еще одного чуда в момент, когда оно решало вопрос собственного существования.

Значительно интереснее предыдущий год.

Советско-финляндская война завершилась в марте 1940 года.

Германская кампания на Западе последовала через несколько месяцев.

Советское военное руководство получило уникальную возможность наблюдать новую форму войны, в которой скорость, непрерывность действий и способность сохранять темп приобретали исключительное значение.

Вот здесь и находится первая реалистичная точка альтернативы.

Предположим, что в 1940 году советская военная медицина делает из опыта современных войн дополнительный вывод:

усталость является не бытовой проблемой солдата, а фактором оперативной эффективности армии.

Из этого вывода следует не приказ «дать всем таблетки».

Следует программа.

Изучить действие доступных стимуляторов.

Определить риски.

Установить, в каких военных специальностях эффект способен дать максимальный результат.

Организовать медицинский контроль.

Определить объем необходимых запасов.

Подготовить инструкции.

Создать систему учета.

Накопить препарат к началу возможной большой войны.

А главное — понять, кому он действительно нужен.

В этом сценарии не требуется превращать миллионы красноармейцев в постоянно стимулируемую армию.

Более того, подобная идея была бы одновременно медицински опасной и военным образом нерациональной.

Наибольший эффект следовало бы искать в точках, где несколько часов дополнительного бодрствования способны повлиять на работу гораздо более крупной системы.

Один водитель тянет автомобиль с боеприпасами для подразделения.

Один летчик управляет дорогостоящим самолетом.

Один радист обеспечивает связь штаба.

Один офицер принимает решение, от которого зависит полк.

Один экипаж ведет танк.

Несколько офицеров управляют дивизией.

Следовательно, таблетка имеет совершенно разную военную ценность в зависимости от того, кто ее получает и в какой момент.

Именно поэтому вопрос о психостимуляторах — это прежде всего вопрос не фармакологии, а распределения ограниченного ресурса.

Первые дни войны
Особенно жестко этот вопрос встает применительно к лету 1941 года.

Катастрофы первых месяцев Великой Отечественной войны нельзя объяснить нехваткой психостимуляторов.

Это необходимо сказать совершенно ясно.

Дополнительное бодрствование не устранило бы внезапность удара.

Не исправило бы ошибки развертывания.

Не обеспечило бы части исправной радиосвязью.

Не отменило бы превосходство противника там, где оно существовало.

Не заменило бы опыт командиров.

Не предотвратило бы все окружения.

Не сделало бы механизированные корпуса технически исправными.

Книга, утверждающая обратное, была бы не альтернативной историей, а фантазией.

Однако между утверждениями «стимуляторы выиграли бы войну» и «они ничего не могли изменить» лежит огромная область реальной военной жизни.

Представим штаб, работающий вторые сутки подряд.

Представим автомобильную колонну, которая должна ночью вывести горючее из района, куда утром войдет противник.

Представим танковую часть, совершающую тяжелый марш перед контрударом.

Представим летчиков, технический состав аэродрома, связистов, расчеты противовоздушной обороны.

Представим остатки соединения, выходящие ночью из формирующегося кольца окружения.

Для каждого из этих случаев несколько часов сохраненной работоспособности могут ничего не изменить.

А могут изменить очень многое.

История крупной войны состоит не только из решений Ставки и движения фронтов.

Она состоит из миллионов малых временных окон.

Успел.

Не успел.

Передал приказ.

Не передал.

Дошел до моста до рассвета.

Подошел после того, как мост уже захватили.

Вывел колонну.

Заснул за рулем.

Обнаружил противника.

Не заметил.

Принял решение в полночь.

Принял его утром, когда ситуация стала другой.

Психостимулятор интересен военному историку именно потому, что способен воздействовать на эту микрофизику войны.

А миллионы микроскопических изменений иногда образуют оперативный результат.

Главная гипотеза
Поэтому центральная гипотеза книги формулируется осторожнее, чем предполагает эффектное выражение «химическое оружие блицкрига».

Психостимуляторы могли выступать самостоятельным усилителем оперативного темпа вооруженных сил, временно увеличивая продолжительность эффективной деятельности военнослужащих в условиях дефицита сна.

Это первый уровень.

Второй:

для высокомобильной германской военной системы 1939–1941 годов такой эффект потенциально имел непропорционально большую ценность, поскольку сама система была ориентирована на непрерывность действий и эксплуатацию временного преимущества.

И третий — контрфактический:

если бы Советский Союз до начала Великой Отечественной войны создал масштабную, но селективную программу фармакологического поддержания бодрствования ключевых категорий военнослужащих, это могло уменьшить часть потерь, связанных с истощением, ночными маршами, непрерывной штабной работой и кризисным управлением, а в отдельных ситуациях — изменить оперативные результаты.

Обратите внимание на слово «могло».

Оно здесь принципиально.

Наша задача состоит не в том, чтобы заранее доказать ускоренную победу.

Наша задача — выяснить предел возможного эффекта.

Где заканчивается история
Первая половина этой книги будет находиться на территории обычного исторического исследования.

Какие препараты существовали?

Когда появились?

Кто их производил?

Как германские военные врачи оценивали Pervitin?

Какие инструкции получали войска?

Каковы были объемы снабжения?

В каких частях применялись стимуляторы?

Что сообщали врачи и военнослужащие?

Когда стали очевидны побочные последствия?

Что происходило в британских, американских и японских вооруженных силах?

Что знали советские ученые?

Когда появился фенамин?

Кем и в каких условиях он испытывался?

Почему его применение не приобрело германского масштаба на решающем начальном этапе войны?

На эти вопросы существуют фактические ответы.

Некоторые известны достаточно хорошо.

Другие придется восстанавливать по частям.

Но это история того мира, который действительно существовал.

Затем будет проведена черта.

За ней начинается другой метод.

Где начинается альтернативная история
Контрфактическое исследование легко превратить в литературную игру.

Достаточно изменить одно решение прошлого, а затем свободно нарисовать желаемое будущее.

Мы пойдем другим путем.

Каждое наше предположение должно соответствовать трем условиям.

Во-первых, технологическая доступность.

СССР может использовать только те научные знания, вещества и производственные методы, которые реально могли существовать в рассматриваемый период.

Во-вторых, институциональная правдоподобность.

Мы не будем предполагать внезапное появление идеального советского управления. Любая программа должна существовать внутри реальных структур Наркомата обороны, военной медицины, фармацевтической промышленности и мобилизационной экономики.

В-третьих, ограниченность эффекта.

Психостимулятор не будет исправлять все остальные недостатки Красной армии.

Напротив, в большинстве рассматриваемых эпизодов мы сначала перечислим то, что фармакология изменить не способна, и только затем выделим область, в которой эффект теоретически возможен.

Это позволяет превратить альтернативную историю в своеобразный исторический эксперимент.

Мы изменяем одну переменную.

Количество доступных часов эффективного бодрствования.

Все остальное стараемся оставить максимально близким к реальности.

А затем смотрим, что происходит.

Не «побеждает ли СССР раньше».

Это слишком крупный вопрос для первого шага.

Сначала:

успевает ли колонна;

увеличивается ли продолжительность марша;

сохраняется ли работоспособность штаба;

уменьшается ли число остановок;

может ли подразделение продолжить движение ночью;

успевают ли вывести часть техники;

может ли соединение на несколько часов раньше выполнить приказ.

Только после этого можно подняться на уровень дивизии.

Затем армии.

Затем фронта.

И лишь в самом конце — продолжительности войны.

Цена дополнительных часов
Но у нашего эксперимента должна существовать и обратная сторона.

Время невозможно получить бесплатно.

Психостимулятор способен отложить сон, но не отменить потребность в нем.

Организм продолжает накапливать дефицит восстановления.

Следовательно, дополнительные часы сегодня способны превратиться в потерянные часы завтра.

Это особенно опасно для армии.

Командование, обнаружив средство, позволяющее заставить человека работать дольше, неизбежно получает искушение использовать его не как чрезвычайный инструмент, а как замену нормальной организации отдыха.

Тогда преимущество превращается в долговую пирамиду.

Еще одна таблетка.

Еще один марш.

Еще одна ночь.

Еще один приказ продолжать движение.

Но физиологический долг остается.

В определенный момент войска начинают платить проценты.

Истощением.

Ошибками.

Нарушением поведения.

Снижением качества решений.

Зависимостью.

Именно поэтому немецкий опыт интересен не только как история преимущества, но и как история предела этого преимущества. Сохранившиеся документы показывают, что германская военная медицина не просто распространяла препарат: она собирала опыт его применения и разрабатывала рекомендации по борьбе с усталостью, то есть проблема эффективности и ограничений постепенно становилась предметом систематического медицинского контроля.

Мы еще увидим, что фармакологическая война имеет собственную логистику.

Не только производство таблеток.

Но и производство отдыха после таблеток.

Самый дефицитный ресурс
У Второй мировой войны было множество дефицитов.

Нефть.

Алюминий.

Каучук.

Грузовики.

Локомотивы.

Радиостанции.

Боеприпасы.

Подготовленные летчики.

Опытные офицеры.

Но существовал ресурс, который нельзя было импортировать, захватить у противника или произвести на заводе.

Человеческое время.

Каждому солдату выдавались одни и те же двадцать четыре часа в сутки.

Часть из них организм неизбежно требовал вернуть себе.

Если армия находила возможность временно забрать несколько из этих часов у сна и превратить их в километры марша, вылеты, переданные приказы или движение колонн, она приобретала необычный резерв.

Маленький.

Опасный.

Кратковременный.

Но потенциально очень дорогой для противника.

Возможно, именно поэтому историю Pervitin следует рассматривать гораздо серьезнее, чем курьезную историю о «наркотиках Гитлера» или «танковом шоколаде».

За таблеткой скрывался намного более фундаментальный вопрос.

Можно ли химически увеличить продолжительность войны, которую способен выдержать один человек, прежде чем ему понадобится сон?

Германия попыталась ответить на этот вопрос на практике.

Другие воюющие государства тоже искали собственные ответы.

Советский Союз пришел к исследованию подобных средств, но не сделал их заметным элементом своей военной системы к моменту, когда часы человеческой работоспособности могли иметь особенно высокую цену. Факт изучения фенамина Красной армией в годы войны показывает, что сама идея не находилась за пределами советской науки и военной медицины.

Отсюда возникает последний вопрос.

Самый важный для этой книги.

Что произошло бы, если бы это понимание пришло на несколько лет раньше?

Если бы к лету 1941 года Красная армия располагала не только запасами топлива, снарядов и медикаментов, но и системой управляемого продления бодрствования?

Не для миллионов солдат ежедневно.

Для тех нескольких процентов армии, от которых в определенные часы зависело движение остальных.

Для водителей.

Танкистов.

Летчиков.

Связистов.

Разведчиков.

Расчетов ПВО.

Штабных офицеров.

Командиров.

Людей, которым иногда не хватало совсем немного.

Не нового танка.

Не дополнительной дивизии.

Не секретного оружия.

Нескольких часов.

Эта книга — попытка выяснить, сколько стоили эти часы.

*****

Часть I. Рождение фармакологической войны
Глава 1. Война против сна
Ночью армия должна была бы спать.

Так было на протяжении большей части человеческой истории. Даже самые энергичные полководцы зависели от простого биологического факта: после перехода люди останавливались, разводили костры, ели и ложились отдыхать. Караулы сменялись. Лошади получали корм. Штаб затихал хотя бы на несколько часов.

В XX веке эта естественная пауза начала исчезать.

Сначала появился железнодорожный транспорт. Затем автомобиль. Радио. Электрическое освещение. Танк. Самолет. Моторизованная колонна. Машины последовательно избавлялись от ограничений, которые прежде задавал человеческий организм.

Танк мог двигаться ночью.

Радиостанция могла работать ночью.

Аэродром мог принимать самолеты ночью.

Грузовик мог везти боеприпасы ночью.

Штаб мог получать донесения ночью.

Оставалась одна проблема.

Человек по-прежнему должен был спать.

И чем быстрее становилась война, тем серьезнее становилось это противоречие.

Усталость как скрытая переменная войны
Военная история легко замечает материальные ограничения.

Закончились боеприпасы — атака прекращается.

Нет горючего — останавливаются танки.

Разрушен мост — задерживается колонна.

Потеряна радиосвязь — нарушается управление.

С усталостью все сложнее.

На карте она никак не обозначена.

В журнале боевых действий редко появляется запись: «операция задержана вследствие физиологического истощения офицеров штаба».

Командир танка не докладывает: «после тридцати часов без сна моя способность оценивать ситуацию снизилась».

Водитель не всегда понимает момент, когда его собственная реакция стала опасно медленной.

Человек может продолжать действовать и после того, как качество его деятельности резко ухудшилось.

В этом заключается коварство усталости.

Она не выключает человека мгновенно.

Она постепенно превращает эффективного специалиста в менее эффективного, затем — в ненадежного, а в предельной точке — в опасного для самого себя и окружающих.

Современная нейрофизиология описывает сон как результат взаимодействия по крайней мере двух фундаментальных процессов. С одной стороны действует накапливающаяся потребность во сне: чем дольше человек бодрствует, тем сильнее становится давление сна. С другой — циркадная система, способная в определенные часы временно поддерживать бодрствование или, наоборот, усиливать сонливость. Поэтому работоспособность человека на протяжении длинного периода бодрствования падает не линейно: возможны временные улучшения, после которых вновь следуют провалы.

Это обстоятельство для армии имеет почти идеальную способность создавать иллюзии.

Человеку кажется, что он «пришел в себя».

После тяжелой ночи внезапно наступает несколько часов относительной ясности.

Командир решает, что кризис преодолен.

Но физиологический долг никуда не исчез.

Он просто временно маскируется.

После суток без сна
Выражение «сутки без сна» звучит почти безобидно.

В военной литературе встречаются истории о людях, не спавших двое или трое суток. На их фоне двадцать четыре часа кажутся небольшим сроком.

Но уже одна ночь полного лишения сна существенно изменяет характер умственной деятельности.

Прежде всего страдает устойчивость внимания.

Не обязательно способность выполнить отдельное действие. Человек еще способен нажать нужную кнопку, прочитать короткий приказ, ответить на вопрос или произвести знакомую операцию.

Проблема в другом.

Он хуже сохраняет качество выполнения этой операции во времени.

Возникают провалы внимания. Реакция становится нестабильной. Несколько действий могут быть выполнены нормально, после чего неожиданно следует грубая ошибка. Затем человек вновь функционирует почти нормально.

Исследования депривации сна показывают именно эту характерную картину: не просто равномерное замедление, а возрастающую вариативность работы мозга, эпизодические провалы внимания и микросон. Чем дольше продолжается бодрствование, тем выше вероятность таких сбоев.

Для лабораторного эксперимента это статистическая величина.

Для войны — возможная смерть.

Водитель грузовика может нормально пройти десятки километров, а затем на несколько секунд потерять контроль.

Наблюдатель может несколько часов смотреть в нужный сектор и пропустить именно тот самолет, ради которого стоял на посту.

Радист способен принять десятки сообщений и неправильно записать одно.

Пилот может выполнить большинство операций правильно и допустить единственную ошибку при заходе на посадку.

Именно поэтому усталость опасна не только средним снижением эффективности.

Она увеличивает вероятность редких катастрофических ошибок.

Микросон
Самое буквальное поражение в войне против сна — микросон.

Мозг на короткое время фактически прекращает поддерживать устойчивое бодрствование, хотя человек может находиться с открытыми глазами, сидеть за рулем или продолжать выполнять задачу.

Такой эпизод может длиться совсем недолго.

На кровати несколько секунд ничего не значат.

За рулем движущегося грузовика они означают десятки метров движения без полноценного контроля.

В самолете — сотни метров.

В танковой колонне — столкновение.

На командном пункте последствия менее зрелищны, но потенциально не менее серьезны. Командир может не заснуть в буквальном смысле. Однако его внимание начинает отключаться от поступающей информации.

Он слышит слова, но перестает строить из них целостную ситуацию.

Получает донесение, но не связывает его с предыдущим.

Читает приказ дважды.

Спрашивает то, что ему уже докладывали.

Возвращается к вопросу, который считал решенным полчаса назад.

Так выглядит поражение не подразделения, а управляющей им нервной системы.

Внимание
Из всех функций мозга внимание имеет для армии, возможно, наиболее универсальную ценность.

Почти любая военная специальность предполагает способность долго ждать события, которое может произойти лишь один раз.

Летчик ищет в небе противника.

Зенитчик наблюдает за сектором.

Разведчик всматривается в местность.

Радист слушает эфир.

Водитель смотрит на дорогу.

Командир изучает карту и одновременно принимает сообщения.

Оператор должен отличить важный сигнал от фонового шума.

В таких условиях значение имеет не пиковая интеллектуальная способность человека, а его способность оставаться одинаково внимательным на первом и на двадцатом часу работы.

Именно это длительное поддержание внимания особенно чувствительно к недостатку сна. Современные обзоры показывают, что при продолжительном бодрствовании деятельность систем мозга, поддерживающих внимание и рабочую память, становится менее стабильной; появляются пропуски реакции и резкие колебания качества выполнения задач.

Отсюда следует важный военный парадокс.

Человек может субъективно считать себя еще вполне работоспособным и одновременно уже быть статистически значительно менее надежным.

Его сознание не снабжено точным индикатором:

«Ваша вероятность пропустить важный сигнал увеличилась в два раза».

Поэтому армия, полагающаяся исключительно на самооценку бойца или офицера, практически неизбежно будет использовать часть людей за пределами оптимальной работоспособности.

Реакция
Следующий уровень — скорость реакции.

В мирной жизни несколько десятых секунды редко имеют значение.

В воздушном бою — имеют.

При внезапном появлении препятствия перед автомобилем — имеют.

При обнаружении противника — имеют.

При возникновении отказа оборудования — имеют.

Но снова важна не только средняя скорость реакции.

Не менее существенно появление очень медленных реакций среди нормальных.

Утомленный человек способен десять раз ответить почти так же быстро, как отдохнувший, а на одиннадцатый — словно «зависнуть».

Именно одиннадцатый случай может оказаться настоящим.

Поэтому одно из центральных противоречий боевой усталости выглядит так:

для субъекта работоспособность еще существует, а надежность уже исчезает.

В массовой армии это превращается в системный фактор.

Если тысяча водителей проводит ночь за рулем, достаточно небольшого роста вероятности ошибки каждого, чтобы количество аварий стало заметной величиной.

Если сотни штабных работников функционируют вторые сутки подряд, рост числа отдельных ошибок начинает влиять на управление соединениями.

Если десятки летчиков выполняют повторные вылеты на фоне недосыпания, физиологический фактор превращается в часть статистики боевых и небоевых потерь.

Память
Война требует не только видеть, но и помнить.

Командиру необходимо удерживать в рабочей памяти одновременно несколько переменных:

где находится противник;

где находятся собственные части;

какие приказы уже отданы;

какие резервы доступны;

сколько времени потребуется на их перемещение;

какие дороги свободны;

какой мост разрушен;

что сообщил сосед;

что известно достоверно, а что предположительно.

Это очень тяжелая когнитивная задача даже для отдохнувшего человека.

При лишении сна рабочая память и способность поддерживать сложную умственную деятельность ухудшаются. Чем больше задача требует постоянного обновления информации и переключения между конкурирующими сигналами, тем болезненнее становится усталость.

Именно поэтому плохо спавший солдат и плохо спавший командующий — совсем не одно и то же.

У солдата часть действий автоматизирована.

У командира значительная часть деятельности принципиально не может быть автоматизирована.

Почему устает командир
Существует опасная романтическая иллюзия, согласно которой сильная воля способна победить усталость.

Особенно часто ее применяют к командирам.

Опытный генерал якобы может не спать несколько суток, потому что обладает дисциплиной, характером и чувством ответственности.

Действительно, высокая мотивация способна некоторое время поддерживать деятельность. Опасность, стресс и эмоциональное возбуждение временно повышают бодрствование.

Но ни звание, ни характер не отменяют физиологии.

Более того, командир часто оказывается в положении худшем, чем подчиненный.

Солдат получает задачу.

Командир получает неопределенность.

Подчиненному говорят: удерживать мост.

Командиру приходится решить, какой мост важнее.

Водителю дают маршрут.

Начальник штаба должен выбрать маршрут из нескольких плохих вариантов.

Артиллерист получает координаты.

Командующий решает, куда направить ограниченный запас артиллерийского огня.

Чем выше уровень управления, тем реже существует однозначно правильное решение.

Следовательно, возрастает роль функций, особенно чувствительных к недостатку сна: оценки риска, переключения внимания, рабочей памяти, подавления импульсивного решения, сравнения альтернатив и способности учитывать новую информацию. Современная литература связывает депривацию сна с ухудшением не только внимания и памяти, но и с изменением суждения и процесса принятия решений.

Это означает, что армия может иметь исправные танки, действующие радиостанции, опытные подразделения — и одновременно терять эффективность из-за нескольких десятков людей, которые слишком долго не спали.

Чем выше находится такой человек, тем больше цена ошибки.

Усталость штаба
Штаб вообще представляет собой идеальную лабораторию для изучения боевой усталости.

Туда круглосуточно поступает информация.

Часть ее ложная.

Часть запоздала.

Часть противоречива.

Соединение, которое час назад находилось здесь, теперь уже может быть в другом месте.

Донесение, составленное вечером, приходит ночью.

Приказ, отданный ночью, достигает войск утром.

Поэтому штаб занимается не просто обработкой информации.

Он постоянно борется со временем.

Именно штаб в период кризиса чаще всего лишается сна тогда, когда сон необходим ему больше всего.

Чем хуже развивается ситуация, тем больше донесений.

Чем больше донесений, тем больше работы.

Чем больше работы, тем меньше сна.

Чем меньше сна, тем больше вероятность ошибок.

Ошибки создают новые кризисы.

Получается петля положительной обратной связи.

Военное поражение само производит дополнительную усталость, а усталость способна ускорять поражение.

Это чрезвычайно важно для понимания событий катастрофических периодов войны.

Армия, наступающая по плану, и армия, пытающаяся остановить внезапный прорыв, расходуют человеческое бодрствование совершенно по-разному.

У наступающего существует инициатива.

У обороняющегося — поток неожиданностей.

Следовательно, противник может наносить удар не только по дивизиям и коммуникациям.

Он фактически атакует и суточный ритм системы управления.

Сон как элемент оперативного искусства
Обычно отдых относится к сфере медицины или бытового обеспечения.

Но если посмотреть на проблему иначе, сон становится частью оперативного искусства.

Командир должен не только определить, где будут находиться подразделения утром.

Он должен понимать, в каком состоянии будут находиться люди, когда туда прибудут.

Подразделение, совершившее ночной марш и немедленно введенное в бой, на карте может выглядеть совершенно свежей единицей.

Физиологически это уже другая единица.

То же относится к штабу.

Два командных пункта могут иметь одинаковое количество офицеров.

Но если один состав работал восемь часов, а другой — двадцать восемь, их реальная способность управлять войсками различна.

Следовательно, в оперативном планировании существует параметр, который редко отображается графически:

остаточная человеческая работоспособность.

Механизированная война сделала этот параметр особенно важным.

Машина не устает
Главное изменение произошло не потому, что люди Второй мировой стали уставать сильнее своих предков.

Изменились требования.

Пехотная армия XIX века физически не могла устойчиво сохранять скорость танковой колонны XX века.

После появления автомобильного транспорта расстояние, которое подразделение теоретически могло пройти за сутки, резко увеличилось.

Но вместе с ним не увеличилась продолжительность человеческого бодрствования.

Это создавало новый вид дефицита.

Горючее еще есть.

Дорога свободна.

Машина исправна.

Приказ требует продолжать движение.

А водитель больше не способен безопасно ехать.

В этот момент лимитирующим ресурсом является уже не техника.

Лимитирующим ресурсом становится нервная система водителя.

Так техническая революция неожиданно повысила значение физиологии.

Чем совершеннее становились средства войны, тем чаще машина ожидала человека, а не человек машину.

Именно на этом историческом переломе фармакология получила возможность войти в сферу стратегии.

Если существует вещество, способное хотя бы временно увеличить продолжительность бодрствования, оно становится потенциальным средством увеличения использования техники.

Не более мощным двигателем.

Но способом заставить двигатель работать дольше потому, что дольше работает человек, сидящий за рулем.

Новый дефицит: время бодрствования
Представим простейшую формулу войны.

Подразделение обладает некоторой мощностью.

Но эта мощность существует только тогда, когда люди способны ее реализовать.

Танк без экипажа не является действующим танком.

Самолет без летчика — не действующий самолет.

Штаб без функционирующих офицеров — не действующий штаб.

Следовательно, материальная мощность армии должна умножаться на человеческую работоспособность.

Психостимулятор не увеличивает количество танков.

Но теоретически способен временно увеличить число часов, в течение которых часть танков может использоваться.

Он не добавляет автомобилей.

Но может изменить продолжительность движения колонны.

Он не создает офицеров.

Но способен временно отложить момент, когда офицер больше не может эффективно работать.

Так появился совершенно новый военный товар:

дополнительный час бодрствования.

Он был невидим.

Его невозможно было сложить штабелями на складе.

Но в определенных ситуациях его стоимость могла быть огромной.

И к концу 1930-х годов фармацевтическая промышленность предложила армиям способ этот час купить.

Цена станет понятна позднее.

Глава 2. Амфетаминовая революция
У фармакологической войны не было момента рождения.

Никто не собрал генеральный штаб и не объявил:

«Отныне человеческое бодрствование станет объектом химического управления».

История развивалась гораздо прозаичнее.

Сначала химики получили новое вещество.

Затем врачи нашли ему применение.

Потом фармацевтическая промышленность увидела рынок.

Потребители обнаружили, что лекарство позволяет больше работать.

И только после этого военные поняли, что перед ними находится нечто значительно более интересное, чем средство от насморка или апатии.

Так лекарство постепенно превратилось в технологию управления работоспособностью.

Долгая дорога к амфетамину
Химическая история амфетаминов началась задолго до мировой войны. Амфетамин был известен химикам еще с конца XIX века, однако практическое значение вещества стало очевидным значительно позднее, когда Гордон Аллес в конце 1920-х годов исследовал его физиологическое действие в поисках синтетической альтернативы эфедрину. В начале 1930-х американская компания Smith, Kline & French вывела амфетамин на рынок под торговой маркой Benzedrine. Первоначально один из главных коммерческих продуктов представлял собой ингалятор от заложенности носа.

Это чрезвычайно характерное начало.

Одно из наиболее известных стимулирующих веществ XX века вошло в массовую медицину не как «таблетка сверхработоспособности».

Оно вошло через нос.

Benzedrine продавался как лекарственное средство вполне обыденного назначения. Но фармакологическое действие оказалось значительно шире ожидаемого.

Люди обнаруживали бодрость.

Снижение сонливости.

Повышение активности.

Иногда — улучшение настроения.

Появилось то, что практически гарантировало веществу огромный рынок:

человек мог почувствовать действие лекарства непосредственно.

У антибиотика эффект абстрактен.

У витамина часто почти незаметен.

У стимулятора действие переживается самим потребителем.

Он был усталым — и перестал чувствовать себя усталым.

Был вялым — стал активным.

Хотел спать — теперь может работать.

Для общества, все быстрее организующего труд вокруг машин, смен, графиков и производительности, это было исключительно привлекательным свойством.

Benzedrine
В 1930-е годы Benzedrine постепенно вышел далеко за первоначальную роль противоотечного средства.

Фармацевтическая компания активно поддерживала клинические исследования препарата. В 1937 году американская система медицинского одобрения позволила рекламировать таблетки Benzedrine sulfate для ряда показаний, в том числе нарколепсии и некоторых депрессивных состояний. Одновременно исследовались возможности воздействия амфетамина на умственную деятельность.

Это был период совершенно иного отношения к новым психоактивным препаратам.

Сегодня лекарство проходит длинную цепочку клинических испытаний, фармаконадзора, оценки зависимости и токсичности.

В 1930-е институциональная среда была иной.

Фармакология развивалась стремительно.

Новые вещества появлялись быстрее, чем общество успевало понять их долгосрочные последствия.

Коммерческий интерес, медицинский энтузиазм и научное любопытство существовали одновременно.

И очень быстро возникла мысль, которая потом будет повторяться многократно:

если препарат помогает больному человеку функционировать нормально, не способен ли он помочь здоровому человеку функционировать лучше нормы?

Именно здесь проходит граница между лекарством и средством повышения работоспособности.

Она оказалась удивительно тонкой.

Болезнь, усталость и норма
Фармакология обычно имеет ясную моральную конструкцию.

Есть заболевание.

Есть препарат.

Препарат возвращает функцию к норме.

Со стимуляторами возникает совершенно иной вопрос.

Что считать заболеванием, если человек просто устал?

Работник ночной смены хочет спать.

Это болезнь?

Студент не может больше читать перед экзаменом.

Болезнь?

Водитель проехал несколько сотен километров и теряет концентрацию.

Болезнь?

Солдат совершил марш и должен продолжать движение.

Болезнь?

Нет.

Но во всех этих случаях существует нежелательное физиологическое состояние, которое можно временно изменить лекарственным веществом.

Так появляется принципиально новый рынок.

Лекарство начинают использовать не для лечения патологии.

Его используют для преодоления нормального человеческого ограничения.

Именно это превращает амфетаминовые стимуляторы из обычной фармакологии в социальную технологию.

Метамфетамин
История метамфетамина развивалась параллельно.

Нагай Нагаёси синтезировал метамфетамин из эфедрина в Японии в 1893 году; в 1919 году Акира Огата получил его в кристаллической форме. Однако между химическим открытием вещества и превращением его в массовый фармацевтический продукт прошли десятилетия.

Для нашей истории важно не столько первенство конкретного химика, сколько временной разрыв.

Вещество может существовать в лаборатории и практически не влиять на общество.

Историческое значение возникает только тогда, когда сходятся четыре фактора:

научное знание;

промышленное производство;

рыночная инфраструктура;

социальная потребность.

К концу 1930-х годов все четыре существовали.

Европа стремительно вооружалась.

Промышленность работала с растущей интенсивностью.

Авиация, автомобильный транспорт и радиосвязь расширяли время активной деятельности человека.

И одновременно фармакология получила вещества, способные временно подавлять один из главных тормозов этой системы — сонливость.

Амфетаминовая революция произошла потому, что химия попала точно в исторический запрос эпохи.

Фармакология ускорения
Если посмотреть на рекламу и медицинскую культуру того времени с дистанции XXI века, возникает соблазн считать людей 1930-х наивными.

Но правильнее сказать иначе.

Они видели преимущества раньше, чем полностью поняли стоимость.

Стимулятор действительно работал.

Это самое важное.

Не обещал работать.

Не создавал только эффект плацебо.

Он действительно мог повышать бодрствование.

Действительно снижал субъективное чувство усталости.

Действительно позволял некоторым людям дольше выполнять деятельность.

Современная фармакология хорошо объясняет этот эффект воздействием амфетаминовых стимуляторов на моноаминовые нейромедиаторные системы, прежде всего связанные с дофамином и норадреналином. Эти же механизмы помогают понять одновременно и стимулирующее действие, и значительную способность препаратов формировать злоупотребление и зависимость.

Но для потребителя 1930-х годов нейрохимическая схема не имела значения.

Он видел более простую причинность.

Таблетка.

Полчаса.

Усталость отступает.

Это чрезвычайно сильный аргумент в пользу распространения препарата.

Особенно в обществах, где производительность становилась политической и экономической добродетелью.

Лекарство для здорового
При этом произошло важное изменение языка.

Стали лечить не только болезнь.

Начали лечить недостаточную производительность.

Плохое настроение.

Апатия.

Утомление.

Снижение работоспособности.

Невозможность сосредоточиться.

Сонливость.

Это было уже принципиально иное представление о медицине.

Врач получал возможность не просто вернуть пациента к исходному состоянию, но помочь ему некоторое время превысить привычный предел.

Для армии этот принцип был чрезвычайно привлекательным.

Военная медицина всегда балансирует между двумя функциями.

Первая — лечить раненого и больного.

Вторая — сохранять максимальное количество людей способными выполнять задачу.

Психостимулятор идеально подходил ко второй функции.

Он не лечил усталость в строгом смысле.

Он позволял не учитывать ее некоторое время.

Почему зависимость недооценили
Здесь возникает естественный вопрос.

Почему общество сравнительно быстро заметило преимущества и значительно медленнее — риски?

Первая причина проста.

Полезный эффект наступает быстро.

Многие негативные эффекты требуют времени.

Принял препарат — и бодрость появилась сегодня.

Зависимость может появиться позже.

Систематическое нарушение сна проявит последствия позже.

Изменение поведения — позже.

Толерантность — позже.

Для человека и для организации это чрезвычайно опасная временная асимметрия.

Преимущество получает тот, кто принимает решение сегодня. Цена может быть выставлена другому человеку завтра.

Для армии эта проблема становится еще острее.

Командир заинтересован, чтобы колонна прошла еще сто километров этой ночью.

Военный врач должен думать о состоянии водителей завтра.

Солдат хочет просто выполнить приказ.

Государство хочет выиграть операцию.

У каждого свой временной горизонт.

И в кризисе краткосрочный горизонт почти всегда побеждает.

Наука тоже не знала всего
Но было бы несправедливо объяснять раннее распространение стимуляторов только коммерческой жадностью или военной безответственностью.

Медицина действительно обладала ограниченным знанием.

Даже когда случаи злоупотребления становились очевидными, оставалось множество вопросов.

Кто склонен к зависимости?

Как быстро она развивается?

Как отделить терапевтическое использование от злоупотребления?

Насколько опасна эпизодическая стимуляция?

Можно ли создать безопасный режим?

В каких ситуациях польза превышает риск?

Такие вопросы не исчезли полностью и сегодня.

В 1930-е данные были несравнимо беднее.

Американская история Benzedrine хорошо показывает это постепенное накопление проблем. Первоначально амфетамин получил широкое медицинское распространение, а уже затем по мере роста потребления стали все более очевидными злоупотребление, психотические реакции у части длительных пользователей и зависимость. Историк медицины Николас Расмуссен рассматривает последующий рост американского потребления как первую крупную фармацевтически обусловленную амфетаминовую эпидемию.

Другими словами, общество сначала научилось получать выгоду от химического бодрствования.

Потом начало подсчитывать последствия.

Германия смотрит на Америку
В Германии происходил собственный вариант той же истории.

Американский Benzedrine уже демонстрировал коммерческие возможности амфетаминовых стимуляторов.

Немецкая фармацевтическая промышленность была одной из наиболее развитых в мире.

Поэтому появление собственного сильного стимулятора было вполне закономерно.

В лаборатории берлинской фирмы Temmler фармаколог Фриц Хаушильд занимался родственными эфедрину соединениями и исследовал их действие. В 1938 году он опубликовал специальную работу по фармакологии вещества, получившего торговое название Pervitin; статья вышла непосредственно из фармакологической лаборатории Temmler-Werke.

Современное химическое исследование сохранившихся оригинальных препаратов подтверждает, что Pervitin являлся промышленным препаратом метамфетамина гидрохлорида и выпускался как минимум в таблетированной и инъекционной формах.

Но главное происходило не внутри таблетки.

Главное происходило вокруг нее.

Pervitin становится товаром
Весной 1938 года Temmler вывела Pervitin на коммерческий рынок. Первоначально это был гражданский препарат, продававшийся без той степени контроля, которая сегодня ассоциируется с метамфетамином. Компания активно продвигала продукт среди врачей и потребителей, а Pervitin стал использоваться в том числе людьми, пытавшимися бороться с усталостью и поддерживать длительную работу.

И именно гражданский успех Pervitin имеет фундаментальное значение для военной истории.

Вермахт не получил экспериментальное секретное средство из закрытой военной лаборатории.

Армия увидела уже существующее гражданское лекарство и задала вопрос:

можно ли превратить его действие в военное преимущество?

Это совершенно иной механизм инновации.

Военная система не создает технологию.

Она присваивает гражданскую технологию и меняет цель ее использования.

Телефон становится военным средством связи.

Грузовик — средством оперативного перемещения.

Фотоаппарат — разведывательным прибором.

Стимулятор — средством управления усталостью.

От усталости к производительности
Тем самым возник очень важный концептуальный переход.

Первоначальная логика выглядит так:

человек устал — препарат уменьшает ощущение усталости.

Но военная логика уже другая:

человек еще не должен устать, потому что операция должна продолжаться.

Фармакология начинает применяться упреждающе.

Именно здесь появляется возможность планирования.

Если стимулятор применяется только тогда, когда отдельный человек случайно оказался измотан, перед нами медицинская помощь.

Если командование заранее знает, что подразделению предстоит ночной марш, и предусматривает фармакологическое поддержание бодрствования, перед нами уже элемент организации операции.

Это принципиальная граница.

Лекарство становится военным средством в тот момент, когда его действие включается в расчет времени.

И Германия подошла к этой границе раньше, чем большинство государств успело осознать ее существование.

Глава 3. Германия открывает Pervitin
В 1938 году коробка Pervitin не выглядела как оружие.

Она не имела военного индекса.

Не производилась артиллерийским заводом.

Не стреляла.

Не взрывалась.

Не была секретной.

Но именно поэтому ее путь в армию оказался столь коротким.

Для внедрения нового танка требовались годы.

Для создания самолета — конструкторское бюро, двигатель, испытания, завод.

Для внедрения Pervitin требовалось доказать всего одну вещь:

может ли человек после приема препарата дольше оставаться функциональным без сна?

Если ответ положителен, военное применение становилось почти неизбежным.

Temmler
Temmler-Werke были фармацевтической компанией, а не подразделением германского военного ведомства.

Это важно помнить, потому что позднейшая мифология часто изображает Pervitin как продукт специально разработанной нацистской программы создания «сверхсолдата».

Источники дают значительно более прозаичную картину.

Фармацевтическая компания разработала коммерчески перспективный препарат.

У него появился гражданский рынок.

Затем компания стремилась расширить этот рынок.

Вооруженные силы представляли собой гигантского потенциального покупателя.

В марте 1938 года Pervitin вышел на рынок; препарат быстро привлек внимание благодаря выраженному стимулирующему эффекту и активно рекламировался. Фармаколог Temmler Фриц Хаушильд в том же году опубликовал исследование его фармакологических свойств.

Дальнейшее развитие событий почти образцово показывает, как работает военно-промышленная инновация.

Сначала промышленность предлагает продукт.

Затем военный институт проверяет его.

После этого возникают инструкции.

Потом снабжение.

И наконец — практика, которая начинает жить собственной жизнью.

Военная медицина Вермахта
Германская армия входила в новую войну с серьезным интересом к физиологии человека.

Это не было исключительно следствием нацистской идеологии и не ограничивалось стимуляторами.

Массовая механизированная армия вообще нуждалась в исследовании физических возможностей военнослужащего.

Сколько способен идти человек?

Как действует холод?

Как влияет голод?

Какова производительность после длительной нагрузки?

Когда возникает критическое утомление?

Как поддерживать эффективность экипажей технически сложных машин?

Такие вопросы становились частью военной науки.

Особое место занимал Институт общей и военной физиологии Военно-медицинской академии в Берлине.

Именно здесь появляется одна из центральных фигур нашей истории.

Отто Фридрих Ранке.

Отто Ранке
Ранке был не торговцем Pervitin и не пропагандистом наркотической эйфории.

Он был физиологом.

И поэтому видел в препарате прежде всего инструмент воздействия на работоспособность.

В этом отношении его интерес был почти неизбежен.

Перед исследователем находилось вещество, которое обещало изменить одну из фундаментальных характеристик человека — способность продолжать деятельность после того, как нормальная сонливость должна была остановить ее.

Ранке начал исследовать воздействие Pervitin на лишенных сна военнослужащих еще до начала мировой войны. В последующих опытах сравнивались разные стимуляторы и кофеин, оценивались умственная и моторная работоспособность. При этом эксперименты довольно рано выявили не только стимулирующий эффект, но и проблемы: нарушения со стороны организма, неконтролируемое использование препарата самими испытуемыми и необходимость восстановительного сна.

Это чрезвычайно важная деталь.

Опасность Pervitin не была открыта спустя двадцать лет.

Часть рисков стала очевидной почти сразу.

И тем не менее препарат продолжил путь в армию.

Почему?

Потому что работал.

Военный вопрос поставлен правильно
Ранке интересовало не то, станет ли человек «сильнее».

Это слишком грубая постановка.

Гораздо важнее другое:

сохранит ли человек после лишения сна способность выполнять задачу?

Разница огромна.

Представим двух водителей.

Оба не спали ночь.

Первому дают возможность лечь.

Второму необходимо вести колонну.

В мирной медицине правильный ответ очевиден: второй тоже должен отдыхать.

В войне правильного ответа может не существовать.

Если колонна остановится, ее утром уничтожит авиация.

Если боеприпасы не будут доставлены, подразделение не сможет вести бой.

Если танковый экипаж заснет, противник уйдет.

Именно в таких ситуациях нормальная медицинская логика сталкивается с военной.

Иногда безопаснее для организма остановиться, но опаснее для солдата остановить операцию.

Pervitin оказался препаратом именно для этого пространства между двумя опасностями.

Первые испытания
Довоенные эксперименты Ранке не дали основания объявить Pervitin безусловно безопасным средством.

Наоборот, исследователь достаточно быстро понял одну фундаментальную вещь:

стимулятор не устраняет истощение.

Он может позволить некоторое время действовать поверх него.

Это отличие имеет огромное значение.

Если препарат действительно восстанавливал бы человека, его применение можно было бы повторять почти без ограничений.

Но если он только временно поддерживает деятельность, после окончания действия организм остается с накопленным долгом.

По существу, фармакология позволяла взять несколько часов в кредит.

Ранке, судя по исследованиям и последующим рекомендациям, понимал необходимость ограниченного использования и последующего сна. Исторический анализ сохранившихся материалов показывает, что он одновременно признавал полезность стимулятора в критических ситуациях и предупреждал о злоупотреблении и зависимости.

Это разрушает еще один популярный миф.

История Pervitin — не история врачей, которые ничего не знали об опасности.

Это более сложная история.

Врачи знали достаточно, чтобы опасаться препарата.

И одновременно достаточно, чтобы видеть его военную ценность.

Польша как полевой эксперимент
Настоящая война началась 1 сентября 1939 года.

И вместе с ней лабораторная проблема усталости превратилась в практическую.

Моторизованные соединения двигались быстро.

Водители проводили за рулем много часов.

Офицеры работали в режиме, для которого обычный распорядок мирного времени больше не существовал.

В предвоенные месяцы Ранке распространял Pervitin среди медицинских офицеров моторизованных частей для оценки его действия против усталости. После Польской кампании он собирал мнения врачей, использовавших препарат. Отзывы в значительной степени были положительными: особенно отмечалась возможность поддерживать бодрствование у изнуренных водителей, мотоциклистов, офицеров и других военнослужащих. Одновременно сам Ранке указывал на слабость контролируемых данных и опасность злоупотребления.

Именно здесь произошло самое важное.

Препарат прошел психологическую границу.

До Польши существовал вопрос:

«Может ли это пригодиться армии?»

После Польши возникло убеждение:

«Это уже пригодилось».

Для любого военного нововведения это решающий момент.

Боевой опыт почти всегда сильнее лабораторной осторожности.

Если офицер говорит, что таблетка позволила ему довести колонну до места назначения, этот рассказ обладает большей убеждающей силой, чем таблица возможных побочных эффектов.

Особенно для командира.

Фармакологическое преимущество ощущается немедленно
У Pervitin было качество, делавшее его исключительно удобным для распространения снизу вверх.

Его эффект не требовал сложной статистики.

Командир мог сам принять таблетку.

Врач мог сам принять таблетку.

Водитель мог сам принять таблетку.

Если сонливость уменьшалась, возникало непосредственное субъективное доказательство эффективности.

Это принципиально отличает психостимулятор от многих других медицинских технологий.

Полевой врач не может лично убедиться, что вакцина спасла его от заболевания.

Но он способен лично почувствовать, что Pervitin позволил ему не заснуть.

Так препарат получал армию не только через приказ.

Он получал ее через опыт пользователей.

А это гораздо сильнее.

Проблема командования
Одновременно появилось противоречие между медицинской и командной точками зрения.

Для военного врача стимулятор должен применяться редко.

Для командира именно чрезвычайная ситуация часто становится нормой.

«Только в исключительных случаях» звучит разумно в медицинской инструкции.

Но наступательная операция может состоять из последовательности исключительных случаев.

Сегодня нужно продолжить марш.

Завтра — развить прорыв.

Послезавтра — выйти к переправе раньше противника.

Следующей ночью — не дать противнику оторваться.

Так чрезвычайное применение постепенно способно становиться систематическим.

Военный препарат живет не только по фармакологическим правилам.

Он живет внутри оперативной логики.

А оперативная логика говорит:

если остановка дает противнику время, не останавливайся.

1940 год
К весне 1940 года германское военно-медицинское руководство уже не могло относиться к Pervitin только как к гражданскому лекарству.

17 апреля 1940 года появилась специальная инструкция для санитарного офицера по применению средства Pervitin, а вместе с ней — памятка о средствах преодоления усталости. Эти документы сегодня находятся в фонде санитарной инспекции германской армии в Bundesarchiv. В том же комплексе сохранились переписка Ранке с Temmler, отчеты войсковых врачей и статистика выдачи Pervitin и другого стимулятора армейским и авиационным структурам.

Это момент, когда можно достаточно уверенно говорить о рождении институциональной фармакологической войны.

Не потому, что впервые была проглочена таблетка.

А потому, что вокруг таблетки появилась система.

Исследователь.

Военный врач.

Инструкция.

Медицинский склад.

Статистика выдачи.

Отчет о применении.

Командир.

Промышленный производитель.

Соединившись, эти элементы превращают лекарство в военный ресурс.

От упаковки к системе снабжения
Представим путь Pervitin.

Сначала химическое вещество существует в лаборатории.

Затем Temmler делает из него стандартизированный фармацевтический продукт.

Военная физиология исследует его.

Медицинское руководство определяет допустимые ситуации применения.

Препарат поступает в систему снабжения.

Врач получает его вместе с инструкцией.

Командир узнает, что существует возможность временно поддержать бодрствование людей.

Человек принимает препарат.

После операции формируется отчет.

Отчет возвращается в медицинскую систему.

Так создается цикл.

Исследование — производство — снабжение — применение — обратная связь — новая инструкция.

Это уже ничем принципиально не отличается от внедрения другого вида военной технологии.

Кроме одного.

Объектом воздействия становится сам военнослужащий.

Человек как элемент машины
Именно это делает историю Pervitin особенно современной.

Индустриальная армия постепенно начинает рассматривать человека как часть сложной системы.

У танка есть расход топлива.

У двигателя — температурный режим.

У радиостанции — дальность.

У человека — сон.

Если один элемент системы ограничивает общую производительность, возникает инженерное желание воздействовать именно на этот элемент.

В этом смысле Pervitin является логичным продуктом эпохи рационализации.

Военная система обнаружила ограничение и попыталась его технологически обойти.

Проблема только в том, что человек — не двигатель.

Если увеличить давление наддува двигателя выше расчетного, он износится быстрее.

Если химически увеличить продолжительность бодрствования человека, возникает сходная логика.

Можно получить дополнительную производительность.

Но износ никуда не исчезает.

Рождение новой военной категории
Самым значительным результатом работы Ранке и германской военной медицины было поэтому не внедрение конкретной таблетки.

Гораздо важнее произошло изменение мышления.

Бодрствование стало величиной, которой можно управлять.

До этого существовали традиционные средства борьбы с усталостью:

кофе;

чай;

табак;

отдых;

смена людей;

дисциплина;

волевое усилие.

Теперь появилась возможность химически вмешаться в саму физиологию сонливости.

Командующий получал новый вопрос.

Не только:

«Сколько часов мои люди смогут двигаться?»

Но и:

«Можно ли заставить их двигаться дольше?»

Этот вопрос чрезвычайно опасен.

Потому что как только ответ становится положительным, естественный физиологический предел перестает восприниматься как предел.

Он начинает восприниматься как техническая проблема.

Не супероружие
Нам необходимо снова установить границу.

Ни Ранке, ни Temmler не изобрели блицкриг.

Pervitin не создал германские танковые дивизии.

Не дал им радиостанции.

Не разработал оперативный план.

Не научил командиров действовать самостоятельно.

Не обеспечил взаимодействие авиации и сухопутных войск.

Не исправил дороги.

Не увеличил мощность двигателя.

Поэтому говорить, что Германия победила своих противников благодаря метамфетамину, исторически бессодержательно.

Но столь же бессодержательно утверждать, что раз Pervitin не создал германскую военную систему, то он не имел значения.

Правильный вопрос другой.

Что происходит, если хорошо организованная система получает возможность работать на несколько часов дольше?

Именно здесь проявляется принцип усилителя.

Психостимулятор особенно ценен не для слабой армии.

Он особенно ценен для армии, уже умеющей превращать время в оперативное преимущество.

Если подразделение не знает, куда идти, дополнительное бодрствование бессмысленно.

Если знает — несколько часов могут иметь ценность.

Если командир не способен принять решение, стимулятор не создаст у него военного таланта.

Если способен — препарат потенциально позволит ему продолжать принимать решения в тот момент, когда без него он уже должен был бы спать.

Если колонне не хватает топлива, бодрствование водителей бесполезно.

Если топливо есть — человеческая усталость может стать последним оставшимся ограничением.

Это и есть место Pervitin в системе войны.

Фармакология темпа
Весной 1940 года Германия подошла к Французской кампании с армией, в которой Pervitin уже существовал не только в частных аптечках отдельных военнослужащих, но и в официальном медицинском пространстве. Архивные фонды фиксируют инструкции, отчеты о применении в моторизованных частях и статистику выдачи препарата. Позднейшие германские военно-медицинские исследования прямо характеризуют эту историю как раннюю форму химического повышения работоспособности, одновременно подчеркивая существование ограничений, предупреждений и попыток контролировать злоупотребление.

Именно поэтому следующая глава нашей истории должна начинаться не с таблетки.

Она должна начинаться с карты Франции.

Потому что только операция способна показать истинную стоимость дополнительного бодрствования.

Лаборатория могла ответить на вопрос, способен ли препарат уменьшить сонливость.

Польша показала, что военнослужащие считают этот эффект полезным.

Но в мае 1940 года возник гораздо более крупный эксперимент.

Что произойдет, если армия, строящая свою стратегию на скорости, внезапности и непрерывности движения, получит фармакологическое средство, способное временно отодвигать сон?

Миллионы таблеток сами по себе ничего не доказывают.

Но впервые в истории крупной механизированной войны человеческий сон оказался не просто естественным условием.

Он стал переменной, которую пытались сознательно изменить.

И с этого момента война против сна перестала быть метафорой.

******

Часть II. Химический компонент блицкрига
Глава 4. Польша, 1939
В сентябре 1939 года Германия проверяла в Польше не только танки, авиацию и новую систему управления войсками.

Она проверяла человека.

Сможет ли экипаж выдержать темп машины?

Сможет ли водитель продолжать движение после ночи без сна?

Сможет ли офицер управлять подразделением после многочасового марша?

Сможет ли штаб работать столько, сколько требует операция, а не столько, сколько позволяет физиология?

И наконец:

можно ли временно устранить усталость фармакологически?

Ответы на эти вопросы германская армия начала получать почти одновременно с первыми выстрелами мировой войны.

Первая война нового темпа
1 сентября 1939 года Вермахт вторгся в Польшу.

Польская кампания традиционно воспринимается как первое практическое воплощение блицкрига. Это удобно, но исторически не вполне точно.

Германская армия еще только училась использовать новые возможности механизированной войны. Многие соединения оставались немоторизованными. Значительную часть перевозок по-прежнему обеспечивала конная тяга. Танковые формирования существовали рядом с традиционной пехотной массой армии.

Карл-Хайнц Фризер специально предостерегал от ретроспективного превращения Польской кампании в заранее разработанную доктрину «блицкрига». То, что позднее стало восприниматься как единая система молниеносной войны, в 1939 году еще находилось в процессе становления.

Но именно поэтому Польша представляет для нашей темы особый интерес.

Это была лаборатория.

Не только тактическая.

Физиологическая.

Впервые крупные германские моторизованные части столкнулись с проблемой, которая в мирных учениях могла казаться второстепенной.

Машина могла двигаться дальше, чем человек был способен бодрствовать.

Операция не знает ночи
Традиционный марш обладает естественной структурой.

Утром подразделение выступает.

Днем движется.

Вечером останавливается.

Люди едят.

Техника обслуживается.

Наступает ночь.

Армия восстанавливается.

Моторизованная война разрушала эту последовательность.

Если противник отходил, остановка вечером означала, что ему дарили несколько часов.

За это время он мог оторваться.

Занять новый рубеж.

Взорвать мост.

Подтянуть артиллерию.

Организовать противотанковую оборону.

Получить резервы.

Поэтому сама логика маневренной операции заставляла наступающего требовать от войск продолжения движения.

Еще двадцать километров.

Еще один перекресток.

Еще один мост.

Еще один населенный пункт.

А затем оказывалось, что рассвет уже близко.

Темп операции вступал в конфликт с распорядком человеческого организма.

Для танковой и моторизованной части это противоречие было особенно острым.

Танк нельзя отправить вперед без экипажа.

Автомобиль нельзя заставить самостоятельно доставить горючее.

Мотоциклист-разведчик не может продолжать движение после того, как его внимание начинает проваливаться в сон.

Получался новый тип оперативного ограничения:

техника еще может, а человек уже не может.

И германская военная медицина вошла в Польскую кампанию, уже имея средство, которое потенциально позволяло это ограничение временно отодвинуть.

Pervitin едет на войну
Еще до нападения на Польшу Отто Ранке занимался испытаниями Pervitin как средства борьбы с утомлением.

С мая по август 1939 года он передавал препарат медицинским офицерам моторизованных подразделений для полевых испытаний. После Польской кампании Ранке опрашивал врачей, вернувшихся с фронта. Согласно позднейшему медицинско-историческому исследованию, они сообщали о применении препарата как самими врачами, так и изнуренными офицерами и солдатами во время быстрых продолжительных продвижений. Особенно привлекала возможность поддерживать бодрствование у водителей и мотоциклистов.

Это еще не была система весны 1940 года.

Не было знаменитого многомиллионного потока таблеток.

Не существовало той степени институционализации, которая появится перед кампанией на Западе.

Поэтому правильнее говорить не о «метамфетаминовой Польской кампании», а о первом крупном полевом испытании военного применения Pervitin.

Но именно его результаты имели значение.

Лаборатория могла измерять внимание.

Война отвечала на другой вопрос:

доехал ли водитель?

Военная медицина сталкивается с необычной доказательностью
Здесь возникла методологическая проблема, которая будет сопровождать историю боевых психостимуляторов постоянно.

Полевые свидетельства чрезвычайно убедительны психологически и одновременно очень слабы научно.

Представим врача моторизованной части.

Перед ним находится водитель, который почти засыпает.

Ему дают стимулятор.

Через некоторое время водитель сообщает, что чувствует себя значительно лучше.

Он продолжает движение.

Доезжает.

Для врача вывод кажется очевидным:

препарат сработал.

Но научный исследователь должен задать значительно больше вопросов.

А доехал бы этот водитель без препарата?

Не изменилось ли его состояние благодаря отдыху?

Насколько улучшилась реальная скорость реакции?

Не выросла ли одновременно склонность к рискованному поведению?

Не стал ли человек субъективно чувствовать себя лучше при объективно остающемся снижении качества сложных когнитивных действий?

И наконец:

что произойдет через несколько часов?

Ранке прекрасно видел эту проблему. После Польской кампании он отмечал недостаточность контролируемых данных и одновременно предупреждал о возможности злоупотребления и зависимости. Уже осенью 1939 года он выступал за усиление контроля над препаратом.

Но перед армией стоял не научный, а практический вопрос.

Если средство помогает человеку не заснуть в критический момент, насколько необходимо доказать его эффективность прежде, чем начать использовать?

Во время войны стандарт доказательства неизбежно меняется.

Таблетка и авария
Особый интерес военных врачей к водителям был закономерен.

Моторизация создала новую массовую военную профессию.

До XX века армейская логистика в значительной степени двигалась со скоростью животного и человека.

Теперь появился автомобиль.

Он резко увеличил дальность и скорость перевозок.

Но одновременно создал зависимость от оператора, для которого длительное бодрствование было опасным.

Заснувший пехотинец останавливается.

Заснувший водитель продолжает двигаться.

Именно поэтому даже небольшое улучшение способности бороться с сонливостью могло восприниматься как средство спасения людей и техники.

Полевые сообщения из Польши, которые позднее изучались Ранке и его коллегами, были преимущественно благоприятными именно в отношении борьбы с истощением при длительных маршах. При этом в тех же материалах уже появлялось беспокойство по поводу неправильного использования препарата.

Так возникло одно из главных противоречий всей истории Pervitin:

чем очевиднее была его краткосрочная полезность, тем сильнее становилось искушение применять его чаще, чем считали допустимым сами физиологи.

Польша меняет значение усталости
Польская кампания имела еще одно последствие.

Она показала, что усталость должна рассматриваться не только как проблема отдельного солдата.

Она могла быть проблемой подразделения.

Если устал один водитель — это медицинский случай.

Если одновременно утомлены водители всей колонны — это оперативная проблема.

Если не спал один штабной офицер — это личное состояние.

Если вторые сутки работает весь командный пункт — меняется качество управления соединением.

Таким образом, между физиологией отдельного человека и результатом операции появляется промежуточный уровень:

коллективная усталость военной системы.

Это чрезвычайно важное понятие.

Ведь армия практически никогда не устает равномерно.

Пехота может отдыхать, пока штаб работает.

Штаб получает несколько часов сна, пока водительская колонна идет ночью.

Летчики возвращаются с задания, а технический состав только начинает подготовку машин к следующему вылету.

Следовательно, в каждый момент существует группа людей, чье бодрствование критически необходимо для продолжения операции.

Именно эта группа представляет собой идеальную цель для фармакологического воздействия.

Не вся армия.

Узкие места армии.

Первое важное открытие
Pervitin позволял военным медикам подойти к усталости почти инженерно.

Раньше существовало два основных решения.

Первое — остановить деятельность.

Второе — заменить человека.

Но что делать, если заменить некем?

Водителя можно сменить только другим водителем.

Летчика — другим подготовленным летчиком.

Командира роты нельзя заменить первым свободным человеком.

Штабного офицера, знающего обстановку, нельзя мгновенно заменить отдохнувшим коллегой, который этой обстановки не знает.

Фармакология предлагала третий вариант:

временно продлить функционирование того же специалиста.

Это качество имело особенно большую ценность именно в механизированной армии, где квалифицированный человек управлял гораздо более дорогим и мощным техническим средством.

В этом смысле таблетка могла стоить несравнимо меньше того ресурса, продолжительность работы которого она увеличивала.

Она поддерживала не только человека.

Она поддерживала танк, грузовик, радиостанцию, самолет или штаб, функционально соединенные с этим человеком.

Военный восторг и медицинская осторожность
После Польши в германской системе возникло характерное расхождение.

Войска увидели полезное средство.

Физиологи увидели полезное и опасное средство.

Разница принципиальна.

Командиру интересен результат сегодняшней ночи.

Врачу — состояние человека завтра.

Физиологу — еще и последствия повторного применения.

Пока эти временные горизонты совпадают, конфликта нет.

Но если подразделению необходимо действовать третью ночь подряд, они расходятся.

Командир может считать применение стимулятора оправданным.

Врач — уже опасным.

И именно война обычно обладает способностью расширять определение «исключительного случая».

Все очень просто.

Если Pervitin можно дать человеку, когда от этого зависит спасение его жизни, то можно ли дать препарат, когда от этого зависит спасение пяти человек?

А взвода?

А роты?

А успех атаки?

А своевременность прибытия колонны?

На каком уровне заканчивается медицина и начинается оперативное решение?

Германская армия никогда не найдет идеального ответа.

Но после Польши вопрос уже невозможно было игнорировать.

Какой урок вынесли немцы
Главным результатом Польской кампании стало не доказательство того, что Pervitin способен «выигрывать войны».

Никакого такого доказательства не существовало.

Польша продемонстрировала более узкую и именно поэтому более ценную вещь:

стимулятор можно использовать в реальной военной обстановке для временного поддержания деятельности людей, испытывающих выраженную усталость.

Этого оказалось достаточно.

Весной 1940 года Германия готовилась к гораздо более рискованной операции.

Там время имело еще большую цену.

План требовал проведения крупных моторизованных сил через Арденны, быстрого выхода к Маасу, преодоления реки и последующего глубокого продвижения на запад.

Основная сила такого замысла заключалась не просто в танках.

Она заключалась в том, что союзники должны были понять происходящее слишком поздно.

В такой операции остановка на ночь становилась не отдыхом.

Она могла стать подарком противнику.

Поэтому опыт Польши был прочитан германской военной медициной в совершенно определенном контексте.

Перед Францией проблема звучала уже не так:

«Помогает ли Pervitin усталому человеку?»

Она звучала иначе:

«Можно ли заранее встроить фармакологическое подавление сонливости в операцию, успех которой зависит от непрерывности движения?»

Именно после постановки этого вопроса количество таблеток начинает исчисляться не тысячами.

А миллионами.

Глава 5. Тридцать пять миллионов таблеток
Есть числа, которые начинают жить собственной исторической жизнью.

Одно из них — 35 миллионов.

Эту цифру снова и снова повторяют книги, статьи, документальные фильмы и рассказы о «наркотическом блицкриге».

Тридцать пять миллионов таблеток Pervitin.

Иногда — за несколько недель.

Иногда — перед вторжением во Францию.

Иногда — якобы выданных непосредственно танковым войскам.

Число настолько велико, что начинает работать как самостоятельный аргумент.

Тридцать пять миллионов таблеток — значит, Вермахт был «армией на метамфетамине».

Но статистика требует значительно более аккуратного обращения.

Иначе число, которое должно помогать понять историю, превращается в инструмент мифологии.

Весна 1940 года
10 мая 1940 года германское наступление на Западе должно было решить задачу, значительно более сложную, чем Польская кампания.

Перед Германией находились вооруженные силы Франции, Великобритании, Бельгии и Нидерландов.

На бумаге германское превосходство вовсе не выглядело подавляющим.

Более того, сама операция несла огромный риск.

Главный удар моторизованных сил направлялся через Арденны. Следовало быстро преодолеть сложную дорожную сеть, выйти к Маасу, создать плацдармы, перебросить через реку танковые части и затем продолжить наступление, пока союзное командование не успело перестроить фронт.

Современная германская военно-историческая оценка кампании подчеркивает именно соединение оперативного замысла, концентрации танковых соединений и высокой скорости продвижения; успех не был следствием некой заранее законченной «доктрины блицкрига», а возник из конкретного сочетания решений, инициативы командиров и ошибок противника.

Именно поэтому проблема времени приобрела исключительное значение.

Противник должен был опоздать.

Не обязательно на неделю.

Иногда на сутки.

Иногда на несколько часов.

17 апреля
За несколько недель до наступления произошло событие, имеющее для нашей темы ключевое значение.

17 апреля 1940 года появилась специальная документация по применению Pervitin как средства борьбы со сном и усталостью. В архивном фонде санитарной инспекции Вермахта сохранились «Anweisung f;r den Sanit;tsoffizier ;ber das Weckmittel Pervitin» — инструкция санитарному офицеру по стимулирующему средству Pervitin — и отдельная памятка о средствах преодоления усталости. В том же фонде находятся переписка Ранке с Temmler, отчеты войсковых врачей и статистика поставок Pervitin и Isophan армии и Люфтваффе за 1940 год.

Вот здесь проходит важнейшая граница.

Pervitin больше нельзя описывать исключительно как препарат, которым отдельные военнослужащие пользовались по собственной инициативе.

Появляется нормативная инфраструктура.

Средство получает официальное место внутри военно-медицинской системы.

Но даже теперь неверно представлять происходящее как приказ «выдать каждому солдату наркотик».

Система была сложнее.

От врача к командиру
Военная медицина стремилась удержать Pervitin в категории специального средства.

В этом заключалась логика Ранке.

Стимулятор не должен был заменять нормальный сон.

Не должен был приниматься рутинно.

Его следовало использовать в ситуациях выраженного истощения, когда военная необходимость не позволяла человеку прекратить деятельность.

В начале 1940 года после дополнительного сбора отзывов врачей, участвовавших в Польской кампании, Pervitin был официально принят в армейскую медицинскую систему с акцентом на контролируемое применение. Историко-медицинский обзор описывает включение препарата в медицинское имущество частей и одновременно подчеркивает, что Ранке настаивал на врачебном контроле и исключительных ситуациях.

Это показывает фундаментальное противоречие.

Медицина хотела контролировать таблетку. Операция хотела контролировать время.

И как только эти две задачи сталкивались, преимущество обычно получала операция.

Представим командира моторизованного соединения.

Ему не интересна фармакологическая дискуссия сама по себе.

Его интересует конкретный вопрос:

может ли колонна пройти ночью?

Если военный врач отвечает:

«Может, но это средство предназначено только для чрезвычайных случаев»,

командир почти неизбежно спрашивает:

«А нынешняя операция — разве не чрезвычайный случай?»

В мае 1940 года ответ был очевиден.

Тридцать пять миллионов
Теперь вернемся к знаменитому числу.

Историк Петер Штайнкамп, на которого ссылается исследование Яна Хаверкампа, приводит данные, согласно которым с апреля по июль 1940 года армии и Люфтваффе было поставлено более 35 миллионов таблеток Pervitin и Isophan. Архив Bundesarchiv независимо подтверждает существование статистики выдачи обоих препаратов армии и военно-воздушным силам в этот период, хотя каталог сам по себе не приводит итоговую цифру.

Здесь необходимо остановиться.

Потому что популярная формула «35 миллионов таблеток Pervitin для блицкрига» уже содержит несколько упрощений.

Во-первых, речь в указанной оценке идет не только о Pervitin, но и об Isophan.

Во-вторых, поставки предназначались не исключительно танковым войскам.

В-третьих, поставленная таблетка не равна принятой таблетке.

В-четвертых, невозможно автоматически перенести общий объем снабжения на конкретный день операции, подразделение или военнослужащего.

Наконец, в медицинской литературе встречается и другая статистическая формулировка: около 30 миллионов таблеток именно Pervitin, выданных военными медицинскими складами с апреля по декабрь 1940 года.

Это не причина отказаться от цифр.

Наоборот.

Это причина обращаться с ними профессионально.

Что доказывают миллионы
35 миллионов таблеток доказывают прежде всего масштаб институционального интереса.

Такое количество невозможно объяснить несколькими эксцентричными генералами.

Невозможно объяснить личными пристрастиями солдат.

Невозможно объяснить случайным гражданским потреблением.

Перед нами промышленное производство, военная закупка, складирование, распределение и медицинская логистика.

То есть система.

И именно это главное.

Чтобы несколько миллионов единиц препарата оказались в распоряжении вооруженных сил, необходимо пройти цепочку:

производитель;

военная закупка;

центральные медицинские склады;

распределение;

полевые медицинские структуры;

часть;

врач или иной ответственный;

военнослужащий.

На каждом этапе кто-то должен был считать этот ресурс полезным.

Следовательно, статистика поставок говорит не просто о таблетках.

Она говорит о доверии военной организации к определенной технологии поддержания работоспособности.

Что миллионы не доказывают
Но теперь обратная сторона.

35 миллионов не означают, что 35 миллионов раз применение дало положительный военный результат.

Мы не знаем этого.

Они не означают, что каждый немецкий танкист во Франции принимал Pervitin.

Не означают, что каждый ночной марш совершался под стимулятором.

Не означают, что без препарата германское наступление остановилось бы.

И тем более не означают, что значение Pervitin можно вычислить простым делением количества таблеток на количество солдат.

Это одна из главных методологических ошибок популярной истории психостимуляторов.

Количество препарата превращают в показатель боевой эффективности.

Но связь между ними не линейна.

Представим миллион таблеток на складе.

Военного эффекта — ноль.

Представим одну таблетку у водителя, который должен немедленно доставить приказ в критический момент.

Потенциальный военный эффект может быть непропорционально большим.

Следовательно, нас должно интересовать не только сколько, но и кому, когда и зачем.

Фармакологическая логистика
Любое оружие приобретает значение только после доставки к месту применения.

Со стимулятором то же самое.

Но его логистика имеет особенность.

Боеприпас можно распределять по типам оружия.

Артиллерийский снаряд идет артиллерии.

Авиационная бомба — авиации.

Танковый боеприпас — танковым частям.

Pervitin функционально универсален.

Его потенциально может использовать почти любой военнослужащий.

Поэтому системе необходимо решать значительно более сложную задачу приоритизации.

Кому он нужнее?

Пехотинцу после марша?

Водителю?

Командиру?

Связисту?

Разведчику?

Врачу?

Человеку, которому предстоит еще одна ночь без сна?

Именно поэтому передача стимулятора через медицинскую службу имела рациональный смысл.

Врач должен был выступать своего рода регулятором дефицитного ресурса.

Но реальная война постоянно разрушает идеальные системы распределения.

Чем выше спрос, тем труднее контроль.

Водители
Если попытаться определить специальность, для которой Pervitin имел наиболее очевидную непосредственную ценность, одним из первых кандидатов будут водители.

Не потому, что они сражались лучше остальных.

А потому, что сон за рулем несовместим с движением.

Моторизованная операция чрезвычайно чувствительна к усталости водителей.

Танки требуют горючего.

Горючее приезжает на автомобилях.

Пехота требует боеприпасов.

Боеприпасы приезжают на автомобилях.

Штаб меняет местоположение.

Средства связи, карты и персонал перевозятся автомобилями.

Раненых необходимо эвакуировать.

Снова автомобиль.

Моторизация создала не просто боевую скорость.

Она создала гигантскую зависимость армии от способности людей вести машины час за часом.

Поэтому исторические отчеты о применении Pervitin постоянно возвращают нас к теме водительского утомления. Положительные сообщения после Польской кампании также особенно подчеркивали его значение для изнуренных водителей и мотоциклистов.

Танковые экипажи
Танк создает еще более сложную проблему.

Экипаж не просто перемещает машину.

Он должен одновременно ориентироваться, поддерживать связь, наблюдать, искать цели, принимать решения и вести бой.

Утомленный танкист — это не только человек, которому хочется спать.

Это ухудшение всей системы «экипаж — машина».

Даже если механика танка совершенно исправна.

И здесь стимулятор имеет двойственный эффект.

С одной стороны, поддержание бодрствования очевидно ценно.

С другой — чувство бодрости еще не означает полного сохранения сложных когнитивных функций.

Это особенно важно для командира танка, которому приходится одновременно принимать большое количество информации.

Следовательно, Pervitin мог уменьшать один фактор риска — сонливость — и одновременно не устранять другие последствия длительного недосыпания.

Эту разницу легко не заметить человеку, субъективно почувствовавшему прилив сил.

Штабы
Но, возможно, наиболее недооцененный потребитель стимуляторов — штаб.

Образ Pervitin почти всегда связан с танкистом.

Это визуально удобно.

Танк.

Таблетка.

Скорость.

Однако несколько дополнительно работающих часов штабного офицера потенциально способны влиять на значительно большее количество людей, чем несколько дополнительных часов одного танкиста.

Штаб — мультипликатор.

Если офицер поддерживает связь между корпусом и дивизиями, через его деятельность проходит информация, касающаяся тысяч военнослужащих.

Если начальник оперативного отдела способен продолжить работу в критическую ночь, воздействие распространяется не на одного человека.

Оно распространяется на систему решений.

Именно поэтому понятие «фармакологический усилитель» необходимо понимать шире простой физической выносливости.

Речь идет о продолжительности функционирования узлов управления.

Люфтваффе: важная оговорка
При этом и здесь нельзя рисовать картину абсолютного единства.

То, что Pervitin и Isophan поставлялись в том числе Люфтваффе, не означает, что военно-медицинское руководство авиации безоговорочно поддерживало их регулярное использование летчиками.

Историко-медицинский обзор показывает более сложную картину: авиационная медицина опасалась последствий стимулятора и необходимости длительного восстановительного сна; существовали альтернативные кофеинсодержащие средства, хотя Pervitin находил применение в отдельных ситуациях и присутствовал в аварийном оснащении.

Это чрезвычайно полезная поправка к мифу.

Никакого единого приказа «наркотизировать Вермахт» не существовало.

Разные структуры оценивали препарат по-разному.

Разные врачи имели разные представления о риске.

Практика отличалась от инструкций.

И сама армия находилась в процессе изучения нового средства прямо во время войны.

Боевой препарат как компромисс
Поэтому Pervitin весной 1940 года правильнее всего определить как военно-медицинский компромисс.

Все стороны понимали, что сон лучше стимулятора.

Но сон не всегда был доступен.

Все понимали, что отдых лучше химического подавления усталости.

Но остановка могла сорвать задачу.

Все понимали, что злоупотребление опасно.

Но слишком жесткий запрет лишал армию инструмента, который мог оказаться полезным именно в наиболее критический момент.

В итоге возникала логика:

не вместо сна;

не постоянно;

не для каждого;

но тогда, когда цена прекращения деятельности выше предполагаемой медицинской цены продолжения.

Это и есть военная фармакология в чистом виде.

Не поиск здоровья.

Управление рисками ради выполнения задачи.

Тридцать пять миллионов часов?
Здесь появляется соблазн сделать следующий шаг.

Если существует 35 миллионов таблеток, сколько дополнительных часов войны они дали Вермахту?

Такой расчет был бы эффектным.

И практически бессмысленным.

Действие стимулятора зависит от множества факторов.

От состояния человека.

От предшествующего сна.

От нагрузки.

От повторного употребления.

От индивидуальной реакции.

Кроме того, один дополнительный час разных военнослужащих имеет различную военную ценность.

Час отдыхающего пехотинца и час начальника штаба корпуса в момент прорыва — не эквивалентны.

Поэтому невозможно преобразовать количество препарата в единый «фармакологический резерв времени».

Но можно сформулировать принцип.

Если хотя бы часть многомиллионного объема поставок использовалась именно в периоды длительных маршей и непрерывной работы, германская армия получила ресурс, которого ее противник не мог непосредственно увидеть.

На карте существовали танковые дивизии.

За картой существовал еще один параметр:

сколько часов экипажи и штабы этих дивизий способны продолжать движение до остановки.

Вот где нужно искать значение Pervitin.

Не в миллионах таблеток.

В сокращенных паузах.

Перед началом
10 мая 1940 года немецкие войска перешли в наступление. Bundeswehr сегодня характеризует «Fall Gelb» как высокодинамичную операцию, в которой концентрация танковых соединений на оперативном уровне и стремительное продвижение через Арденны позволили отсечь значительную часть союзных сил, выдвинувшихся в Бельгию.

В этот момент закончился период подготовки.

Таблетка покинула склад.

Инструкция покинула кабинет.

Начался эксперимент, который уже невозможно было провести в лаборатории.

Германия собиралась проверить, сколько времени может выиграть армия, если ночь перестает автоматически означать остановку.

Глава 6. Франция. Война, которая не спала
Главная сила германского наступления в мае 1940 года заключалась не в том, что немецкие танки двигались быстрее французских.

Некоторые французские машины по вооружению и броневой защите превосходили значительную часть немецких.

Не заключалась она и в мистической непобедимости Вермахта.

Через несколько лет те же вооруженные силы будут терпеть катастрофические поражения.

Весной 1940 года Германия победила прежде всего в соревновании систем управления временем.

Она создавала ситуацию.

Противник осознавал ее.

Готовил ответ.

Но к моменту, когда ответ начинал реализовываться, ситуация уже становилась другой.

И если мы хотим понять возможную роль Pervitin, именно здесь необходимо искать его место.

Не вместо танка.

Не вместо радио.

Не вместо командира.

Между одним решением и следующим.

Арденны
Замысел германского наступления основывался на рискованной концентрации значительной части мобильных сил в направлении, которое союзное командование считало менее вероятным для главного удара.

Арденны представляли проблему не потому, что танк физически не мог там проехать.

Проблема заключалась в пропускной способности дорог.

Огромная масса людей, грузовиков, танков, мотоциклов, тягачей, штабных автомобилей и снабжения должна была пройти через ограниченную дорожную сеть.

Возникала гигантская транспортная система.

А любая транспортная система имеет одну фундаментальную характеристику:

поток.

Пока колонна движется — замысел развивается.

Если поток останавливается, возникает пробка.

Если пробка становится достаточно большой, танковая группа превращается в прекрасную цель для авиации.

Карл-Хайнц Фризер в своем фундаментальном исследовании Французской кампании уделяет особое внимание именно временной и транспортной проблеме продвижения германских сил через Арденны: план создавал опаснейшее скопление войск на ограниченной дорожной сети, и успех зависел от способности быстро провести через нее ударную группировку.

Это идеальная среда для появления человеческого ограничения.

Потому что колонна не может сама принять решение продолжать движение.

За рулем сидит человек.

Колонна
Представим германскую колонну в Арденнах не с высоты штабной карты.

С уровня водительского сиденья.

Впереди — машина.

Сзади — машина.

Пыль.

Шум двигателя.

Запах топлива.

Периодические остановки.

Снова движение.

Перекресток.

Регулировщик.

Темнота.

Фары ограничены.

Нужно следить за дистанцией.

Не отстать.

Не столкнуться.

Не пропустить поворот.

Не заблокировать дорогу.

Пройти еще несколько километров.

Человек не ведет героическую атаку.

Он просто не должен заснуть.

Но от тысяч таких «просто» зависит выполнение оперативного плана.

Мы привыкли представлять войну через эпизоды непосредственного боя.

Однако победа в маневренной операции часто создается значительно раньше.

Она создается человеком, который ночью довел машину до нужного места.

Именно здесь Pervitin мог обладать максимальной практической ценностью при минимальной видимости.

Никакой яркой сцены.

Никакого «сверхсолдата».

Просто еще несколько часов движения.

Ночь становится дорогой
Представим разницу между двумя армиями.

Обе способны днем пройти одинаковое расстояние.

Но первая после наступления темноты вынуждена дать основной части водителей отдых.

Вторая обладает возможностью при необходимости продлить движение части колонн.

Преимущество возникает не в скорости.

Оно возникает во времени использования скорости.

Это разные понятия.

Автомобиль, способный двигаться со скоростью сорок километров в час двенадцать часов, и такой же автомобиль, движущийся шестнадцать часов, имеют одинаковую техническую скорость.

Но разный суточный потенциал перемещения.

То же относится к танку.

Именно поэтому психостимулятор представляет особый интерес в контексте блицкрига.

Он не увеличивает скорость машины.

Он способен увеличивать продолжительность окна, в течение которого человек может этой скоростью пользоваться.

Маас
К 12–13 мая передовые германские формирования вышли к Маасу.

Теперь начинался самый опасный момент операции.

До этого можно было говорить о быстром марше.

После переправы речь шла уже о создании оперативного прорыва.

Союзному командованию требовалось время, чтобы понять направление главного удара, подтянуть резервы и организовать контрудар.

Германской стороне требовалось сделать так, чтобы этого времени не появилось.

Вот почему форсирование Мааса нельзя рассматривать изолированно.

Само по себе создание плацдарма еще не решает кампанию.

Решение возникает только тогда, когда через плацдарм быстро проходит достаточно сил и они продолжают движение раньше, чем противник восстановит фронт.

Иными словами, в центре операции снова оказывается время.

Не территория.

Сначала — время.

Территория становится следствием.

После прорыва
Здесь проявилось характерное свойство германской командной культуры.

Передовые командиры часто стремились использовать успех быстрее, чем более высокие штабы считали безопасным.

Это создавало огромные риски.

Фланги растягивались.

Связь с частью собственных подразделений нарушалась.

Снабжение отставало.

Иногда высокое командование пыталось сдерживать наступающие танковые части именно потому, что продвижение начинало казаться чрезмерно быстрым.

Современная германская военная история приводит 7-ю танковую дивизию Роммеля как пример формирования, темп которого временами создавал проблемы уже для собственной системы управления: передовые танковые элементы уходили настолько далеко, что связь с немоторизованными частями дивизии и вышестоящим командованием периодически нарушалась.

Это очень важное обстоятельство для нашей гипотезы.

Психостимулятор не устраняет трение войны.

Иногда он способен его усиливать.

Если человеческая усталость прежде заставляла колонну остановиться, такая остановка одновременно давала возможность подтянуть снабжение и восстановить связь.

Если фармакология позволяет передовым частям двигаться дольше, они могут не только быстрее преследовать противника.

Они могут быстрее оторваться от собственного тыла.

Следовательно, Pervitin способен увеличивать и преимущество, и риск.

Фармакологический форсаж
Лучшей технической метафорой для него, вероятно, будет не топливо.

Pervitin — не топливо человеческого организма.

Топливо дает двигателю энергию.

Стимулятор не создает новый физиологический запас.

Более точная аналогия — форсированный режим.

Механизм способен некоторое время работать за пределами нормального режима.

Можно получить дополнительную производительность.

Но цена — повышенный износ и необходимость последующего восстановления.

В этом смысле германское наступление во Франции создавало почти идеальную ситуацию для форсажа.

Операция должна была решить исход кампании за короткий промежуток времени.

Если рискованные физиологические методы дают преимущество несколько дней, а затем человек требует длительного отдыха, это может оказаться приемлемым обменом при условии, что за эти несколько дней достигнут решающий оперативный результат.

Здесь заключается важнейшее отличие короткой Французской кампании от будущей войны против СССР.

Чем короче период, в который необходимо поддерживать экстремальный темп, тем полезнее временный фармакологический кредит.

Чем длиннее война — тем неизбежнее выплата долга.

24–36 часов
После завершения кампании Ранке изучал практику использования Pervitin во Франции. Медицинско-исторический обзор его материалов отмечает, что препарат нередко распределялся войсковыми врачами по настоянию командиров на периоды непрерывной деятельности продолжительностью до суток и более; одновременно обнаруживались случаи чрезмерного использования.

Здесь мы наконец приближаемся к реальному механизму.

Не нужно воображать солдата, не спящего неделю.

Для оперативного результата достаточно значительно меньшей величины.

Допустим, часть должна остановиться в 23:00.

Но продолжает движение до 04:00.

Пять часов.

Всего пять.

При скорости даже двадцать километров в час это потенциально сто километров дополнительного движения автомобиля — если дорога, техника, топливо и обстановка позволяют.

Разумеется, реальная колонна не движется непрерывно с постоянной скоростью.

Но принцип остается.

Несколько часов бодрствования конвертируются в расстояние.

Для штаба они конвертируются в приказы.

Для саперов — в готовую переправу.

Для ремонтников — в исправную машину.

Для водителей снабжения — в доставленное горючее.

Вот почему считать таблетки бессмысленно без анализа функции.

Водитель важнее таблетки
Привлекательность истории Pervitin заключается в химическом веществе.

Но настоящая история находится в человеке.

Одна и та же таблетка у разных людей имеет разную военную стоимость.

У солдата, который после приема все равно остается в резерве, — почти нулевую.

У водителя бензовоза, без которого остановится танковый батальон, — потенциально высокую.

У офицера, принимающего решение в критический момент, — возможно, еще более высокую.

Так появляется принцип фармакологического рычага.

Чем больше ресурсов зависит от работоспособности одного человека, тем выше потенциальная стоимость продления его бодрствования.

Этим объясняется особая привлекательность стимуляторов для технической войны.

Малое химическое воздействие на одного оператора способно временно поддерживать функционирование большой машины.

Штаб, который работает ночью
Мы снова возвращаемся к командирам.

Это принципиально.

История блицкрига часто сосредоточена на переднем крае.

Танк.

Мотоциклист.

Пехотинец.

Но темп существует только до тех пор, пока управление успевает за войсками.

Штабу необходимо знать, где находятся передовые подразделения.

Где противник.

Где сосед.

Где горючее.

Где мост.

Где переправа.

Как изменить маршрут.

Кому передать приказ.

Что делать с внезапно открывшимся флангом.

В быстро развивающейся операции эта информация устаревает в течение часов.

Поэтому сон штабного офицера создает особую проблему.

Пока он спит, война меняется.

Проснувшись, он должен заново построить в сознании картину происходящего.

Это требует времени.

Следовательно, непрерывность штабной работы сама по себе представляет оперативную ценность.

Стимулятор потенциально уменьшает необходимость таких разрывов.

Но появляется противоположная угроза:

невыспавшийся, искусственно бодрствующий офицер может продолжать работать тогда, когда качество его суждения уже снизилось.

Получается фундаментальный конфликт между двумя требованиями:

не прерывать управление;

не допустить, чтобы управление осуществлял когнитивно истощенный человек.

Pervitin решал первое.

Не гарантировал второе.

Чувство ясности и реальная ясность
Это один из наиболее опасных аспектов стимуляторов.

Субъективное состояние имеет военное значение.

Человеку кажется, что усталость ушла.

Он чувствует готовность действовать.

У него появляется уверенность.

Но ощущение работоспособности и объективная способность принимать сложные решения — не одно и то же.

Еще ранние исследования Ранке давали неоднозначную картину: стимуляция могла поддерживать активность и выносливость, но в задачах, требовавших сложной интеллектуальной работы, возможны были ошибки. Именно поэтому последующая популярная формула «таблетка делала солдат эффективнее» слишком груба.

Правильнее сказать:

таблетка могла делать человека более способным продолжать действие.

А продолжение действия и качество действия — разные характеристики.

Для простого монотонного вождения выигрыш может быть очевиден.

Для стратегического решения эффект гораздо менее однозначен.

Это distinction особенно важно, когда мы позднее перейдем к советскому контрфактическому сценарию.

Прорыв к Ла-Маншу
После преодоления Мааса германские мобильные соединения продолжили движение на запад.

Именно теперь основная идея операции начала приносить результат.

Союзные армии, выдвинувшиеся в Бельгию, рисковали оказаться отрезанными от основной территории Франции.

Задача германских мобильных группировок состояла в том, чтобы не дать противнику времени восстановить связный фронт.

20 мая передовые немецкие части вышли к побережью Ла-Манша в районе Абвиля.

Менее двух недель отделяли начало наступления от оперативной ситуации, которая поставила крупную группировку союзников перед угрозой окружения.

Официальная военно-историческая оценка Bundeswehr также связывает исход первой фазы кампании с быстрым прохождением Арденн и последующим стремительным продвижением к побережью, отрезавшим выдвинувшиеся в Бельгию англо-французские силы.

И вот здесь возникает центральный вопрос этой главы.

Сколько из этой скорости дала фармакология?

Невозможный расчет
Мы не можем взять карту и обозначить:

эти тридцать километров — Pervitin;

эти пятьдесят — Гудериан;

эти сто — радиосвязь.

Война так не работает.

Факторы взаимодействуют.

Танк способен двигаться быстро потому, что существует двигатель.

Экипаж знает направление благодаря командованию.

Командир получает информацию благодаря радиосвязи.

Снабжение обеспечивает горючее.

Саперы обеспечивают переправу.

Авиация воздействует на противника.

Противник принимает собственные решения.

И внутри всей этой системы человек либо способен продолжать работать, либо нет.

Pervitin действует именно на последний элемент.

Поэтому его вклад почти невозможно выделить статистически.

Но из этого не следует, что вклад равен нулю.

Не причина, а усилитель
Можно представить причинную систему следующим образом.

Если у армии нет мобильных соединений, Pervitin не создаст блицкриг.

Если нет эффективного управления, стимулятор не создаст его.

Если нет горючего, таблетки не заставят танк ехать.

Если разрушена переправа, бодрый водитель не перебросит через реку автомобиль.

Если противник надежно закрыл направление, дополнительное бодрствование само по себе оборону не прорвет.

Но если все перечисленное уже существует, тогда человеческая усталость способна стать последним ограничителем.

И именно в этот момент психостимулятор начинает иметь значение.

Отсюда формула:

Pervitin не создавал германский оперативный темп. Он мог увеличивать продолжительность времени, в течение которого этот темп сохранялся.

Это гораздо более узкое утверждение, чем «метамфетамин выиграл Французскую кампанию».

И гораздо более серьезное.

Почему легенда так привлекательна
Миф о «наркотическом блицкриге» чрезвычайно удобен.

Он объясняет невероятный результат одним необычным фактором.

Франция считалась великой военной державой.

Кампания завершилась ее поражением за считанные недели.

Как это возможно?

Ответ «немцы были на метамфетамине» эмоционально удовлетворителен.

Он дает простое объяснение аномалии.

Но профессиональная историография относится к такой конструкции скептически. В частности, критики популярной книги Нормана Олера указывали, что значение Pervitin для Вермахта хорошо известно, но оснований превращать его в настолько крупный причинный фактор, как это иногда делается в популярном изложении, нет.

Это замечание чрезвычайно важно для нашей книги.

Мы не должны бороться с одним мифом, создавая другой.

Что тогда остается?
Остается гораздо более интересная модель.

Германия создала в мае 1940 года систему, очень чувствительную к времени.

Ее ударные части должны были двигаться быстро.

Их штабы должны были быстро реагировать.

Водители должны были долго находиться за рулем.

Экипажи должны были продолжать движение после тяжелых суток.

Снабжение должно было поспевать за передовыми частями.

Пауза давала противнику возможность восстановить равновесие.

И непосредственно перед кампанией германская военная медицина официально ввела в эту систему препарат, предназначенный для подавления сонливости и преодоления усталости. Сохранившиеся фонды Bundesarchiv документируют инструкции, отчеты моторизованных частей и статистику выдачи стимуляторов именно в 1940 году.

Мы не можем доказать, что без Pervitin германское наступление остановилось бы.

Вероятнее всего, оно не остановилось бы.

Но мы можем поставить другой вопрос:

были ли отдельные колонны, штабы, экипажи и подразделения благодаря стимулятору способны сохранить движение на несколько часов дольше, чем сохранили бы без него?

Документированное назначение препарата и отзывы его пользователей позволяют считать такой эффект вполне правдоподобным.

А затем необходимо задать второй вопрос:

какова цена нескольких часов именно в операции, построенной на опережении реакции противника?

Вот здесь оценка становится значительно интереснее.

Один час не равен одному часу
В позиционной войне дополнительный час бодрствования может ничего не стоить.

Позиция та же.

Противник там же.

Атака завтра.

Есть возможность организовать смену.

В маневренной войне стоимость часа нелинейна.

Первый час может ничего не изменить.

Второй позволяет пройти перекресток.

Третий — достичь моста.

Четвертый — перейти мост прежде, чем его взорвут.

После этого ценность предыдущих четырех часов резко возрастает.

Так работает оперативный порог.

Небольшое преимущество во времени способно создавать крупное преимущество в пространстве.

А преимущество в пространстве затем создает новое преимущество во времени.

Возникает цепная реакция.

Именно поэтому даже сравнительно небольшой физиологический эффект нельзя автоматически считать стратегически ничтожным.

В нелинейной системе малое усиление иногда дает большой результат — если оно приложено в правильной точке.

Pervitin и трение войны
Но стимулятор воздействовал только на одну составляющую того, что Клаузевиц называл бы трением.

Не устранял пробки.

Не отменял поломки.

Не улучшал дорогу.

Не убирал неверные карты.

Не предотвращал потерю связи.

Не делал погоду лучше.

Не гарантировал своевременную доставку топлива.

Он уменьшал вероятность одного конкретного вида остановки:

остановки потому, что человек больше не способен сохранять бодрствование.

И, возможно, именно так его следует вписать в военную историю.

Не как супероружие.

А как антифрикционный инструмент.

Малый химический механизм временного уменьшения одного из человеческих источников трения.

Война, которая не спала
Поэтому выражение «война без сна» следует понимать не буквально.

Немцы спали.

Танкисты спали.

Водители спали.

Командиры спали.

Никакой препарат не отменил сон.

Но в критические периоды сон можно было отодвинуть.

И это качественно меняло отношение армии ко времени.

Раньше усталость была фактом.

Теперь она становилась проблемой, против которой существовало техническое средство.

Раньше командир спрашивал:

«Когда люди смогут продолжить движение после отдыха?»

Теперь мог появиться другой вопрос:

«Обязательно ли нам останавливаться сейчас?»

Вот настоящий революционный смысл Pervitin.

Не эйфория.

Не образ обезумевшего солдата.

Не легенда о сверхчеловеке.

Изменилось само отношение к физиологическому пределу.

Его перестали считать окончательным.

Победа, взятая взаймы
Но уже здесь, в момент наибольшего успеха, проявляется будущая проблема.

Если дополнительное бодрствование — кредит, Французская кампания оказалась почти идеальным заемщиком.

Короткий срок.

Высокая ожидаемая прибыль.

Решающий результат нужен немедленно.

Можно занять у завтрашнего дня несколько часов, если сегодня эти часы помогут разрушить фронт противника.

А затем дать людям восстановиться.

Но что произойдет, если война не закончится?

Что произойдет, если вместо нескольких сотен километров впереди окажутся тысячи?

Если операция длится не недели, а месяцы?

Если после одного наступления немедленно требуется другое?

Если за следующей ночью без сна приходит еще одна?

Тогда фармакологический кредит начинает накапливаться.

Франция скрывала эту проблему своим успехом.

Советский Союз сделает ее очевидной.

Но прежде чем перейти на Восток, необходимо разобраться с еще одним вопросом.

После весны 1940 года Вермахт получил репутацию армии, способной совершать почти невозможные по темпу действия.

Противник видел немецкие части там, где, согласно нормальным расчетам времени, их еще не должно было быть.

Вчера они были далеко.

Сегодня уже здесь.

Ночью должны были остановиться.

Но утром продолжали наступление.

Из таких эпизодов рождается не только оперативное преимущество.

Из них рождается психологический эффект.

Противник начинает сомневаться не только в собственных расчетах.

Он начинает сомневаться в самих правилах войны.

И тогда несколько выигранных часов превращаются во что-то большее.

Они начинают создавать страх перед скоростью.

*****

Часть II. Химический компонент блицкрига
Глава 7. Был ли блицкриг наркотическим?
У красивых исторических объяснений есть один недостаток.

Они слишком хорошо объясняют прошлое.

Франция считалась одной из сильнейших военных держав Европы. За ее армией стоял опыт Первой мировой войны, развитая промышленность, мощная артиллерия, значительный танковый парк, укрепления и поддержка Великобритании.

А затем прошло несколько недель — и государство потерпело поражение.

Для массового сознания такой результат требует столь же необычной причины.

Гениальный Гитлер.

Непобедимые танки.

Трусливые французы.

Или, в современной версии, — метамфетамин.

Образ действительно чрезвычайно убедителен.

Миллионы таблеток.

Танковые экипажи, не спящие сутками.

Колонны, идущие ночью.

Командиры на стимуляторах.

Внезапные прорывы.

И получается почти идеальная формула:

Вермахт двигался быстрее, потому что Вермахт не спал.

Проблема состоит в том, что настоящая история блицкрига интереснее.

Миф о «метамфетаминовой армии»
Популярная версия выглядит приблизительно так.

Накануне Французской кампании германская армия получила десятки миллионов таблеток Pervitin. Солдаты массово принимали метамфетамин, могли не спать несколько суток, вследствие чего танковые соединения двигались с темпом, физически недоступным противнику. Французское командование ожидало, что немцы после тяжелых переходов остановятся, но они продолжали наступать. Таким образом, химическая стимуляция якобы стала скрытым механизмом блицкрига.

У этой конструкции есть реальное фактическое основание.

Pervitin действительно существовал.

Вермахт действительно применял его.

Германская военно-медицинская служба действительно разработала инструкции по его использованию.

Масштаб поставок действительно измерялся десятками миллионов таблеток.

Источники действительно содержат свидетельства длительного движения и работы военнослужащих после применения препарата.

Но затем происходит логическая подмена.

Из утверждения

«Pervitin использовался во время блицкрига»

делается вывод

«Pervitin создал блицкриг».

Документы такого вывода не позволяют сделать. Исследование Военно-медицинской академии Бундесвера прямо отмечает: реальные данные о фактическом употреблении препарата в конкретных боевых ситуациях Французской кампании неполны, а доказательств «метамфетаминового блицкрига» как решающего объяснения победы нет.

Это различие будет фундаментальным для всей нашей книги.

Мы не собираемся опровергать значение Pervitin.

Мы собираемся определить его правильное место в причинной цепочке.

Победила система
Чтобы понять значение таблетки, сначала необходимо убрать таблетку вообще.

Представим Французскую кампанию без Pervitin.

Остаются германские танковые соединения.

Остаются автомобили.

Радиосвязь.

Авиация.

Система командования.

Оперативный замысел.

Способность сосредоточить мобильные силы на выбранном направлении.

Способность быстро использовать возникшую брешь.

Ошибки союзного командования.

Именно эти элементы прежде всего объясняют германский успех.

Современная германская военно-историческая оценка подчеркивает, что в 1940 году танки были собраны в крупные оперативные формирования — танковые корпуса — и применялись как самостоятельный инструмент глубокого маневра. Французское командование не ожидало главного прорыва через Арденны и оказалось не способно достаточно быстро перестроить собственную операцию после его обнаружения.

Это принципиально.

Таблетка не может создать направление главного удара.

Не может определить слабое место противника.

Не может сосредоточить дивизии.

Не может заставить французское командование ошибиться.

Она может только помочь человеку дольше выполнять уже поставленную задачу.

Следовательно, прежде чем говорить о фармакологическом усилителе, необходимо понять, что именно он усиливал.

Концентрация
Одно из главных преимуществ германской системы заключалось в концентрации подвижных сил.

Танк сам по себе не является блицкригом.

Тысяча танков тоже не обязательно является блицкригом.

Решающим становится способ их применения.

Если танки распределены между большим количеством пехотных соединений, каждый участок получает некоторую дополнительную огневую мощь.

Если значительное количество танковых частей сосредоточено в нескольких подвижных группировках, появляется совершенно иной инструмент.

Можно пробить узкий участок фронта.

Ввести туда мобильную массу.

И двигаться дальше, не ожидая, пока вся линия фронта выровняется.

В мае 1940 года именно этот принцип позволил германским мобильным соединениям после прорыва Мааса развивать успех на оперативную глубину. ZMSBw отмечает, что использование танков на уровне корпусов стало одним из отличительных элементов кампании.

Теперь представим роль Pervitin внутри этой конструкции.

Если десять танков остановились потому, что экипажи должны спать, это локальная пауза.

Если вынужден остановиться значительный элемент подвижной группировки, уменьшается темп всего оперативного механизма.

Поэтому стимулятор имеет тем большую ценность, чем сильнее армия зависит от непрерывности концентрированного маневра.

Он не создает концентрацию.

Он помогает дольше использовать результат концентрации.

Радио
Следующий элемент — связь.

Быстро двигаться недостаточно.

Необходимо знать, куда двигаться.

Механизированная часть без устойчивого управления обладает парадоксальным свойством: чем быстрее она идет, тем быстрее способна потерять связь с общей операцией.

Поэтому радиосвязь стала важнейшим нервным волокном подвижной войны.

Она сокращала промежуток между обнаружением ситуации, принятием решения и выполнением приказа.

И здесь появляется совершенно другая форма скорости.

Не километры в час.

Скорость цикла управления.

Командир узнает о возможности.

Принимает решение.

Передает его.

Подчиненный действует.

Противник обнаруживает происходящее.

Докладывает.

Его штаб анализирует ситуацию.

Готовит приказ.

Передает его.

Подразделение начинает выполнение.

Побеждает тот, чей цикл постоянно оказывается короче.

Военные исследования Французской кампании связывают германское преимущество не только с мобильностью, но и с системой коммуникаций, позволявшей быстрее принимать решения непосредственно в меняющейся обстановке.

Теперь Pervitin приобретает еще одно значение.

У радиостанции нет циркадного ритма.

У радиста есть.

Радиосеть может действовать круглосуточно.

Офицер связи — нет.

Следовательно, фармакология потенциально помогала поддерживать не только физическое движение колонны.

Она могла поддерживать скорость информационного обмена.

Командная инициатива
Но информация бесполезна, если человек не имеет права действовать.

Германская традиция Auftragstaktik — командования через задачу и намерение старшего начальника — создавала условия, в которых подчиненный командир мог использовать внезапно возникшую возможность, не ожидая подробного нового приказа.

Это не означало анархии.

Командир получал цель.

Понимал общий замысел.

И внутри этого замысла обладал значительной свободой действий.

Документы 7-й танковой дивизии после кампании 1940 года особенно выделяли ценность того, что командиры были информированы о положении, задаче и дальнейших намерениях руководства. ZMSBw рассматривает действия Роммеля в этой кампании как наглядный пример потенциала такого принципа командования: передовой командир мог использовать слабость противника непосредственно, не дожидаясь детальной директивы сверху.

Это фундаментальный множитель скорости.

Представим два батальона.

Оба обнаружили незанятый мост.

Командир первого запрашивает разрешение.

Командир второго знает общую цель операции и немедленно захватывает мост.

Технические возможности одинаковы.

Количество танков одинаково.

Разница — несколько часов.

Вот почему блицкриг невозможно понять только как движение машин.

Он представлял собой движение решений.

И в такой системе бодрствование командира становится особенно ценным.

Человек, которому разрешено быстро действовать, полезен только тогда, когда способен быстро оценивать ситуацию.

Pervitin и здесь не создает инициативу.

Он способен временно продлить работу человека, уже обученного действовать инициативно.

Авиация
Еще один элемент — Люфтваффе.

Немецкая авиация не была просто летающей артиллерией, навечно прикрепленной к танкам, как иногда изображается в популярной литературе.

Но в решающие моменты возможность сосредоточивать воздушные силы на важных направлениях усиливала сухопутный маневр.

Особенно значимым становилось воздействие на узкие участки обороны, переправы, артиллерию, резервы и коммуникации противника.

Опыт Польши уже давал немцам материал для совершенствования взаимодействия авиации с маневренными формированиями; военно-исторические исследования кампании 1940 года отмечают роль быстро организуемой воздушной поддержки в развитии германского успеха.

Опять возникает тот же принцип.

Самолет дает скорость в пространстве.

Радио дает скорость информации.

Децентрализованное командование дает скорость решения.

Танковая концентрация дает скорость эксплуатации прорыва.

А психостимулятор способен дать дополнительную продолжительность работы людей, обслуживающих эти скорости.

Получается не отдельное оружие.

Получается усилитель нескольких уже существующих контуров.

Ошибка противника
Есть еще один элемент, без которого германский успех 1940 года невозможно объяснить.

Противник ошибался.

Это кажется банальным, но именно этот фактор чаще всего исчезает в технологических объяснениях войны.

Французское командование исходило из определенной картины будущей кампании.

Главные силы союзников начали выдвижение в Бельгию.

Арденнское направление не воспринималось как наиболее вероятное место решающего глубокого прорыва крупной массой бронетехники.

Когда масштаб германского маневра стал очевиден, драгоценное время уже было потеряно.

ZMSBw прямо отмечает, что французская оперативная концепция оказалась неспособна достаточно быстро приспособиться к развитию событий, а эффект неожиданности компенсировал немцам даже серьезные внутренние трудности их собственного стремительного продвижения.

Это дает нам важнейшее понимание природы темпа.

Темп — величина относительная.

Не имеет значения, насколько быстро движется одна армия сама по себе.

Имеет значение, насколько быстрее она меняет ситуацию, чем противник способен на нее реагировать.

Если противник принимает решение за двенадцать часов, а вы за шесть, у вас есть преимущество.

Если вы благодаря дополнительному бодрствованию сокращаете собственную паузу еще на два часа, вы не просто приобретаете два часа.

Вы увеличиваете разрыв между двумя циклами.

Почему наркотическая версия настолько соблазнительна
В истории существует постоянная тяга к материальному объяснению человеческой эффективности.

Рим победил благодаря железу.

Англия — благодаря луку.

Германия — благодаря танку.

Америка — благодаря авиации.

А здесь возникает еще более впечатляющий предмет.

Таблетка.

Она маленькая.

Понятная.

Ее можно показать в музее.

Можно положить рядом с фотографией танковой колонны.

И связь кажется очевидной.

Но война редко определяется одним предметом.

Самый совершенный танк бесполезен без горючего.

Горючее бесполезно без водителя.

Водитель бесполезен без маршрута.

Маршрут бесполезен без замысла.

Замысел бесполезен без управления.

Управление бесполезно без информации.

Информация бесполезна без способности быстро принять решение.

А решение бесполезно, если противник успел раньше.

Поэтому блицкриг необходимо видеть как систему сокращения времени между возможностью и действием.

И вот внутри этой системы Pervitin начинает выглядеть куда интереснее, чем в мифе.

Усилитель
Вернемся к простой аналогии.

Есть двигатель.

Можно увеличить его мощность.

Но если трансмиссия не выдерживает, машина ломается.

Можно дать больше топлива.

Но если нет дороги, машина не поедет.

Pervitin был подобен форсированию уже существующего двигателя.

Слабую систему он сильной не делал.

Но сильной системе мог дать несколько дополнительных часов высокой активности.

Это объясняет, почему препарат мог оказаться полезным именно для Вермахта 1939–1941 годов.

Германская военная система уже умела превращать часы в километры.

Значит, дополнительный час бодрствования имел куда большую ценность.

Фармакологический ресурс эффективен пропорционально способности военной организации конвертировать время в результат.

Это положение станет одним из центральных для второй половины нашей книги.

Потому что для Красной армии вопрос будет стоять совершенно аналогично.

Недостаточно иметь стимулятор.

Необходимо иметь систему, способную использовать полученные часы.

Не все часы полезны
Есть и еще одна проблема.

Больше бодрствования не обязательно означает больше эффективности.

Представим командира, работающего тридцатый час подряд.

Стимулятор не дает ему уснуть.

Он продолжает принимать решения.

На первый взгляд система выиграла.

Но что, если качество решений уже существенно снизилось?

Тогда препарат сделал возможным не дополнительное хорошее управление.

Он сделал возможным дополнительное плохое управление.

Это принципиально.

Водителю необходимо удерживать машину на дороге.

Командующий должен интегрировать огромный объем противоречивой информации и прогнозировать последствия решений.

Следовательно, фармакологический эффект неодинаков для разных видов деятельности.

Чем более монотонна задача и чем сильнее ее выполнение непосредственно зависит от отсутствия сна, тем очевиднее потенциальная польза.

Чем сложнее когнитивная задача, тем осторожнее следует переходить от утверждения «человек бодрствует» к утверждению «человек эффективно работает».

Германские военные медики достаточно рано столкнулись с этой проблемой. Источники фиксируют индивидуально различавшиеся реакции на метамфетамин, опасность отодвигания субъективной границы истощения и необходимость ограничивать использование препарата.

Правильная формула
Итак, был ли блицкриг наркотическим?

Нет — если под этим понимать утверждение, что метамфетамин создал германские победы.

Да — в значительно более узком и исторически содержательном смысле:

химическое поддержание бодрствования стало одним из инструментов армии, оперативная система которой особенно высоко оценивала непрерывность движения и решения.

Pervitin не заменял танк.

Он помогал танкисту дольше им пользоваться.

Не заменял радиостанцию.

Помогал оператору дольше оставаться у нее.

Не создавал Auftragstaktik.

Мог позволить командиру дольше участвовать в непрерывно меняющейся операции.

Не создавал оперативный прорыв.

Мог уменьшить одну из причин его остановки.

Именно поэтому правильное место Pervitin находится не в центре схемы блицкрига.

Он стоит сбоку.

На первый взгляд почти незаметно.

Но соединен сразу с несколькими узлами.

Pervitin был усилителем системы, а не создателем системы.

Во Франции этого оказалось достаточно, чтобы проблема заслужила внимание.

На Востоке система столкнулась с задачей совершенно другого масштаба.

И там обнаружилось главное ограничение фармакологической войны:

несколько выигранных часов способны помочь пройти сотни километров.

Но они не способны превратить короткую кампанию в короткую, если противник отказывается проигрывать.

Глава 8. Восточный фронт
22 июня 1941 года понятие расстояния изменилось.

Франция была войной сотен километров.

Советский Союз становился войной тысяч.

На Западе германский оперативный темп позволял быстро выйти к побережью и поставить противника перед стратегически разрушительной ситуацией.

На Востоке за одним разгромленным эшелоном советских армий появлялся следующий.

За одной рекой — другая.

За одним железнодорожным узлом — следующий.

За одним окружением — новая линия фронта.

Армия продолжала двигаться.

А пространство не заканчивалось.

Масштаб, которого не было во Франции
Германское планирование войны против СССР основывалось на предположении, что основные силы Красной армии удастся уничтожить в западных районах страны и тем самым лишить Советский Союз возможности организовать длительное сопротивление.

Но география уже сама по себе представляла проблему.

Официальное американское военно-историческое исследование германской кампании в России обращало внимание на огромную глубину театра: даже от исходных районов на Буге до Оршанского коридора лежали сотни километров, тогда как дальнейшее продвижение в глубину СССР измерялось уже расстояниями континентального масштаба. Реки, леса, болота, степь, качество дорог и ограниченная транспортная инфраструктура создавали задачи, которые германские планировщики полностью решить не смогли.

Для фармакологии это имело фундаментальное значение.

Во Франции необходимо было поддержать экстремальный темп достаточно короткое время.

В Советском Союзе сам период экстремальной нагрузки переставал быть коротким.

Это совершенно другая задача.

Одно дело — отложить сон сегодня, чтобы закончить решающий марш.

Другое — обнаружить завтра, что впереди еще пятьсот километров.

22 июня
Начальная фаза «Барбароссы» создала именно те условия, в которых стимулятор должен был казаться особенно привлекательным.

Ударные танковые группы быстро проникали в глубину советской территории.

Возникали огромные окружения.

Передовым подразделениям требовалось продолжать наступление.

За ними двигались моторизованные части.

За моторизованными — снабжение.

Еще дальше — значительно менее мобильная основная масса армии.

Механизированный наконечник германской армии был быстрее ее собственного тела.

И чем быстрее двигались передовые соединения, тем сильнее становилось это противоречие.

Высокий темп сам создавал новые проблемы.

Увеличивалось плечо подвоза.

Изнашивалась техника.

Растягивались коммуникации.

Требовалось больше времени водителей.

Больше времени ремонтников.

Больше времени штабов.

Больше времени регулировщиков движения.

Больше времени связистов.

Таким образом, стремительное наступление потребляло не только горючее.

Оно потребляло бодрствование.

Сотни километров
В популярном представлении танковая группа напоминает стрелу на карте.

Стрелу очень легко нарисовать.

Через Белоруссию.

К Минску.

Дальше к Смоленску.

На Москву.

Но стрелка не показывает, сколько людей необходимо, чтобы каждый следующий ее сантиметр появился.

Передовой танк должен получить горючее.

Бензовозу нужно доехать до танка.

Грузовику с боеприпасами — тоже.

Поломанную машину необходимо эвакуировать или ремонтировать.

Дорогу нужно регулировать.

Мост восстановить.

Донесение доставить.

Штаб переместить.

Радиостанции развернуть.

Раненых вывезти.

И все это делают люди.

Поэтому увеличение глубины наступления создает геометрически неприятную проблему.

Чем дальше ушла боевая часть, тем больше усилий требуется, чтобы поддерживать ее движение.

Американские исследования германской кампании позднее описывали огромные проблемы, возникшие из-за советской дорожной сети, различных железнодорожных стандартов, погоды и растущей длины коммуникаций; к осени быстрое продвижение начало непосредственно превосходить способность системы снабжения его поддерживать.

Это тот момент, когда необходимо провести границу возможного для Pervitin.

Таблетка способна помочь водителю бодрствовать.

Она не увеличивает количество грузовиков.

Не ремонтирует разбитую дорогу.

Не переставляет железнодорожную колею.

Не производит бензин.

Не возвращает изношенную покрышку.

И не сокращает расстояние.

Но водитель остается водителем
Однако нельзя впадать и в противоположную крайность.

Логистическая система существует только пока работают люди.

Усталый водитель — такой же ограничитель снабжения, как неисправный автомобиль.

Особенно во время первых недель наступления, когда германское командование стремилось использовать дезорганизацию советских войск прежде, чем они смогут создать устойчивый фронт.

В такой ситуации ночное движение имело цену.

Автомобиль, остановившийся на шесть часов только потому, что водитель больше не способен безопасно продолжать путь, объективно снижает пропускную способность логистической системы.

Если часть таких остановок удается отсрочить, система на коротком временном интервале получает преимущество.

И опять появляется наша формула:

стимулятор не решает логистическую проблему, но способен временно уменьшить человеческую составляющую логистического ограничения.

Это немного.

Но в определенной фазе операции немного может быть достаточно.

Не весь Вермахт был моторизован
Здесь особенно важно избавиться от еще одного мифа.

Фотография Второй мировой любит технику.

Танк.

Полугусеничный тягач.

Мотоцикл.

Колонну грузовиков.

Из-за этого возникает впечатление полностью механизированной германской армии.

В действительности подвижные формирования составляли лишь наиболее динамичную ее часть. Значительная масса сухопутных сил продолжала зависеть от пешего движения и конной тяги. Даже внутри танковых дивизий высокая скорость отдельных элементов могла приводить к разрыву с менее мобильными частями — проблема, уже заметная во Франции.

На Востоке этот разрыв усилился.

Танковая группа могла далеко уйти вперед.

Пехотные дивизии должны были догонять.

И здесь возникает вопрос, особенно близкий к исходной гипотезе нашей книги:

мог ли стимулятор увеличивать дальность пешего марша?

Да, в ограниченном смысле он мог помогать бороться с сонливостью и субъективным ощущением утомления.

Но человеческое тело имеет механические ограничения.

Мышечное повреждение.

Истощение энергетических резервов.

Обезвоживание.

Травмы стоп.

Перегрев или переохлаждение.

Pervitin не отменяет их.

Более того, подавление субъективного сигнала усталости способно заставить человека продолжать нагрузку тогда, когда физиологически следовало остановиться. Именно эта опасность все яснее осознавалась германскими военными медиками.

Следовательно, применительно к пехотному маршу стимулятор мог увеличить время движения, но не бесконечно увеличить физическую дальность.

Он отодвигал предупреждение, а не отменял повреждение.

Восток и цена непрерывности
В июне 1941 года германское командование рассчитывало на короткую кампанию.

Это имеет принципиальное значение.

Потому что вся логика фармакологического форсажа предполагает короткую перспективу.

Если необходимо напряженно действовать несколько суток, а затем появляется возможность восстановиться, временный физиологический кредит может быть рационален.

Если же экстремальная работа превращается в месяцы, кредитная модель рушится.

Представим экипаж.

Сегодня он не спит ночью.

Завтра получает несколько часов отдыха.

Затем снова идет вперед.

Если промежутки восстановления достаточны, система еще может функционировать.

Но если каждый следующий оперативный успех создает новую задачу и новую необходимость двигаться, восстановительный интервал исчезает.

И тогда стимулятор начинает конфликтовать с самим собой.

Он помогает сегодня.

Но за счет состояния завтра.

Что произошло с Pervitin после 1940 года
И здесь фактическая картина становится особенно важной.

Можно было бы предположить, что перед нападением на СССР Германия просто повторила французский опыт в еще больших масштабах.

Однако источники такой картины не подтверждают.

Напротив, германская военно-медицинская историография отмечает, что пик армейского использования Pervitin пришелся на 1940 год. Затем объемы выдачи уменьшились — как вследствие растущего понимания побочных эффектов и ужесточения государственного контроля, так и вследствие сырьевых ограничений. На Восточном фронте препарат продолжал использоваться, однако его значение уже оценивалось как существенно меньшее, чем в период западной кампании.

Это один из наиболее важных фактов всей нашей истории.

Он разрушает удобную картину:

Франция — много Pervitin.

СССР — еще больше Pervitin.

Реальность, по-видимому, двигалась иначе.

Французская кампания была одновременно вершиной энтузиазма и началом разочарования.

К моменту нападения на СССР германская медицина уже знала о препарате значительно больше.

И часть этого знания была неприятной.

1941 год: ограничение
В 1941 году государственный режим обращения Pervitin был ужесточен; препарат был подведен под более строгий контроль в рамках законодательства о наркотических веществах. Для армии это не означало полного исчезновения Pervitin, но эпоха практически безудержного первоначального оптимизма уже закончилась.

Особенно показательно другое событие.

9 сентября 1941 года санитарная инспекция сухопутных войск выпустила памятку об усталости и борьбе с ней, в которой использование Pervitin уже рассматривалось вместе с его опасностями и необходимостью регулирования. В более поздней военно-гигиенической литературе Ранке прямо подчеркивал риск стимуляции при физическом истощении: химическое подавление ощущения усталости способно скрывать сигналы, предупреждающие организм о приближении его функционального предела.

Дата почти символична.

Сентябрь 1941 года.

Германская армия глубоко внутри Советского Союза.

Наступление продолжается.

Люди устали.

Расстояния растут.

А военно-медицинская система уже не только спрашивает:

«Как не дать солдату уснуть?»

Она вынуждена спрашивать:

«Не становится ли борьба со сном сама источником потери боеспособности?»

Недостаток сна как фактор наступления
Нельзя составить карту «сонливости группы армий».

Таких данных у нас нет.

Невозможно сказать, сколько километров германского продвижения в июле было потеряно вследствие недосыпания.

Но отсутствие точной цифры не делает фактор несуществующим.

Сам характер операции производил хроническую усталость.

Передовые части двигались.

Штабы перемещались.

Поступали новые задачи.

Возникали окружения, требовавшие координации.

Советские войска контратаковали.

Дороги забивались.

Техника ломалась.

Снабжение отставало.

Подразделения терялись.

Приказы менялись.

Каждая из этих проблем увеличивала длительность работы людей, которые должны были ее решать.

Таким образом, наступление производило собственную усталость.

И чем дальше оно развивалось, тем больше.

Это почти физический закон большой операции:

оперативный темп расходует человеческую работоспособность быстрее, чем она успевает восстанавливаться.

Франция позволила закончить основную работу до полной выплаты этого долга.

Россия — нет.

Москва как граница модели
К осени стало ясно, что германское наступление столкнулось с пределом оперативной досягаемости.

Дорожные условия ухудшались.

Снабжение испытывало все большие затруднения.

Техника изнашивалась.

Люди тоже.

Американское исследование факторов местности приводит выразительный эпизод октября 1941 года: на направлении Смоленск — Вязьма скопились тысячи грузовиков снабжения, движение которых парализовала грязь на подходах к переправам. Это был уже кризис системы, который невозможно было исправить более бодрым водителем.

Вот она, граница фармакологии.

Если машина стоит в грязи, Pervitin ничего не дает.

Если горючего нет, Pervitin ничего не дает.

Если запасная часть находится в Германии, Pervitin ничего не дает.

Если железнодорожный состав не может пройти, Pervitin ничего не дает.

Если человек сидит за рулем исправной машины и засыпает — тогда дает.

То есть ценность препарата падает по мере того, как человеческая усталость перестает быть главным ограничителем.

Это чрезвычайно важно для будущей советской модели.

Нам нельзя будет просто предположить:

больше стимуляторов — больше темп.

Правильная зависимость выглядит иначе:

стимулятор полезен только там, где именно бодрствование является текущим узким местом системы.

Фармакологическая карта фронта
Можно мысленно нанести на карту Восточного фронта не дивизии, а ситуации, где химическое бодрствование имело потенциальную ценность.

Ночная автомобильная колонна.

Передовой штаб.

Танковый экипаж во время глубокого марша.

Разведывательная группа.

Связисты.

Регулировщики движения.

Экипаж, пытающийся выйти из опасного района.

Саперы, которым необходимо закончить переправу до рассвета.

Технический персонал, готовящий машины к следующему дню.

Именно здесь эффект мог быть значительным.

Но за пределами таких точек он быстро обесценивался.

Эта модель значительно сильнее идеи массовой «наркотизации армии».

Потому что в ней таблетка — не универсальный усилитель солдата.

Она является инструментом устранения конкретного временного ограничения.

Война становится длиннее таблетки
Французская кампания позволяла мечтать, что фармакология способна обмануть физиологию.

Восточный фронт показал обратное.

Человека можно заставить продолжить движение сегодня.

Но завтра он останется человеком.

Если завтра начинается новый марш — вчерашний сон все равно придется вернуть.

Можно снова отсрочить.

Но тогда долг растет.

И если война длится достаточно долго, таблетка перестает быть средством победы над усталостью.

Она становится средством переноса усталости во времени.

Иногда такой перенос чрезвычайно ценен.

Если переносим усталость с ночи перед атакой на день после победы — выигрыш очевиден.

Если переносим ее с одного кризиса на следующий кризис — выигрыша может не быть вообще.

К концу 1941 года сама идея короткой войны против СССР разрушалась.

Одновременно разрушалось и главное условие, при котором фармакологический кредит особенно выгоден:

наличие близкого будущего, в котором можно спокойно выплатить долг.

Советский Союз такого будущего Германии не предоставил.

Глава 9. Цена искусственной бодрости
У Pervitin существовала почти идеальная реклама.

Человек устал.

Принимает препарат.

И больше не чувствует усталости.

Трудно придумать более убедительное доказательство эффективности.

Но здесь скрывается фундаментальный обман.

Не чувствовать истощение и не быть истощенным — не одно и то же.

Именно на этом различии построена вся цена фармакологической войны.

Сигнал и состояние
Усталость — неприятна.

Поэтому естественно воспринимать ее как врага.

Но физиологически усталость выполняет еще одну функцию.

Она сообщает человеку о состоянии системы.

Боль заставляет убрать руку от огня.

Жажда заставляет искать воду.

Голод — пищу.

Сонливость требует сна.

Если химически уменьшить сигнал, причина сигнала может сохраниться.

Это принципиально.

Человек ощущает, что снова способен действовать.

Но организм не вернулся к исходному состоянию.

Германские военные медики в итоге пришли именно к этой проблеме: Pervitin не создавал дополнительной физиологической мощности, а мог отодвигать субъективно ощущаемую границу истощения и тем самым провоцировать использование резервов, которые организм обычно защищает ощущением усталости.

Именно поэтому термин «энергетическая таблетка» вводит в заблуждение.

Энергия не появляется.

Исчезает предупреждение.

Сегодня против завтра
Представим человека, который должен спать в полночь.

Военная необходимость требует, чтобы он работал до утра.

Стимулятор позволяет это сделать.

С точки зрения сегодняшней операции возникает выигрыш.

Но утром потребность во сне не исчезает.

Наоборот.

Организм накопил еще большую задолженность.

Теперь перед командованием стоят два варианта.

Первый — дать человеку восстановиться.

Тогда дополнительные часы, полученные ночью, частично оплачиваются последующей паузой.

Второй — снова продолжить работу.

Именно здесь начинается опасная спираль.

Потому что после первого применения задача следующего стимулятора уже не просто поддерживать бодрствование нормального человека.

Он должен противостоять все большему физиологическому дефициту.

Так военная эффективность начинает есть собственное будущее.

Постстимуляторный спад
Популярное представление рисует стимулятор как переключатель.

Выключено.

Принял.

Включено.

На деле система значительно сложнее.

Когда стимулирующее действие проходит, человек может столкнуться с сильной сонливостью, подавленностью, снижением активности и необходимостью восстановительного сна.

Чем тяжелее предшествующее истощение, тем больше значение этой фазы.

Поэтому настоящий военный расчет должен включать не только вопрос:

сколько часов мы получим?

Но и другой:

когда и какой ценой эти часы придется вернуть?

Это полностью меняет экономику препарата.

Допустим, штаб получает пять дополнительных эффективных часов ночью.

Если на следующий день его ключевые офицеры оказываются значительно менее работоспособными в момент нового кризиса, чистый выигрыш может исчезнуть.

Следовательно, фармакологическое управление бодрствованием имеет смысл только вместе с управлением последующим восстановлением.

Без второго первое постепенно превращается в саморазрушение.

Рост дозы как организационная ловушка
Здесь появляется еще одна закономерность.

Человек получает результат.

Следовательно, возникает желание повторить средство.

Если первый опыт прошел успешно, психологический барьер снижается.

Вчера было страшно принимать неизвестный препарат.

Сегодня уже известно:

он помог.

Завтра ситуация снова тяжелая.

Почему не использовать его снова?

Это касается не только отдельного военнослужащего.

То же происходит с организацией.

Если ночной марш, проведенный с фармакологической поддержкой, оказался успешным, командир получает новый инструмент.

Следующий оперативный план уже может бессознательно строиться с учетом этого инструмента.

То, что первоначально предназначалось для чрезвычайного случая, становится частью нормального ожидания.

Вместо:

«при исключительном кризисе люди смогут продолжить работу»

появляется:

«люди смогут продолжать работу, поэтому запланируем операцию без достаточной паузы».

Это чрезвычайно опасный переход.

Средство компенсации перегрузки начинает производить саму перегрузку.

Толерантность и зависимость
Амфетаминовые стимуляторы обладают зависимостным потенциалом. При повторном употреблении возможны формирование толерантности, психическая зависимость, нарушения сна и другие медицинские осложнения; при злоупотреблении метамфетамином современная медицина описывает также психотические состояния, тревогу, возбуждение и когнитивные нарушения.

Здесь, однако, требуется важная оговорка.

Нельзя механически переносить данные о современных людях с тяжелым хроническим расстройством употребления метамфетамина на немецкого военнослужащего, эпизодически получавшего фармацевтический Pervitin по медицинскому назначению.

Это разные режимы употребления.

Разные дозовые нагрузки.

Разная продолжительность.

Разный контекст.

Но механизм риска один и тот же.

И германские врачи столкнулись с признаками проблемы еще во время войны. К началу 1941 года медицинская литература уже содержала серьезные предупреждения, а военно-медицинские документы фиксировали необходимость строгого контроля; известны и случаи зависимости среди военнослужащих и медицинского персонала.

То есть цена была не послевоенным открытием.

Она становилась видимой уже тогда, когда препарат еще использовался.

Сон нарушает оружие против сна
Существует почти ироническая проблема.

Средство, предназначенное для победы над сном, способно затем сделать сон труднее.

Возникает порочный круг.

Человек использует стимулятор потому, что не может позволить себе заснуть.

Затем действие препарата и физиологическое возбуждение мешают нормальному восстановлению.

Следующий период работы начинается на менее качественно восстановленном основании.

Снова требуется поддержка.

Таким образом, фармакологическая стратегия способна постепенно уничтожать тот ресурс, который пытается экономить.

Германский военно-медицинский опыт фиксировал именно такие проблемы: внутреннее возбуждение, снижение концентрации, нарушения восприятия и стойкие расстройства сна становились причиной отказа отдельных военных структур от более свободного применения Pervitin. Особенно показательным был опыт некоторых подразделений Кригсмарине, где после первоначального энтузиазма характерные побочные эффекты заставили перейти к более осторожной практике и чаще использовать кофеин.

Ошибки восприятия
Для войны нарушения восприятия особенно опасны.

Гражданский человек, испытывающий переутомление и перевозбуждение, может совершить ошибку на работе.

Военнослужащий принимает решения в среде, где ошибка уже сама по себе имеет оружие.

Ночной пост.

Море.

Воздушный бой.

Колонна.

Танк.

Любой несуществующий силуэт может быть принят за противника.

Любая реальная цель может быть пропущена.

Врач Кригсмарине сталкивался с тем, что у сильно перегруженных людей стимулирование сопровождалось чрезмерным возбуждением, ухудшением концентрации и ошибочными наблюдениями — особенно опасными ночью.

Это меняет привычную формулу.

Мы обычно спрашиваем:

«Помогает ли препарат не уснуть?»

Но военная задача требует другой формулировки:

«Помогает ли препарат не уснуть, сохраняя при этом способность правильно воспринимать реальность?»

Это значительно более высокий стандарт.

Уверенность может расти быстрее способности
Есть еще одна потенциально опасная асимметрия.

Стимулятор способен увеличивать субъективную уверенность и ощущение энергии.

Но сложные когнитивные способности не обязательно растут пропорционально.

Это создает крайне опасную комбинацию:

человек меньше сомневается в себе именно тогда, когда ему следовало бы сомневаться больше.

Для простого физического действия это не всегда критично.

Для командира — критично.

Потому что осторожность сама является функцией управления.

Командир должен понимать границы собственного знания.

Учитывать возможность ошибки.

Сравнивать альтернативы.

Отказываться от первого привлекательного решения.

Если фармакологическое возбуждение соединяется с многосуточным недосыпанием, чувство способности действовать может пережить саму способность принимать качественные решения.

Поэтому применять понятие «повышение боеспособности» к психостимулятору необходимо осторожно.

Иногда речь идет лишь о повышении готовности продолжать деятельность.

Это не одно и то же.

Командир как наиболее дорогой пациент
Особенно отчетливо проблема проявляется на уровне высшего управления.

Можно понять желание дать стимулятор человеку, который должен управлять машиной еще четыре часа.

Гораздо сложнее оценить последствия для человека, который должен принять решение о судьбе десятков тысяч людей.

Именно поэтому немецкая военно-медицинская литература со временем все сильнее подчеркивала необходимость особой осторожности при назначении Pervitin, в том числе старшим офицерам. Контроль должен был оставаться в руках военного врача, а круг получателей — ограниченным.

Логика очевидна.

Ошибка пехотинца может стоить жизни ему самому и нескольким людям.

Ошибка командира дивизии способна изменить положение тысяч.

Следовательно, чем выше цена решения, тем меньше нас должна удовлетворять простая характеристика:

«он не спит».

Нужна другая:

«он способен адекватно мыслить».

Химия гарантировать это не могла.

Армия начинает ограничивать собственное оружие
История Pervitin особенно интересна тем, что германская военная медицина прошла путь от энтузиазма к регулированию прямо во время войны.

Сначала — испытания.

Затем — успешный полевой опыт.

Потом — массовые закупки.

Затем — сообщения о злоупотреблении.

Ограничения.

Памятки.

Предупреждения.

К 1941–1942 годам система уже пыталась более четко определить границы допустимого применения. Архив Bundesarchiv содержит не только первоначальные документы 1940 года, но и более поздние отчеты, а также материалы по дальнейшему регулированию использования стимулятора; в 1942 году были подготовлены отдельные рекомендации по распознаванию и борьбе с усталостью.

Это совершенно нормальная эволюция технологии.

Сначала обнаруживается преимущество.

Потом — его цена.

Потом возникает попытка найти оптимум.

Не максимум стимуляции.

Максимум полезного эффекта при приемлемом риске.

Почему не дать всем?
Если Pervitin действительно способен несколько часов поддерживать бодрствование, возникает очевидный вопрос.

Почему бы просто не снабдить им всю армию?

Ответ как раз и заключается во всей этой главе.

Потому что массовая стимуляция превращает локальный инструмент в системный риск.

Появляется неконтролируемое употребление.

Повторное применение.

Зависимость.

Нарушения сна.

Снижение способности врача контролировать состояние каждого пользователя.

Командное давление.

И самое опасное — исчезает естественный предел планирования.

Если командир считает, что солдат обязан спать, он вынужден учитывать отдых.

Если командир считает, что солдат может принять таблетку, отдых начинает восприниматься как потеря времени.

Так препарат меняет уже не физиологию.

Он меняет культуру командования.

И потенциально это опаснее самого вещества.

Фармакологический моральный риск
В экономике существует понятие moral hazard — ситуация, когда наличие защиты от последствий риска провоцирует более рискованное поведение.

Военная фармакология создает похожую проблему.

Если известно, что усталость можно временно подавить, возникает склонность планировать более высокую нагрузку.

Если препарат позволяет человеку продолжать работу после суток без сна, штаб может начать считать сутки без сна допустимыми.

Если экипаж прошел однажды длинный ночной марш под стимулятором, следующий подобный марш уже кажется менее исключительным.

В результате средство, созданное для чрезвычайной ситуации, постепенно способствует нормализации чрезвычайной нагрузки.

Это необходимо учитывать, когда позднее мы будем конструировать альтернативную советскую программу.

Самая эффективная программа не обязательно та, в которой произведено больше всего препарата.

Возможно, наоборот.

Самая эффективная система — та, которая способна чаще отказывать командиру в его применении.

Парадокс военного врача
Военный врач оказывается в необычном положении.

В обычной медицине его задача — защищать здоровье пациента.

На войне существует еще одна задача — сохранить способность военнослужащего выполнить миссию.

Иногда они совпадают.

Иногда противоречат друг другу.

Врач понимает:

этот человек должен спать.

Командир говорит:

если он сейчас уснет, машина не прибудет вовремя.

Врач знает:

следующий стимулятор увеличивает риск.

Командир знает:

остановка тоже увеличивает риск.

Кто прав?

Иногда оба.

Именно поэтому невозможно сформулировать абсолютно безопасную доктрину боевого стимулирования.

Она всегда представляет собой обмен одного риска на другой.

Риск истощения против риска поражения.

Риск побочного эффекта против риска заснуть за рулем.

Риск последующего спада против риска сорванной операции.

Это не фармакологическая задача.

Это задача военной медицины как управления конкурирующими опасностями.

Время в кредит
Теперь мы можем окончательно сформулировать метафору, сопровождавшую нас с начала книги.

Pervitin не производит время.

Он дает его взаймы.

Человек берет несколько часов у будущего сна.

Иногда процент низок.

Если после операции он получает возможность полноценно восстановиться, заем оказывается выгодным.

Иногда процент высок.

Если сразу начинается следующая задача, долг переносится вперед.

При повторении появляется сложный процент.

Недосыпание.

Возбуждение.

Нарушенный восстановительный сон.

Новое стимулирование.

Еще больший дефицит.

В конце система может заплатить гораздо больше часов, чем первоначально получила.

Вот почему короткая кампания создает почти идеальные условия для использования такого инструмента.

А затяжная война — почти худшие.

Франция и Россия
Теперь различие между двумя кампаниями становится особенно отчетливым.

Во Франции Германия могла занимать у завтра потому, что рассчитывала быстро закончить сегодняшнюю задачу.

На Восточном фронте завтра постоянно превращалось в новый бой.

Новая река.

Новый марш.

Новый приказ.

Новый кризис.

Новая сотня километров.

Фармакологический кредит не имел момента погашения.

Именно поэтому падение относительного значения Pervitin после 1940 года выглядит не случайностью, а закономерностью. К этому добавились медицинские ограничения и проблемы снабжения, но сама структура войны тоже становилась менее благоприятной для иллюзии «победы над сном».

Предел форсажа
Любой двигатель может некоторое время работать в форсированном режиме.

Но инженер не строит нормальную эксплуатацию машины исключительно на форсаже.

Если максимальная мощность становится постоянной, она перестает быть резервом.

С человеком произошло то же самое.

Настоящая ценность психостимулятора заключается именно в редкости его применения.

Когда препарат используется для конкретного временного окна, в котором дополнительное бодрствование имеет очень высокую цену, он способен приносить реальную пользу.

Когда препарат становится способом заставлять хронически истощенного человека работать дальше, фармакология перестает повышать устойчивость системы.

Она начинает скрывать ее разрушение.

Это принципиальный вывод германского опыта.

И он понадобится нам позже.

Потому что альтернативный Советский Союз, если мы действительно хотим построить исторически серьезную модель, не должен просто произвести миллионы таблеток.

Он должен избежать германской ошибки.

Не задавать вопрос:

«Как сделать так, чтобы солдат дольше не спал?»

А поставить гораздо более сложный:

«В какой именно момент один дополнительный час бодрствования стоит физиологической цены, которую за него придется заплатить?»

Только после этого психостимулятор превращается из наркотика в управляемый военный ресурс.

И только тогда становится возможным перейти к следующему вопросу.

Германия была не единственным государством, которое пришло к этой мысли.

Пока Вермахт учился ограничивать собственный Pervitin, Великобритания, Соединенные Штаты и Япония по-своему решали ту же задачу.

Война против сна становилась мировой.

****

Часть III. Не только Германия
Глава 10. Benzedrine Его Величества
Ночью над Германией самолет мог находиться в воздухе много часов.

Но проблема начиналась не обязательно тогда, когда экипаж летел к цели.

На пути туда человек был собран.

Он ждал истребителей.

Следил за приборами.

Готовился к атаке.

Приближалась цель.

Возрастало напряжение.

Организм сам поддерживал бодрствование.

Настоящая опасность могла появиться позднее.

Цель осталась позади.

Бомбы сброшены.

Самолет поворачивает домой.

До английского аэродрома еще далеко.

В кабине монотонный шум двигателей.

Темнота.

Холод.

Многочасовое напряжение начинает спадать.

И именно теперь летчик обнаруживает, что главный противник находится не снаружи.

Ему хочется спать.

Для Королевских военно-воздушных сил эта проблема превратилась в одну из наиболее серьезных физиологических задач воздушной войны.

И британский ответ оказался и похож на германский, и принципиально отличен от него.

Британцы начинают с запрета
Когда началась война, RAF вовсе не спешили принимать Benzedrine на вооружение.

Напротив.

С сентября 1939 года в Королевских ВВС действовала политика запрета амфетамина для летного состава.

Это обстоятельство чрезвычайно важно.

Германия подошла к началу войны на волне фармакологического энтузиазма вокруг Pervitin.

Британская авиационная медицина заняла значительно более осторожную позицию.

Benzedrine уже был известен.

Его стимулирующие свойства сомнений не вызывали.

Но именно авиация требовала особенно высокой цены ошибки.

Пехотинец, испытавший неприятную реакцию на препарат, мог хотя бы остановиться.

У пилота на высоте такой возможности не было.

Возникали вопросы, на которые медицина конца 1930-х не имела надежных ответов.

Как препарат влияет на суждение?

Насколько субъективное чувство бодрости соответствует реальной способности пилотировать самолет?

Что происходит с реакцией?

Не вызывает ли стимулятор излишнюю самоуверенность?

Можно ли после него нормально уснуть?

Не превратится ли средство от усталости в новую причину авиационных происшествий?

Поэтому путь Benzedrine в RAF оказался длиннее, чем путь Pervitin в германские сухопутные войска. Лишь в ноябре 1942 года Королевские ВВС официально разрешили применение Benzedrine экипажами во время боевых операций, причем этому предшествовали лабораторные исследования, эксплуатационные испытания и продолжительная дискуссия между врачами, физиологами и военным руководством.

Это различие между Германией и Великобританией станет очень важным.

Вермахт сначала широко обнаружил полезность препарата, а затем учился его ограничивать.

RAF в значительной степени шел в обратном направлении:

сначала ограничить, затем доказать, наконец — разрешить там, где польза представляется выше риска.

Авиация как идеальная лаборатория усталости
Почему именно авиация особенно интересовала исследователей бодрствования?

Потому что здесь человеческая усталость была тесно связана с дорогостоящей технической системой.

Один человек управлял машиной, стоимость и боевая ценность которой были несопоставимы со стоимостью любой таблетки.

При этом пилотирование требовало не просто физической выносливости.

Необходимо было постоянно сохранять внимание.

Контролировать приборы.

Ориентироваться.

Реагировать на изменения погоды.

Следить за топливом.

Поддерживать строй.

Принимать решения при повреждении самолета.

На обратном пути — посадить тяжелую машину на аэродроме после многочасового полета.

Самолет мог быть исправен.

Двигатели могли работать нормально.

Горючего могло хватать.

Но если летчик начинал засыпать, вся техническая мощь машины мгновенно обесценивалась.

Таким образом, авиационная медицина одной из первых столкнулась с тем, что мы уже называли человеческим узким местом технической системы.

Именно здесь стимулятор выглядел особенно привлекательным.

Кофеин до Benzedrine
Британская авиация не начинала борьбу с сонливостью с амфетамина.

Кофеин был значительно более привычным и понятным средством.

В материалах RAF он продолжал рассматриваться как один из основных фармакологических способов борьбы с утомлением, и некоторые экипажи даже после разрешения Benzedrine предпочитали кофеин. Но в ходе исследований становилось очевидно, что действие амфетамина на бодрствование заметнее и продолжительнее.

И именно это создавало одновременно преимущество и проблему.

Если слабое средство недостаточно эффективно, его легко отвергнуть.

Сильное средство труднее отвергнуть именно потому, что оно работает.

Человек ощущает результат.

А военная организация начинает спрашивать:

если препарат действительно способен сохранить бодрствование летчика на возвращении с тяжелого задания, имеем ли мы право отказаться от него только потому, что он не идеален?

Так британская медицина постепенно переходила от вопроса о безопасности к вопросу о балансе двух опасностей.

Опасности препарата.

И опасности уснувшего пилота.

Не сделать человека лучше
В исследованиях RAF постепенно проявилась очень важная концептуальная граница.

Benzedrine не следовало рассматривать как способ превратить нормального пилота в более способного.

Его военная ценность находилась в другом.

Не повысить нормальную эффективность.

А предотвратить ее падение вследствие сонливости.

К 1941 году исследования Flying Personnel Research Committee давали основания считать Benzedrine полезным прежде всего именно для поддержания бодрствования и уменьшения деградации работоспособности при утомлении. В ноябре 1942 года Air Council одобрил оперативное применение препарата при условии медицинского контроля.

Это, возможно, самая важная формулировка всей британской истории.

Она избавляет нас от языка «сверхчеловека».

Препарат не добавляет пилоту талант.

Он пытается сохранить уже имеющийся талант еще несколько часов.

Не улучшить человека относительно нормы.

Не дать ему слишком быстро опуститься ниже нормы.

Эта разница огромна.

Ночной бомбардировщик
Особенно ясно логика Benzedrine проявлялась в Bomber Command.

Дальние ночные операции создавали сложную кривую нагрузки.

Подготовка начиналась задолго до взлета.

Брифинг.

Ожидание.

Сам полет.

Полет к цели.

Боевая зона.

Возвращение.

Посадка.

Послеоперационные процедуры.

Рабочий период экипажа значительно превышал только время нахождения самолета над целью.

Кроме того, с апреля 1942 года на тяжелых бомбардировщиках Bomber Command второй пилот в основном перестал быть штатным членом экипажа. Это означало, что основной пилот во многих случаях уже не мог рассчитывать на полноценную смену за управлением во время длинной операции.

Именно здесь сонливость становилась не медицинским неудобством.

Она становилась авиационной опасностью.

Можно представить парадокс:

наиболее опасная часть задания уже позади;

самолет пережил зенитный огонь и истребители;

экипаж возвращается домой;

и теперь возникает риск потерять машину потому, что человек, проведший много часов в состоянии напряжения, больше не способен сохранять бодрствование.

Психостимулятор в такой ситуации был не оружием нападения.

Он становился частью системы возвращения самолета.

От лаборатории к операции
Британский путь особенно интересен тем, что испытания проводились не только в лаборатории.

Лабораторный тест способен показать изменение реакции или внимания.

Но самолет предъявляет более сложные требования.

Поэтому британские исследователи пытались понять не просто действие вещества на абстрактную производительность, а его значение в реальной авиационной среде.

В этом отношении RAF подошли к проблеме значительно ближе к современной концепции human performance.

Не спрашивать:

«Повышает ли препарат результат теста?»

А спрашивать:

«Способен ли он уменьшить вероятность функционального отказа человека в определенной фазе задания?»

Именно поэтому окончательное разрешение 1942 года было осторожным.

Benzedrine не стал ежедневным рационом летчика.

Он рассматривался как средство для определенных ситуаций.

Врач остается между таблеткой и пилотом
Ключевым элементом британской системы был медицинский контроль.

В идеальной модели препарат не должен был просто лежать в кармане каждого члена экипажа как личное средство.

Врач должен был оценивать ситуацию, учитывать предыдущую реакцию человека и контролировать выдачу.

В некоторых подразделениях Benzedrine выдавался перед операцией; в воспоминаниях встречается использование так называемых wake-up или wakey-wakey pills во время длинных вылетов. Однако реальная практика различалась между частями, а летный состав в значительной степени сохранял возможность отказаться. Применение не было универсально обязательным.

Это очень важное отличие от популярного образа «летчиков на амфетаминах».

Существование официальной политики не означает, что каждый пилот принимал стимулятор.

Так же как наличие морфина в медицинском комплекте армии не означает, что каждый солдат находился под морфином.

Военная медицина создает доступность возможности.

А использование зависит от конкретной ситуации.

Сколько Benzedrine получила Британия
Масштаб, тем не менее, был огромным.

Исследование Джеймса Пью оценивает закупки амфетаминовых таблеток британскими вооруженными силами во время войны примерно в 72 миллиона единиц.

Но здесь требуется та же осторожность, которую мы применяли к германским 35 миллионам.

72 миллиона — не количество таблеток, принятых пилотами RAF.

В эту величину входят закупки для различных видов британских вооруженных сил. Известны, например, крупные партии для Королевского флота и торгового флота. Точный объем потребления непосредственно RAF установить значительно сложнее.

Это замечание принципиально.

Иначе очень легко создать новую легенду:

«Если немцы получили 35 миллионов, то британцы — 72 миллиона, значит британская армия была вдвое более наркотизированной».

Такая арифметика не имеет исторического смысла.

Препарат на складе.

Препарат выданный.

Препарат принятый.

И препарат, сыгравший роль в конкретной операции, — четыре разные величины.

Но сам масштаб закупок показывает другое:

фармакологическое управление усталостью к середине войны перестало быть германской экзотикой.

Оно стало вопросом, которым системно занималась одна из крупнейших военных держав мира.

Что чувствовали сами летчики
И здесь возникает особенно интересное расхождение между медицинской статистикой и человеческим опытом.

Для физиолога важны тесты.

Для пилота гораздо важнее другое:

хочется ли ему спать?

Некоторые ветераны вспоминали Benzedrine как полезное средство в ситуациях, когда сонливость становилась серьезной проблемой.

Другие сообщали о неприятных эффектах — головной боли, чрезмерном возбуждении, трудностях с последующим сном, состоянии, похожем на тяжелое похмелье после действия препарата.

Часть экипажей использовала таблетки редко, только на особенно тяжелых заданиях.

Другие — чаще.

Некоторые вообще предпочитали обходиться без них.

Это еще раз показывает, насколько опасно говорить о «действии стимулятора на армию».

Армия не является единым организмом.

Вещество действует на отдельных людей.

А реакции индивидуальны.

Следовательно, правильная военная система должна не просто иметь препарат.

Она должна уметь учитывать вариативность реакции.

Полчаса перед целью — или позже?
На уровне практики возникала еще одна проблема.

Когда именно наиболее ценна дополнительная бодрость?

Если использовать стимулятор слишком рано, часть его действия приходится на период, когда человек и без того достаточно бодр.

Если слишком поздно — критическая сонливость уже могла начаться.

Для RAF это превращалось в проблему управления фазами операции.

Самым ценным мог оказаться не этап непосредственного боя, когда адреналин естественным образом поддерживал экипаж, а монотонный участок долгого возвращения.

Отсюда возникает важный принцип, значительно выходящий за пределы авиации:

фармакологическое воздействие эффективно не тогда, когда человеку максимально тяжело вообще, а тогда, когда именно сонливость становится главным ограничителем задачи.

Это положение мы еще используем при анализе Красной армии.

Потому что один и тот же препарат имеет совершенно разную ценность:

перед боем;

во время боя;

в ночном марше;

в штабе;

после суток непрерывного управления.

Не существует универсального «военного эффекта таблетки».

Существует эффект в конкретном временном окне.

Британцы становятся осторожнее
Особенно интересно, что официальное разрешение Benzedrine не привело к безусловному энтузиазму.

Уже к середине 1943 года рекомендации Air Ministry становились заметно осторожнее.

Подчеркивалось, что сон, питание, организация отдыха и другие нефaрмакологические меры остаются основными способами борьбы с усталостью.

Возникало и важнейшее предупреждение: стимулятор способен вызвать у человека ощущение, что он прекрасно контролирует ситуацию, хотя объективно тот уже совершает ошибки.

Это почти точное выражение проблемы, к которой германцы пришли через собственный опыт.

Бодрость и компетентность — не одно и то же.

Человек может перестать хотеть спать.

Но это еще не доказывает, что восстановлены все функции, ухудшенные недосыпанием.

Именно поэтому британская система никогда не смогла превратить Benzedrine в замену нормальному отдыху.

Спор историков
Здесь существует интересный историографический спор.

Николас Расмуссен, исследовавший применение амфетамина союзниками, обращал внимание на то, что научные тесты далеко не всегда демонстрировали убедительное преимущество амфетамина перед более привычными средствами вроде кофеина. Он предполагал, что военных привлекали не только показатели работоспособности, но и субъективные эффекты — уверенность, настроение, готовность продолжать действие.

Более позднее специальное исследование политики RAF Джеймса Пью уточняет эту картину. Для Королевских ВВС центральным вопросом была именно способность поддерживать бодрствование и предотвращать ухудшение работоспособности в условиях тяжелых операций; политика прошла длительный путь от запрета к осторожному разрешению под медицинским надзором.

Эти интерпретации не обязательно полностью противоречат друг другу.

Они показывают два уровня.

Ученый спрашивает, улучшает ли препарат объективную производительность.

Военный спрашивает, способен ли человек продолжить действие.

Иногда второй эффект важен даже при отсутствии выраженного первого.

Британский урок
Британский опыт дает нам первую модель зрелой военной фармакологии.

Она состоит не из максимального количества препарата.

А из последовательности решений:

признать усталость реальной угрозой;

исследовать средство;

проверить его вне лаборатории;

ограничить область применения;

передать контроль медицинской службе;

не делать употребление обязательным;

не считать стимулятор заменой сна.

Это гораздо менее эффектно, чем образ германской танковой колонны, идущей всю ночь под Pervitin.

Но именно британская модель имеет особенно большое значение для нашей будущей альтернативной истории СССР.

Потому что перед нами пример армии, которая не пыталась фармакологически стимулировать всех подряд.

Она искала точку максимальной отдачи.

Дорогой специалист.

Дорогая машина.

Критическая фаза задания.

Высокая цена засыпания.

Ограниченное время.

Возможность последующего отдыха.

Именно при таком сочетании стимулятор превращается из бытового наркотика в рационально распределяемый военный ресурс.

Германия показала силу фармакологического форсажа.

Великобритания начала показывать нечто другое:

ценность фармакологической селекции.

Не кому можно дать таблетку.

А кому ее действительно имеет смысл дать.

Глава 11. Американская война бодрствования
Если германский подход к психостимуляторам вырос из сочетания фармацевтического рынка, военной физиологии и стремительного опыта первых кампаний, а британский — из осторожной авиационной медицины, американский путь был иным.

Соединенные Штаты обладали тем, чего не имела ни одна другая воюющая держава в таком сочетании:

огромной фармацевтической промышленностью;

мощной научной инфраструктурой;

глобальной военной логистикой;

и способностью превращать медицинское решение в массовое снабжение на нескольких континентах одновременно.

Поэтому американская история Benzedrine — это прежде всего история масштаба.

Но одновременно — история странного противоречия.

Наука не могла убедительно доказать, что амфетамин радикально превращает уставшего солдата в более эффективного бойца.

Армия все равно хотела его иметь.

Америка уже знала Benzedrine
В отличие от Pervitin в Германии, Benzedrine был американским фармацевтическим продуктом, вошедшим в гражданскую медицину еще до войны.

Следовательно, когда США вступили во Вторую мировую, перед военной медициной не стояла задача открыть неизвестное вещество.

Существовал коммерческий препарат.

Существовали врачи, знакомые с ним.

Существовал производитель.

Существовало гражданское потребление.

И существовал европейский военный опыт.

Это резко сокращало путь от лаборатории к военному складу.

Но американская научная система все-таки попыталась задать фундаментальный вопрос:

насколько препарат действительно эффективнее более привычных средств борьбы с усталостью?

Ответ оказался не таким ясным, как хотелось бы.

Наука сомневается
Николас Расмуссен, исследовавший британскую и американскую историю военного амфетамина, пришел к довольно неудобному выводу.

Несмотря на многочисленные испытания, научные результаты не демонстрировали однозначного и универсального преимущества амфетамина в повышении сложной военной работоспособности. Эффекты зависели от задачи и состояния человека; в некоторых тестах преимущество перед кофеином было скромным или отсутствовало.

Но здесь повторилась уже знакомая нам проблема.

Наука требовала доказать:

«Человек выполняет задачу лучше».

Военному заказчику иногда было достаточно доказать:

«Человек способен продолжать выполнять задачу, хотя без препарата мог бы остановиться или заснуть».

Это разные стандарты эффективности.

Американская армия выбрала второй.

1943 год: препарат входит в систему
К началу 1943 года Benzedrine перестал быть для американских вооруженных сил предметом преимущественно экспериментального интереса.

В феврале Army Service Forces сделали таблетки Benzedrine доступными для снабжения пятнадцати театров военных действий. Специальные рекомендации направлялись в том числе штабам Дуайта Эйзенхауэра и Дугласа Макартура. Первоначальные предложения предусматривали снабжение театров сотнями тысяч упаковок ежемесячно; Эйзенхауэр запросил еще более крупный объем. К первой половине 1943 года препарат поступал как сухопутным войскам, так и авиационным экипажам.

Это качественный переход.

Теперь перед нами уже не эксперимент.

Не несколько авиационных подразделений.

И не локальная инициатива врачей.

Создан стандартный предмет военной логистики.

Амфетамин начинает двигаться теми же глобальными маршрутами, которыми идут медицинское имущество, продовольствие, запчасти и боеприпасы.

Вот настоящий американский вклад в фармакологическую войну:

превратить психостимулятор в массово распределяемый элемент снабжения глобальной армии.

Пятнадцать театров
Само число театров гораздо важнее числа таблеток.

Потому что оно показывает географическую универсальность концепции.

Северная Африка.

Европа.

Тихий океан.

Островные базы.

Дальняя авиация.

Морские силы.

Сухопутные войска.

Во всех этих пространствах условия различались.

Но существовал общий противник.

Усталость.

Она не зависела от того, какой флаг находился над аэродромом.

Не зависела от климата.

Не зависела от типа противника.

Человек везде оставался человеком.

Это позволяло американской системе рассматривать стимулятор как универсальное средство специального назначения.

Не обязательно для ежедневного использования.

Но пригодное почти в любом театре, если возникала одна и та же задача:

работать тогда, когда организм требует сна.

Дальняя авиация
Особенно очевидной эта логика была для авиации.

Американская война становилась глобальной.

Самолеты действовали на огромных пространствах.

Дальние перелеты, патрулирование, бомбардировочные миссии и операции над океаном создавали сочетание монотонности и внезапной необходимости максимальной концентрации.

Пилоту или экипажу требовалось часами выполнять рутинную работу.

А затем в течение нескольких минут действовать безошибочно.

Это особенно неприятное сочетание для утомленного мозга.

Во время постоянного боя организм мобилизуется.

Во время многочасового ровного полета сонливость получает возможность накапливаться.

Американские исследования рассматривали Benzedrine именно как возможное средство для эпизодического применения истощенными военнослужащими и авиационными экипажами, включая ситуации продолжительных бомбардировочных заданий.

Здесь появляется знакомый нам механизм.

Препарат не делает самолет дальнее.

Но может влиять на то, насколько функциональным остается экипаж к концу дальнего полета.

Тихий океан: география против человека
На Тихоокеанском театре проблема времени принимала особую форму.

Расстояния были огромными.

Между базами находился океан.

Операции зависели от морского и воздушного транспорта.

Погода, жара, болезни, ночные тревоги и нерегулярный режим отдыха дополнительно разрушали нормальный суточный ритм военнослужащего.

Но особенно важным было другое.

На европейском фронте уставший водитель иногда мог быть заменен другим человеком из соседнего подразделения.

На маленькой островной базе или на борту самолета резерв возможностей значительно уже.

Если конкретный специалист потерял работоспособность, заменить его может быть трудно.

Тем самым растет военная стоимость индивидуального бодрствования.

Не случайно штаб Макартура входил в число адресатов раннего централизованного распределения Benzedrine.

Но и здесь необходимо соблюдать осторожность.

Из того, что препарат поступал на Тихоокеанский театр, не следует, что американские летчики постоянно летали «на амфетамине».

Вернее сформулировать иначе:

американская система создала возможность фармакологического поддержания бодрствования практически в любой точке глобальной войны.

Это уже само по себе значимо.

Морская пехота
Распространение не ограничивалось авиацией.

ВМС США также приняли Benzedrine для военного использования, а в 1943 году он оказался в снабжении морской пехоты во время операций на Тихом океане; исследование Расмуссена, в частности, связывает его использование с кампанией на Тараве.

Это резко расширяет наш взгляд.

До сих пор мы преимущественно связывали стимулятор с задачами, где человек управляет машиной.

Водитель.

Летчик.

Танкист.

Но морская пехота показывает другой вариант.

Иногда фармакологическое поддержание бодрствования имеет ценность в чрезвычайно интенсивной наземной операции, где нормальный цикл сна просто исчезает.

Десант высаживается.

Бой продолжается.

Подразделение не может объявить ночной перерыв.

Человек должен оставаться на позиции.

Следовательно, появляется другой тип дефицита:

не возможность пройти дальше,

а способность не выключиться внутри продолжающегося боя.

Американский эксперимент
Особенно показательна история одного из испытаний, предшествовавших принятию Benzedrine ВМС.

Исследование проводилось достаточно современным для того времени способом — с плацебо и слепым контролем. Участники выполняли тяжелую продолжительную нагрузку с лишением сна.

Результат оказался неудобным.

В частности, значимого превосходства Benzedrine в стрельбе после длительного периода без сна обнаружить не удалось.

И тем не менее препарат был принят.

На первый взгляд это кажется нелогичным.

Если эксперимент не доказал явного преимущества, зачем армия принимает средство?

Но именно здесь необходимо понять военную логику.

Стрельба — только одна функция.

Войска интересовали также:

бодрствование;

субъективная готовность действовать;

устойчивость к сонливости;

моральное состояние;

способность продолжить движение или службу.

Иными словами, военная ценность препарата могла находиться не там, где ее измерял конкретный тест.

Настроение как военный эффект
Здесь американский случай особенно отличается от британского.

Расмуссен обращает внимание на роль субъективного действия амфетамина: повышение уверенности, активности и ощущения готовности продолжать деятельность могло быть для военных руководителей не менее привлекательным, чем результаты лабораторных тестов.

Это сложный вопрос.

Можно легко сказать:

значит, американцы выдавали наркотик ради эйфории.

Это было бы столь же грубым упрощением, как «Pervitin создал блицкриг».

Моральное состояние является реальным военным фактором.

Уставший человек может быть физически способен выполнить действие, но субъективно ощущать, что больше не может.

Если препарат изменяет это ощущение, он влияет на поведение.

Проблема лишь в том, что субъективная уверенность имеет двойное лезвие.

Она способна помочь человеку продолжить задачу.

И способна заставить его переоценить собственные возможности.

Контролируемое применение — в теории
Американские инструкции предполагали применение Benzedrine прежде всего в специальных ситуациях.

Это кажется очевидным.

Не ежедневная таблетка.

Не обязательный рацион.

А средство для исключительного периода усталости.

Но между доктриной и практикой существует расстояние.

Распределение через огромную систему снабжения означало, что препарат физически становился доступен большому числу подразделений.

А чем доступнее вещество, тем сложнее обеспечить медицинскую селекцию каждого случая.

Рассмотренные Расмуссеном материалы указывают, что реальное употребление могло выходить за пределы осторожных официальных рекомендаций и в некоторых частях становилось более рутинным.

Это американский парадокс.

Государство создает стандартизированный ресурс именно потому, что способно снабдить им миллионы людей.

Но масштаб снабжения одновременно усложняет контроль.

Логистический успех способен стать медицинской проблемой.

Пакет как технология
Это может показаться мелочью, но стандартизированная упаковка сама по себе имеет военное значение.

Армии трудно пользоваться препаратом, если каждый врач должен самостоятельно искать его в местной аптеке.

Совсем другая ситуация возникает, когда средство включено в номенклатуру снабжения.

Есть упаковка.

Есть код.

Есть нормы выдачи.

Есть склад.

Есть маршрут доставки.

Есть медицинское подразделение, которое знает, что этот предмет существует.

Тогда психостимулятор становится не химическим веществом.

Он становится военно-логистическим объектом.

Это одно из центральных отличий крупной армии от отдельных экспериментаторов.

И именно этот вопрос позднее станет ключевым для СССР.

Создать препарат — недостаточно.

Необходимо сделать так, чтобы он в нужный момент оказался у нужного человека за тысячи километров от завода.

Производственная мощность
Соединенные Штаты могли позволить себе роскошь масштабирования.

И это отличает американскую историю от германской.

Германская военная экономика по мере войны все сильнее сталкивалась с дефицитом сырья, разрушением инфраструктуры и конкуренцией между различными направлениями производства.

Американская промышленность, напротив, к 1943–1944 годам развернула гигантский выпуск практически всех видов военного имущества.

Фармацевтические средства были частью этой индустриальной машины.

По данным Расмуссена, американские закупки амфетаминовых таблеток сохранялись на высоком уровне вплоть до второго квартала 1945 года — в тот момент, когда британский и особенно германский первоначальный энтузиазм уже существенно охладился.

Это интереснейший контраст.

Чем дольше шла война, тем сильнее Германия пыталась ограничивать первоначально широко распространившийся Pervitin.

Америка, вошедшая в войну позднее и располагавшая огромным производственным потенциалом, продолжала массовые закупки.

Почему США не испугались германского опыта?
Отчасти потому, что речь шла о другом препарате и иной организационной культуре.

Отчасти потому, что американцы рассчитывали на контролируемое использование.

Но существовала и более простая причина.

Военная организация склонна принимать риск, когда противоположный риск кажется выше.

Если экипаж дальнего самолета засыпает — это немедленная проблема.

Возможная зависимость после повторного использования — отложенная.

Если подразделение должно действовать ночью — это сегодняшняя операция.

Нарушение сна завтра — завтрашняя.

Мы уже встречали эту асимметрию в Вермахте.

Она универсальна.

Война систематически повышает стоимость настоящего и обесценивает будущее.

Именно поэтому психостимуляторы так легко находят место в военной медицине.

Они буквально позволяют обменять будущее состояние человека на сегодняшнюю задачу.

Американская модель
К концу войны складывается отличная от германской и британской система.

Германская модель:

быстрое внедрение;

широкий первоначальный энтузиазм;

боевой опыт;

обнаружение рисков;

последующее ограничение.

Британская:

первоначальный запрет;

длительные исследования;

осторожное разрешение;

медицинский контроль;

постоянное подчеркивание приоритета сна.

Американская:

исследование;

не вполне однозначные научные результаты;

решение в пользу оперативной доступности;

стандартизация;

массовое производство;

глобальное снабжение.

Ни одна из этих моделей не была идеальной.

Но все три подтверждают одно.

К середине Второй мировой войны крупные державы уже рассматривали химическое поддержание бодрствования как реальную военную возможность.

Что это означает для нашей главной гипотезы
Американский опыт особенно важен для будущей советской части книги.

Он показывает, что военное значение препарата определяется не только его фармакологией.

Существует еще как минимум четыре множителя.

Промышленность.

Можно ли произвести необходимое количество?

Логистика.

Можно ли доставить препарат от завода к фронту?

Доктрина.

Понимает ли командование, когда средство необходимо?

Контроль.

Способна ли медицина предотвратить превращение специального применения в рутинное?

Если хотя бы один элемент отсутствует, эффект резко падает.

Есть препарат, но нет производства — получается лабораторный эксперимент.

Есть производство, но нет логистики — склад.

Есть логистика, но нет доктрины — хаотическая раздача.

Есть все перечисленное, но нет контроля — постепенно появляется медицинская проблема.

Военный психостимулятор поэтому оказывается гораздо более сложной технологией, чем кажется.

Таблетка — только последняя деталь системы.

США умели особенно хорошо строить системы массового снабжения.

И поэтому Benzedrine превратился для них в настоящий военный ресурс.

Но на другом берегу Тихого океана происходила история, которая показывает, что бывает, когда военный ресурс переживает войну.

Глава 12. Япония и послевоенное наследие
15 августа 1945 года японская война практически закончилась.

Но история военного метамфетамина — нет.

Танки остановились.

Самолеты перестали подниматься на боевые задания.

Военные заводы лишились прежних заказов.

Миллионы людей возвращались из армии.

Государственная мобилизационная машина разрушалась.

Но вещества, созданные для этой машины, не исчезли вместе с приказом о капитуляции.

Остались производственные мощности.

Фармацевтические знания.

Привычки.

Торговые марки.

Запасы.

И огромное общество, пережившее поражение, разрушение городов, дефицит, демобилизацию и необходимость работать ради физического выживания.

Военная технология бодрствования получила новую жизнь.

Теперь уже без войны.

Страна, где метамфетамин появился задолго до Hiropon
Японская связь с метамфетамином была особенно глубокой.

Само вещество впервые было синтезировано японским химиком Нагаи Нагаёси еще в конце XIX века, а позднее японские исследователи получили его в форме, позволившей дальнейшее фармакологическое развитие.

Но десятилетиями это оставалось преимущественно научной историей.

Массовая социальная история началась значительно позднее.

В 1941 году компания Dainippon Pharmaceutical вывела на японский рынок метамфетаминовый препарат под торговой маркой Hiropon. Академическое исследование Университета Кюсю, опирающееся в том числе на историю самой компании, связывает его появление именно с военным периодом и фиксирует использование препарата военными для поддержания активности при ночной работе и боевой нагрузке.

Таким образом, Япония пришла к той же идее, что Германия, Британия и США.

Ночь — проблема.

Усталость — проблема.

Химия предлагает решение.

Но японская история развивалась в иной военно-социальной среде.

Hiropon
Само название оказалось почти символическим.

В историографии его происхождение связывают с греческими корнями, отсылающими к любви к труду.

Для военной Японии это было почти идеальное лекарство эпохи мобилизации.

Работать дольше.

Спать меньше.

Выдерживать ночную смену.

Продолжать деятельность.

Здесь граница между военным фронтом и промышленным тылом становится особенно тонкой.

Ведь современная тотальная война требует бодрствования не только от летчика.

Она требует его от рабочего авиационного завода.

От железнодорожника.

От связиста.

От человека на ночной производственной смене.

От учащихся, мобилизованных на военные предприятия.

Таким образом, химическое поддержание работоспособности начинает выходить за пределы собственно вооруженных сил.

И это будет иметь колоссальные последствия после войны.

Что мы действительно знаем о японской армии
Здесь особенно необходима источниковедческая осторожность.

Популярная литература нередко рисует японские вооруженные силы, и прежде всего летчиков, почти столь же «метамфетаминовыми», как Вермахт в некоторых рассказах о Франции.

Документальная база значительно менее удобна.

У нас нет столь же хорошо известной цифры, как германские десятки миллионов таблеток весной–летом 1940 года.

Поэтому утверждать, что японская армия была системно насыщена метамфетамином в сопоставимом масштабе, было бы преждевременно.

Но само военное применение подтверждается несколькими линиями источников.

Исследование Мэйдзийского университета приводит воспоминание бывшего армейского фармацевтического офицера Коити Мунакаты: по его словам, Hiropon использовали как средство поддержания боеспособности авиационного персонала и военнослужащих передовой, в том числе включая препарат в выдаваемые продукты.

Это уже достаточно, чтобы установить принцип.

Японская армия знала метамфетамин не только как гражданское лекарство.

Она видела в нем средство военной работоспособности.

Но масштабы и структура применения требуют значительно большей осторожности, чем в германском случае.

Летчик
Почему в японской памяти метамфетамин особенно прочно оказался связан с авиацией?

Причина понятна даже без легенд.

Летчик — идеальный кандидат для фармакологического поддержания бодрствования.

Дорогая подготовка.

Сложная техника.

Высокая нагрузка.

Невозможность заменить человека непосредственно в воздухе.

Большая цена мгновенной ошибки.

В последние годы войны к этому добавлялось ухудшение общей ситуации.

Недостаток опытных кадров.

Сжатые программы подготовки.

Постоянная угроза налетов.

Ночные действия.

Огромное психологическое напряжение.

Все это увеличивало спрос на любую возможность временно поддерживать функциональность человека.

Но здесь необходимо отказаться от самой эффектной версии.

Мы не можем автоматически считать, что каждый японский летчик или каждый участник специальных ударных операций принимал Hiropon.

Исторически корректнее говорить:

стимуляторы входили в набор средств, с помощью которых японская военно-медицинская и мобилизационная система пыталась управлять усталостью людей в условиях все более экстремальной войны.

Этого достаточно.

Фармакологическая мобилизация общества
Германия особенно интересовалась Pervitin как средством для солдата механизированной войны.

Британия — как средством для летного состава.

США — как стандартным ресурсом глобальной армии.

Японский опыт заставляет расширить рамку еще дальше.

Психостимулятор начинает соединять фронт и тыл.

Военный завод тоже воюет.

Если производство работает ночью, его работники участвуют в войне временем собственного организма.

Если мобилизованному подростку необходимо выдержать длинную смену, проблема физиологически мало отличается от проблемы сонного водителя.

И здесь государство получает опаснейшую возможность.

Не изменить режим работы под человека.

А изменить человека под режим работы.

Это и есть крайняя форма фармакологизации мобилизационной экономики.

Не лекарство для больного.

Не даже средство для солдата.

Химическая адаптация населения к требованиям тотальной войны.

Август 1945 года
А затем система исчезает.

Это принципиальный момент.

Военная фармакология всегда существует внутри организации.

Есть командир.

Военный врач.

Склад.

Правила.

Ответственность.

Даже если контроль слаб, структура хотя бы формально присутствует.

После поражения Японии старая структура рушится.

Но сами стимуляторы остаются.

И теперь вещество, предназначенное для того, чтобы заставить человека выдерживать военную нагрузку, оказывается в гражданском обществе.

Без командира.

Без военного врача.

Без оперативной задачи, после которой должен последовать отдых.

В этом состоит фундаментальное различие между употреблением препарата во время операции и массовым гражданским употреблением.

Во время войны существует хотя бы теоретическая точка окончания нагрузки.

В гражданской жизни такой точки нет.

Работать нужно завтра.

И послезавтра.

И через неделю.

Военные запасы выходят из армии
В послевоенной японской истории важную роль сыграл переход стимуляторов из мобилизационной системы в гражданский оборот.

Исторические исследования связывают первоначальное распространение с несколькими одновременно действовавшими процессами: существованием военных запасов, сохранением промышленной базы, потерей фармацевтическими компаниями огромного военного заказчика и быстрым появлением стимуляторов на гражданском рынке. К 1951 году препараты этого класса в Японии производили уже более двадцати компаний.

Именно одновременность факторов особенно важна.

Было бы слишком просто сказать:

«Армия раздала свои запасы — началась эпидемия».

Социальные катастрофы так редко работают.

Военные запасы были только частью механизма.

После войны существовали:

производители;

оборудование;

специалисты;

известный потребителю продукт;

общественная привычка связывать стимулятор с работоспособностью;

и огромный спрос на возможность продолжать действовать в тяжелых условиях.

Так возник рынок.

Лекарство для разрушенной страны
Представим Японию конца 1940-х.

Города разрушены.

Жилья не хватает.

Экономика перестраивается.

Миллионы демобилизованных ищут место в гражданской жизни.

Люди вынуждены работать.

Учиться.

Торговать.

Восстанавливать семьи.

Жить в условиях постоянного дефицита.

И рядом находится препарат с простым обещанием.

Не спать.

Не чувствовать усталость.

Работать.

Сосредоточиться.

Сохранить энергию.

То, что во время войны было преимуществом, после войны выглядело почти как лекарство от самой повседневной реальности.

Именно здесь видно, насколько опасным оказывается язык фармакологии работоспособности.

Если таблетка полезна солдату, потому что он должен дожить до утра, применение имеет понятный горизонт.

Но если она нужна рабочему, чтобы выполнить норму каждый день, горизонт исчезает.

Чрезвычайное средство превращается в образ жизни.

От медицинского рынка к кризису
Первоначально стимуляторы продавались легально и широко рекламировались как средства против усталости и сонливости.

Разные компании выпускали собственные препараты.

Со временем все более популярными становились не только таблетки, но и инъекционные формы, что резко увеличивало риски злоупотребления.

К концу 1940-х японские власти уже понимали, что рынок значительно превысил медицинскую потребность. Правительство последовательно пыталось ограничивать производство и продажу, однако административных мер оказалось недостаточно. В 1951 году был принят специальный закон о контроле стимуляторов.

Вот где заканчивается военная история таблетки и начинается история государственной антинаркотической политики.

Но причинная связь между ними не исчезает.

Технология пришла из довоенной и военной эпохи.

Война расширила области ее применения.

Поражение разрушило прежние институциональные ограничения.

Послевоенный рынок сделал препарат массовым.

Первая метамфетаминовая эпидемия
Масштаб проблемы оказался огромным.

Мириам Кингсберг характеризует японский кризис Hiropon 1952–1956 годов как первую в мире метамфетаминовую эпидемию. Проблема приобрела столь большое общественное значение, что борьба с ней превратилась в общенациональную кампанию с участием государства, врачей, школ, семей, общественных организаций и прессы.

Ретроспективные эпидемиологические оценки дают представление о масштабе. Для 1954 года приводится приблизительная оценка порядка 550 тысяч хронических пользователей и около двух миллионов бывших пользователей стимуляторов. К подобным историческим цифрам необходимо относиться осторожно — методика учета середины XX века не соответствует современной эпидемиологии, — но порядок величины показывает, что речь шла уже не о маргинальном явлении.

Это огромное число.

И оно заставляет увидеть военное наследие психостимуляторов совершенно иначе.

Весной 1940 года мы спрашивали:

сколько дополнительных часов Pervitin дал германской танковой колонне?

Теперь возникает другой вопрос:

сколько лет общество может расплачиваться за культуру химического подавления усталости, если эта культура выходит из-под институционального контроля?

От военной эффективности к социальной болезни
В этом и состоит японский парадокс.

Одно и то же свойство вещества может восприниматься совершенно по-разному в зависимости от среды.

Во время ночного боевого задания:

«помогает не уснуть».

После войны:

«не дает нормально спать».

На операции:

«поддерживает активность».

При хроническом злоупотреблении:

«создает возбуждение и зависимость».

В армии:

«военный ресурс».

В гражданском обществе:

«наркотическая проблема».

Химическая молекула не изменилась.

Изменилась система вокруг нее.

Это чрезвычайно важный вывод.

Наркотиком или военным инструментом вещество делает не только фармакология. Огромную роль играет режим использования.

Кому.

Когда.

Зачем.

Под чьим контролем.

Как часто.

И что происходит после окончания действия.

Война оставляет инфраструктуру
Танковый завод после войны можно перепрофилировать.

Авиазавод начинает производить гражданскую технику.

Химическая промышленность возвращается к лекарствам.

Но фармакологическая военная мобилизация оставляет менее заметную инфраструктуру.

Она оставляет знание.

Люди знают, что вещество существует.

Знают, какой эффект от него ожидать.

Врачи знают препарат.

Промышленность умеет его производить.

Потребители знают торговое название.

Возникает культурная память:

таблетка помогает работать.

И именно эта память может оказаться долговечнее самого военного склада.

Поэтому японскую эпидемию нельзя свести исключительно к физическим запасам, оказавшимся после капитуляции на рынке.

Запасы могли закончиться.

Но производственная и социальная инфраструктура воспроизводила предложение дальше.

К 1951 году в производстве стимуляторов участвовало уже 23 компании — признак того, что проблема давно вышла за пределы ликвидации остатков военного имущества.

Первый глобальный урок
Теперь можно сравнить четыре державы.

Германия показала, насколько быстро гражданский препарат способен стать частью военной системы.

Великобритания показала возможность осторожной институционализации после длительного периода исследований.

Соединенные Штаты показали, как фармакологическое средство превращается в стандартный объект глобального снабжения.

Япония показала, что происходит, когда военная фармакология переживает организацию, которая должна была ее контролировать.

Четыре совершенно разные истории.

Но в центре каждой находится один и тот же ресурс.

Бодрствование.

Чего не доказала война
К 1945 году армии накопили огромный опыт применения стимуляторов.

Но они так и не доказали существование «таблетки победы».

Ни Pervitin.

Ни Benzedrine.

Ни Hiropon.

Ни один из них не создал успешную стратегию.

Не компенсировал материальное превосходство противника.

Не исправлял логистику.

Не заменял подготовку.

Не отменял потребность во сне.

Не превращал слабое командование в сильное.

Зато война доказала нечто более скромное и значительно более важное.

Химически изменять продолжительность человеческого бодрствования возможно.

И этим изменением можно пользоваться в военных целях.

Не бесконечно.

Не бесплатно.

Не одинаково эффективно для любых задач.

Но достаточно надежно, чтобы несколько крупнейших вооруженных сил мира независимо друг от друга начали превращать эту возможность в практику.

Четыре модели фармакологической войны
К концу Второй мировой можно различить четыре подхода.

Германский:

форсаж.

Получить оперативное время сейчас и позднее разобраться с последствиями.

Британский:

селекция.

Выдавать средство прежде всего там, где физиологический отказ человека представляет непосредственную угрозу выполнению дорогостоящей задачи.

Американский:

масштабирование.

Стандартизировать препарат и сделать его доступным глобальной военной системе.

Японский:

мобилизационное распространение с тяжелым послевоенным наследием.

И это сравнение неожиданно приводит нас непосредственно к Советскому Союзу.

Самый важный вопрос становится другим
После германского опыта можно было бы спросить:

почему Красная армия не получила своего Pervitin?

После британского, американского и японского опыта такой вопрос уже слишком узок.

К началу 1940-х сама идея фармакологического поддержания работоспособности не являлась экзотической особенностью Третьего рейха.

Крупные воюющие государства экспериментировали со стимуляторами.

Испытывали их.

Закупали.

Регулировали.

Раздавали.

Ограничивали.

Сравнивали с кофеином.

Использовали в авиации, на флоте и в сухопутных войсках.

И сталкивались с последствиями.

Поэтому настоящий советский вопрос звучит уже иначе:

почему государство с собственной мощной физиологической школой, химической промышленностью, военно-медицинской системой и собственным амфетаминовым препаратом не превратило управление бодрствованием к июню 1941 года в сопоставимый по значению элемент военной подготовки?

Это гораздо более серьезный вопрос.

Потому что теперь мы не можем ответить:

«Такой технологии еще не существовало».

Существовала.

Не можем сказать:

«Никто не понимал ее военного значения».

Понимали.

Не можем сказать:

«Только нацистский режим решился применять наркотик к солдатам».

Британия и Соединенные Штаты опровергают это объяснение.

Не можем даже сказать:

«Это было невозможно для невоенной фармацевтической культуры».

Япония показывает противоположное.

Следовательно, необходимо посмотреть непосредственно на СССР.

Не через знаменитые сто граммов.

Не через позднейшие представления о наркотиках.

А через советскую науку 1930-х годов.

Через физиологию.

Фармакологию.

Военную медицину.

Промышленность.

И через препарат, существование которого резко меняет всю нашу контрфактическую задачу.

Фенамин.

Потому что с этого момента вопрос заключается уже не в том, мог ли Советский Союз создать средство борьбы со сном.

Вопрос заключается в другом:

почему он не создал из уже доступной идеи систему до того утра, когда несколько дополнительных часов человеческой работоспособности внезапно стали стоить тысяч самолетов, танков, автомобилей и человеческих жизней.

******

Часть IV. Советский Союз
Глава 13. Миф о «ста граммах»
У войны есть собственная гастрономическая память.

У Германии в ней остался Pervitin.

У Британии — чай.

У Америки — кофе.

У Красной армии — водка.

Образ настолько прочно вошел в массовое представление о Великой Отечественной войне, что знаменитые «наркомовские сто грамм» иногда начинают восприниматься почти как советский эквивалент германской таблетки бодрости.

Немец получает Pervitin.

Красноармеец — сто граммов.

Две армии.

Два государства.

Два химических способа помочь человеку выдержать войну.

Картина эффектная.

И физиологически неправильная.

Алкоголь и психостимулятор решают практически противоположные задачи.

Чтобы понять значение этого различия, сначала необходимо разобраться, что именно представляли собой знаменитые сто граммов.

От Финляндии к 1941 году
Военная традиция выдачи водки в Красной армии появилась не 22 июня 1941 года.

Ее непосредственным предшественником стала советско-финляндская война 1939–1940 годов.

В условиях чрезвычайно тяжелых морозов нарком обороны Климент Ворошилов предложил выдавать военнослужащим суточную порцию водки; для летчиков предусматривался коньяк. Именно от имени Ворошилова возникло бытовавшее тогда выражение «ворошиловский паек».

Однако превращать эту практику в стройную медицинскую программу борьбы с холодом было бы ошибкой.

Алкоголь способен создавать субъективное ощущение тепла благодаря расширению периферических сосудов, но физиологически это вовсе не означает улучшения теплозащиты организма. Напротив, вазодилатация может усиливать отдачу тепла, а в условиях серьезного охлаждения алкоголь способен ухудшать нормальные защитные реакции организма. Экспериментальные и обзорные данные подтверждают, что ощущение тепла после алкоголя и реальное сохранение температуры тела — разные вещи.

Это различие удивительно похоже на то, которое мы уже видели в истории стимуляторов.

Pervitin мог уменьшить ощущение усталости, не устраняя физиологическую потребность во сне.

Водка могла уменьшить ощущение холода, не делая человека более устойчивым к охлаждению.

И в обоих случаях субъективное состояние рисковало быть принято за объективное улучшение возможностей организма.

22 августа
Официальная история знаменитых «ста граммов» Великой Отечественной начинается через два месяца после германского нападения.

22 августа 1941 года Государственный Комитет Обороны принял постановление №562сс о введении выдачи водки в действующей Красной армии. В соответствии с ним с 1 сентября предусматривалась ежедневная выдача 100 граммов 40-градусной водки красноармейцам и начальствующему составу частей первой линии действующей армии. Практическое исполнение было регламентировано приказом Наркомата обороны №0320 от 25 августа 1941 года.

Очень важно прочитать эту формулировку буквально.

Не «всем военнослужащим СССР».

Не «каждому солдату каждый день всю войну».

А определенным категориям личного состава действующей армии.

В дальнейшем нормы неоднократно пересматривались. В мае и июне 1942 года правила выдачи менялись, а в ноябре была установлена очередная система, привязывавшая водочную норму к положению войск и характеру боевых действий.

Следовательно, уже первый миф необходимо убрать.

«Сто граммов» были реальным элементом фронтового снабжения, но не постоянной универсальной ежедневной нормой для всей Красной армии на протяжении всей войны.

Это был управляемый государством рацион, правила которого зависели от периода и категории военнослужащих.

Зачем?
Здесь источники становятся менее удобными.

Постановление сообщает, кому и сколько выдавать.

Оно не содержит развернутого физиологического трактата о том, зачем это нужно.

Поэтому необходимо отделить документированное решение от последующей интерпретации.

Можно достаточно уверенно говорить о нескольких возможных функциях алкоголя в армейской среде.

Первая — психологическая.

Небольшое количество алкоголя способно субъективно уменьшить напряжение и тревогу, снизить внутренний контроль, создать кратковременное ощущение облегчения.

Перед атакой такое изменение состояния могло восприниматься самим бойцом как полезное.

Вторая — ритуальная.

Совместная выдача фиксированной нормы создавала чрезвычайно простой армейский ритуал.

Получил.

Выпил с товарищами.

Поел.

На короткое время война как будто отступила.

Третья — субъективное ощущение согревания, особенно важное в массовом военном представлении той эпохи, хотя физиологически алкоголь не являлся надежным способом защититься от холода.

Четвертая — символическое вознаграждение.

Государство выдавало дефицитный и социально значимый продукт непосредственно бойцу.

На войне подобные вещи имеют моральное значение, которое невозможно измерить исключительно лабораторными тестами.

Но ни одна из этих функций не превращает водку в средство поддержания бодрствования.

Что она могла дать
Алкоголь обладает одним качеством, чрезвычайно привлекательным в условиях войны.

Он меняет субъективное состояние быстро.

Напряжение становится меньше.

Разговор — легче.

Тревога может временно притупиться.

Человек ощущает себя расслабленнее.

Для военнослужащего, находящегося в ситуации постоянного риска смерти, это нельзя считать бессмысленным эффектом.

Боевая работоспособность — не только реакция и внимание.

Это еще и способность психологически выдерживать происходящее.

Поэтому было бы столь же неверно полностью обесценивать фронтовую водочную норму, как и приписывать ей стимулирующее действие.

Она могла выполнять психологическую и социальную функцию.

Но ее физиологическая направленность отличалась от задачи Pervitin или Benzedrine.

И здесь проходит принципиальная граница.

Чего она дать не могла
Если водитель засыпает за рулем, водка не является рациональным средством поддержать его внимание.

Если штабной офицер вторые сутки обрабатывает донесения, алкоголь не возвращает ему устойчивость рабочей памяти.

Если летчику предстоит длительный ночной вылет, спиртное не является функциональным аналогом амфетамина.

Экспериментальные исследования показывают ухудшение под действием алкоголя распределенного внимания, психомоторной бдительности, реакции и равновесия. Причем часть этих нарушений появляется уже при умеренной концентрации алкоголя в крови.

Это не означает, что человек после небольшого количества спиртного немедленно теряет боеспособность.

Зависимость определяется количеством, индивидуальной переносимостью, пищей, усталостью, временем после приема и множеством других факторов.

Но направление действия принципиально.

Алкоголь не увеличивает физиологический ресурс устойчивого бодрствования.

Именно поэтому противопоставление «немецкая таблетка против русских ста граммов» вводит в заблуждение.

Это не две версии одного средства.

Это разные инструменты.

Бояться меньше — не значит видеть лучше
Представим бойца перед атакой.

Ему страшно.

Страх объективно способен мешать действию.

Руки дрожат.

Внимание зацикливается на угрозе.

Человек думает о смерти.

Некоторое снижение тревоги субъективно может восприниматься как облегчение.

Теперь представим другого человека.

Водителя после двадцати часов без сна.

Его главная проблема не страх.

Он начинает пропускать сигналы.

Реакция становится нестабильной.

Возникают эпизоды провала внимания.

Для него снижение внутреннего напряжения совершенно не решает задачу.

Наоборот, дополнительное седативное воздействие может ее усугубить.

Следовательно, химические средства необходимо оценивать не по абстрактному критерию «помогают бойцу», а по гораздо более точному:

какое именно ограничение боеспособности они меняют?

Страх?

Боль?

Сонливость?

Утомление?

Концентрацию?

Мотивацию?

У каждого вещества свой профиль.

И сравнивать водку с амфетамином только потому, что обе субстанции употреблялись военнослужащими, примерно так же неправильно, как сравнивать морфин с кофе.

Отдых после боя и движение ночью
Есть еще одна важная разница.

Алкоголь значительно логичнее вписывается в период после интенсивного напряжения.

Психологическое расслабление.

Прием пищи.

Попытка заснуть.

Короткий отдых.

Психостимулятор, напротив, нужен в тот момент, когда отдых необходимо отложить.

Двигаться ночью.

Лететь дальше.

Оставаться у радиостанции.

Продолжать работу штаба.

То есть два вещества функционально направлены в разные стороны временной оси.

Одно в большей степени связано с отключением от нагрузки.

Другое — с ее продолжением.

Именно поэтому в книге о войне против сна знаменитая водочная норма интересна прежде всего не как советский ответ на Pervitin.

Она интересна тем, что не была таким ответом.

Почему возник миф об эквивалентности
После войны память выбирает простые символы.

Германская армия ассоциируется с дисциплиной, моторизацией, танковыми колоннами.

Красная армия — с массовым героизмом, суровой фронтовой жизнью и водкой из алюминиевой кружки.

Когда в XXI веке история германского Pervitin стала популярной, два образа почти автоматически соединились.

Получилась удобная антитеза:

немец шел вперед на метамфетамине;

русский — на водке.

Она одновременно яркая и ложная.

Потому что предполагает, что Советский Союз вообще не располагал фармакологическими средствами стимулирующего типа.

А это уже фактически неверно.

Самая важная поправка
Красная армия знала психостимуляторы.

Советская фармакология знала амфетамин.

В советской медицинской литературе существовал препарат под названием фенамин.

Во время войны его воздействие на работоспособность изучалось.

В 1943 году советские исследователи публиковали работы о действии фенамина на обмен веществ и отдельно испытывали фенамин наряду с лимонником и другими стимуляторами центральной нервной системы при физической нагрузке. Библиографические записи соответствующих работ сохранились в советской «Летописи журнальных статей».

А в апреле 1944 года главный гигиенист Красной армии Федор Кротков говорил в «Красной звезде» уже непосредственно о военном применении средств борьбы с утомлением. Сам номер газеты №82 от 6 апреля 1944 года сохранился в цифровом архиве.

Следовательно, главная противоположность выглядит иначе.

Не:

Pervitin против водки.

А:

массовая и сравнительно ранняя германская система применения психостимулятора против значительно более позднего и ограниченного советского интереса к собственному амфетаминовому препарату.

Это уже совсем другой вопрос.

И гораздо более важный для нашей книги.

Потому что если бы фенамина в СССР вообще не существовало, дальнейшая альтернативная история потребовала бы технологического чуда.

Но он существовал.

Значит, проблема была не только химической.

Она была организационной.

Глава 14. Советский фенамин
Самое интересное в истории советской военной фармакологии начинается с препарата, которого в массовой памяти почти нет.

Не водка.

Не кофеин.

Не фронтовой чай.

Фенамин.

Это слово сегодня знакомо главным образом специалистам по истории фармакологии.

Но для нашей книги оно имеет фундаментальное значение.

Потому что фенамин разрушает исходную конструкцию, согласно которой Германия вошла во Вторую мировую с химическим средством поддержания бодрствования, а Советский Союз просто не обладал аналогичной фармакологической возможностью.

Обладал.

Но возможность и военная система — совсем не одно и то же.

Не «советский Pervitin»
Сначала необходимо устранить химическую неточность.

Фенамин нельзя буквально называть советским Pervitin.

Pervitin был торговым препаратом метамфетамина.

Фенамин — амфетаминовый психостимулятор.

Это близкие по фармакологическому классу, но не идентичные вещества.

Для военной истории, однако, важна не только молекулярная разница.

Оба препарата относятся к стимуляторам центральной нервной системы и способны использоваться для поддержания бодрствования и временного уменьшения выраженности сонливости.

Именно функциональная близость делает сравнение исторически содержательным.

Советские источники той эпохи сами связывали фенамин с Benzedrine: в библиографической записи работы А. М. Тимофеевой 1943 года он обозначен как «фенамин (бензедрин)».

Это чрезвычайно важная деталь.

Советская медицина не находилась за фармакологическим железным занавесом.

Исследователи понимали международный контекст препарата.

Научная база существовала
Еще одна удобная легенда могла бы звучать так:

Советский Союз просто не располагал фармакологической школой, способной заниматься подобными веществами.

Это тоже неверно.

К началу войны СССР имел развитые физиологические и фармакологические институты, Военно-медицинскую академию, исследовательские подразделения санитарной службы Красной армии и научные коллективы, занимавшиеся проблемами работоспособности человека.

Леон Орбели представлял одну из сильнейших советских физиологических школ и в 1942–1946 годах занимал пост вице-президента Академии наук СССР. Федор Кротков еще до войны руководил кафедрой военной гигиены Военно-медицинской академии, работал в системе авиационной медицины, а во время войны стал одним из руководителей гигиенического направления Главного военно-санитарного управления Красной армии.

Существовала и химико-фармацевтическая исследовательская база.

Во ВНИХФИ работали специалисты по синтезу лекарственных веществ; одна из центральных фигур советской медицинской химии Онисим Магидсон руководил исследованиями синтетических лекарственных препаратов еще с первых послереволюционных десятилетий и многие годы возглавлял лабораторию синтеза института.

Поэтому перед нами снова не история отсутствия науки.

Это история выбора направления и масштаба.

Советская фармакология 1930-х
Советская медицина 1930-х годов вообще была глубоко связана с идеей работоспособности.

Индустриализация требовала изучать труд.

Авиация требовала изучать высоту, перегрузки, кислородное голодание и утомление.

Армия — маршевые нагрузки, холод, питание, восстановление.

Спорт — предел физической производительности.

В советской научной системе границы между физиологией труда, спортивной медициной и военной физиологией были достаточно проницаемыми.

Это создавало естественную среду для вопроса:

можно ли фармакологически изменить утомление?

Не обязательно метамфетамином.

Исследовались разные стимулирующие средства.

Кофеин.

Растительные адаптогенные и тонизирующие препараты.

Аналептики.

Фенамин.

Это обстоятельство особенно интересно.

Советский подход первоначально не обязательно был сосредоточен на поиске одной «волшебной таблетки».

Скорее существовала более широкая задача:

найти способы временно поддерживать функции центральной нервной системы при нагрузке и утомлении.

Наука начинает измерять эффект
В 1943 году Ю. П. Астанин, Я. А. Эголинский и М. Я. Михельсон опубликовали исследование действия фенамина, лимонника и ряда других стимуляторов центральной нервной системы при спортивном беге. Работа появилась одновременно в военно-медицинском и фармакологическом информационном пространстве.

Сама постановка эксперимента важнее конкретных результатов.

Исследователей интересовало не только субъективное состояние человека.

Они пытались связать препарат с измеряемой работоспособностью.

Это уже тот же интеллектуальный переход, который мы видели у Ранке.

Не:

«человек говорит, что чувствует себя бодрее».

А:

«изменяется ли его способность выполнять нагрузку?»

В том же научном поле исследовались влияние фенамина на метаболические показатели и воздействие различных аналептических средств на силу и работоспособность.

Следовательно, к середине войны фенамин находился не на уровне медицинского слуха.

Это был реальный объект советского экспериментального исследования.

Но когда именно?
Для нашей контрфактической модели этот вопрос важнее самого существования препарата.

Фенамин в 1944 году — одно.

Фенамин в июне 1941-го — совсем другое.

Военное оружие, поступившее после решающего кризиса, не может изменить кризис.

Именно поэтому необходимо осторожно относиться к позднейшим заявлениям о раннем советском использовании стимуляторов.

Публикации начала 1940-х подтверждают научный интерес.

Интервью Федора Кроткова в «Красной звезде» в апреле 1944 года свидетельствует, что исследования борьбы с утомлением проводились в военной среде уже в ходе войны, причем в различных родах войск.

Но это еще не означает существования на 22 июня 1941 года заранее развернутой, стандартизированной и массово снабжаемой системы, аналогичной германской практике 1940 года.

Именно этого подтверждения у нас пока нет.

Это принципиальная граница доказательства.

Научное знание и военный ресурс
Пусть в Москве существует лаборатория, где исследователь знает о фенамине.

Что это дает командиру танковой дивизии в Белоруссии?

Ничего.

Пусть опубликована статья.

Что она дает водителю бензовоза под Смоленском?

Ничего.

Пусть препарат способен уменьшить сонливость.

Если его нет на медицинском складе фронта, для операции он не существует.

Вот почему между фармакологией и войной лежит длинная институциональная цепь:

исследование;

решение о принятии;

стандартизация препарата;

промышленное производство;

контроль качества;

включение в табели медицинского имущества;

создание запасов;

распределение по округам;

обучение врачей;

инструкция по применению;

выдача конкретному человеку.

Пока не пройдена вся цепь, химическая возможность не становится военной возможностью.

Именно здесь советский фенамин отличался от германского Pervitin к началу решающих кампаний войны.

Не молекулой прежде всего.

Степенью институционализации.

Авиационная медицина
Если где советский интерес к стимуляторам был практически неизбежен, так это в авиации.

Советская авиационная физиология развивалась еще до войны.

Высота, кислородное обеспечение, перегрузки, зрение, реакция, утомление летчика — все эти вопросы имели непосредственное военное значение.

Федор Кротков до работы в центральных структурах санитарной службы руководил Павловским институтом авиационной медицины, что хорошо показывает существование институционального моста между фундаментальной физиологией и потребностями ВВС.

Авиация вообще заставляет медицину мыслить производительностью.

Летчика мало просто сохранить живым.

Необходимо сохранить:

внимание;

координацию;

ориентацию;

скорость реакции;

способность принимать решения.

Поэтому появление фенамина в поле зрения военных физиологов было закономерным.

Точно так же закономерно, что исследования не могли ограничиться авиацией.

Снова война против сна
Война быстро показала, что дефицит бодрствования существует практически повсюду.

Экипаж танка.

Водитель автомобиля.

Артиллерийский наблюдатель.

Разведчик.

Штабной офицер.

Человек на ночном марше.

Все они сталкивались с одной и той же фундаментальной проблемой.

Организм требует сна не тогда, когда удобно командованию.

Именно эту формулу Федор Кротков фактически вынес в публичное пространство весной 1944 года: в условиях боевых действий возникает необходимость временно преодолевать утомление и потребность в отдыхе, а советские исследователи изучали соответствующие средства в реальной военной обстановке.

Очень важно, что подобный текст появился именно в «Красной звезде».

Это не специализированный фармакологический журнал.

Это центральная военная газета.

Следовательно, к 1944 году сама идея химического поддержания работоспособности уже не считалась темой, которую необходимо скрывать от широкого офицерского читателя.

Она становилась частью публичного разговора о военной медицине.

Фенамин как доказательство возможности
Для дальнейшей альтернативной истории нам важен один вывод.

Не нужно предполагать, что СССР в 1940 году внезапно изобретает неизвестный мировой науке препарат.

Не нужно переносить технологию из будущего.

Не нужно тайно импортировать германский Pervitin.

Советская научная среда была способна работать с амфетаминовыми стимуляторами.

Во время войны она это делала.

Следовательно, контрфактический вопрос можно сформулировать гораздо строже:

что произошло бы, если бы исследования, которые получили заметное военно-практическое развитие в ходе войны, были институционально ускорены на два-три года и превращены в мобилизационную программу еще до германского нападения?

Это уже не фантастика.

Но и не доказанная историческая неизбежность.

Между «могли исследовать» и «могли снабдить миллионы военнослужащих» лежит огромная дистанция.

Следующая глава посвящена именно ей.

Глава 15. Красная армия исследует бодрствование
6 апреля 1944 года читатель «Красной звезды» мог столкнуться с необычной для фронтовой газеты темой.

Не танки.

Не артиллерия.

Не очередная наступательная операция.

Утомление.

Главный гигиенист Красной армии Федор Кротков рассказывал о поиске средств, позволяющих военнослужащему временно поддерживать работоспособность в ситуациях, когда нормальный отдых невозможен.

Сам факт такой публикации поразителен.

Через три года после катастрофического лета 1941-го Красная армия открыто говорила о том самом ресурсе, который является центральным предметом нашей книги.

О часах человеческой работоспособности.

От лаборатории к фронту
По словам Кроткова, исследования не ограничивались лабораторными опытами.

С началом войны по заданию Главного военно-санитарного управления группа исследователей, связанная с физиологической школой Леона Орбели, изучала средства борьбы с утомлением непосредственно применительно к боевой обстановке. В интервью перечислялись авиация, артиллерия, бронетанковые войска и пехота.

Это принципиальный переход.

Пока препарат исследует кафедра, это наука.

Когда вопрос ставит Главное военно-санитарное управление, появляется военный заказчик.

Когда исследования идут в различных родах войск, начинается оценка операционной ценности.

То есть Советский Союз фактически двигался по той же цепочке, что Германия несколькими годами раньше.

Но двигался позднее и, насколько можно судить по доступным источникам, гораздо осторожнее и меньшим масштабом.

Авиация
В авиации проблема была очевидной.

Летчик мог выполнить несколько вылетов.

Технический состав работал между ними.

Аэродром мог подвергаться налету.

Самолеты требовалось перебазировать.

Ночные действия нарушали обычный режим сна.

Причем усталость представляла опасность не только в воздушном бою.

Она могла проявиться на посадке.

При навигации.

При работе с приборами.

При возвращении на аэродром после того, как острое напряжение боя уже закончилось.

Советская авиационная медицина располагала собственными исследовательскими структурами еще до войны, а Кротков непосредственно имел опыт руководства в этой сфере. Поэтому включение авиации в исследования фенамина было закономерным.

Но здесь возникает та же оговорка, что и для RAF.

Фраза «испытывался в авиации» не означает:

«советские летчики массово получали фенамин».

Это два совершенно разных исторических утверждения.

Первое подтверждается источниками.

Для второго нам потребовалась бы статистика снабжения, инструкции, нормы выдачи и сведения о массовой практике, сопоставимые с германскими или британскими.

Такой доказательной базы пока нет.

Танковые войска
Если авиация дает самую высокую цену единичной ошибки, бронетанковые войска дают почти идеальную модель превращения бодрствования в расстояние.

Танк может двигаться ночью.

Но экипаж должен видеть дорогу.

Командир — ориентироваться.

Механик-водитель — сохранять реакцию.

Радист — поддерживать связь.

После марша экипажу еще может предстоять бой.

В этом отношении лето 1941 года представляет почти страшный естественный эксперимент.

Механизированные корпуса получали приказы на длинные перемещения.

Маршруты менялись.

Связь нарушалась.

Машины отставали.

Водители уставали.

Техника требовала обслуживания.

Даже идеально работающий психостимулятор не исправил бы главных организационных проблем советских мехкорпусов.

Но он воздействовал бы на один конкретный элемент:

способность части экипажей и водителей продолжать движение тогда, когда главным ограничителем становится сонливость.

Именно такие ситуации позднее привлекали советских исследователей. В опубликованном изложении Кроткова отдельно выделялись ночные передвижения танковых частей и автомобильных колонн.

Это обстоятельство особенно важно для нашей книги.

Советские военные медики сами пришли к практически той же точке приложения, которую ранее обнаружили германские исследователи:

водитель;

экипаж;

ночь;

марш;

дефицит сна.

Автомобильная колонна
Автомобиль можно считать одним из главных бенефициаров фармакологической революции военной усталости.

Не потому, что водитель важнее пехотинца.

А потому, что его бодрствование обладает эффектом рычага.

Один водитель перемещает тонны груза.

Топливо.

Боеприпасы.

Людей.

Продовольствие.

Средства связи.

Если человек способен вести машину еще несколько часов, эти часы превращаются в километры перемещения материального ресурса.

Именно поэтому автомобильная колонна постоянно появляется в германской, британской, американской и советской истории стимуляторов.

Разные государства независимо друг от друга обнаружили одно и то же узкое место.

Машина способна работать дольше, чем водитель.

Фармакология не увеличивает грузоподъемность грузовика.

Она временно увеличивает доступность его оператора.

Артиллерия
На первый взгляд артиллерист меньше нуждается в стимуляторе, чем летчик или водитель.

Орудие стоит.

Расчет может сменяться.

Но это слишком упрощенная картина.

Артиллерия — не только человек, который заряжает снаряд.

Это наблюдатель.

Связист.

Вычислитель.

Командный пункт.

Тягач.

Подвоз боеприпасов.

Ночная смена позиции.

Подготовка данных.

Контрбатарейная борьба.

Если огонь должен продолжаться ночью, один из главных ресурсов — внимание.

Особенно у наблюдателя и персонала управления.

Поэтому присутствие артиллерии среди сфер советских исследований фенамина выглядит логичным. Кротков прямо называл этот род войск среди областей испытания средств против утомления.

И здесь снова возникает важное различие.

Для физически тяжелой работы стимулятор не отменяет мышечное истощение.

Но для задачи, где критическим становится сохранение внимания в течение длинного периода, его потенциальная ценность выше.

Это еще одна причина, почему фармакологическое снабжение всей армии одинаковой нормой было бы нерациональным.

Пехота
Пехота представляет самый сложный случай.

Казалось бы, именно пехотинцу психостимулятор нужен больше всего.

Он идет пешком.

Несет оружие.

Мерзнет.

Мокнет.

Не спит.

Участвует в бою.

Но здесь особенно опасно спутать сонливость с физическим истощением.

Человек может хотеть спать.

А может быть физически разрушен многокилометровым маршем.

Это не одно и то же.

Фенамин способен воздействовать на первое значительно лучше, чем на второе.

Он не устраняет повреждения стоп.

Не восполняет воду.

Не дает калорий.

Не лечит воспаление.

Не компенсирует переохлаждение.

Поэтому для массовой пехоты эффективность фармакологического стимулирования потенциально гораздо неоднозначнее, чем для тех специальностей, где основная проблема — именно невозможность сохранить бодрствование.

Тем не менее пехота также фигурировала среди областей советского испытания.

Это показывает, что исследователи старались определить границы применения, а не заранее ограничиваться одной военной профессией.

Разведчик
Существуют задачи, где сон и сама задача практически несовместимы.

Ночное наблюдение.

Разведка.

Ожидание.

Длительное скрытое нахождение на позиции.

Человек должен часами оставаться неподвижным и внимательным.

Это почти идеальные условия для физиологического давления сна.

Нет интенсивной физической активности, которая сама поддерживает возбуждение.

Нет постоянной смены событий.

Есть ночь.

Тишина.

Монотонность.

И необходимость не пропустить единственный важный сигнал.

В опубликованном изложении идей Кроткова среди категорий, для которых проблема временного преодоления усталости особенно существенна, упоминались разведчики и снайперы, а также экипажи самолетов и танков, водители и штабные работники.

Список чрезвычайно показателен.

Он почти полностью состоит из людей, для которых несколько дополнительных часов внимания потенциально имеют непропорционально большую цену.

Советские исследователи начинали мыслить именно в терминах селективной ценности бодрствования.

Штаб
И снова мы возвращаемся к наиболее недооцененной категории.

Штабной офицер.

Он не несет тяжелый ящик.

Не ведет танк.

Не летит на самолете.

Поэтому его усталость плохо видна.

Но он принимает информацию.

Сопоставляет.

Проверяет.

Наносит на карту.

Готовит решение.

Передает приказ.

В ситуации оперативного кризиса штаб может работать практически непрерывно.

Именно штабной персонал особенно уязвим перед тем типом недосыпания, при котором человек физически способен сидеть за столом, но качество мышления уже падает.

Поэтому включение штабных работников в советское обсуждение стимуляторов особенно важно.

Оно показывает понимание, что боевое утомление — это не только мышцы.

Это когнитивный ресурс управления армией.

Если бы советская программа действительно развернулась до войны, штаб, вероятно, был бы одной из главных областей, где требовалась бы максимальная осторожность.

Потому что поддержать бодрствование командира легче, чем гарантировать сохранение качества его решений.

Не только фенамин
Есть еще одно обстоятельство, которое нельзя потерять.

Советские исследователи не смотрели на фенамин как на единственную возможную технологию.

В научных работах он сравнивался с лимонником и другими средствами стимулирования центральной нервной системы. Публикации 1943 года прямо свидетельствуют о сравнительном характере поиска.

Это важный методологический признак.

Вместо вопроса:

«Как внедрить фенамин?»

ставился более широкий:

«Каким средством лучше управлять утомлением?»

Для науки это рационально.

Для армии во время катастрофического кризиса — медленно.

И здесь, возможно, скрывается часть советской проблемы.

Германия в 1939–1940 годах быстро нашла препарат, производитель уже существовал, рынок уже существовал, и военная машина просто поглотила готовый продукт.

Советский Союз в годы войны продолжал одновременно исследовать вопрос.

Наука двигалась.

Фронт двигался быстрее.

Почему публикация 1944 года так важна
Дата заставляет задуматься.

Апрель 1944 года.

Красная армия уже выиграла Сталинград.

Курская битва позади.

Освобождена значительная часть Украины.

Советские армии готовятся к операциям, которые вскоре уничтожат группу армий «Центр».

И именно теперь центральная военная газета подробно обсуждает фармакологическую борьбу с утомлением.

Это не означает, что до 1944 года ничего не делалось.

Кротков, напротив, говорил о работе, начатой раньше.

Но публичность показывает зрелость темы.

К этому времени накоплено достаточно опыта, чтобы объяснять его широкому военному читателю.

Для контрфактической истории возникает мучительный вопрос:

а что, если бы эта зрелость существовала не весной 1944-го, а весной 1941-го?

Почему исследования не равны снабжению
Необходимо снова остановить воображение.

Мы располагаем свидетельствами исследований.

Это не то же самое, что массовое снабжение.

Для Германии у нас есть статистика миллионов таблеток и специальные документы военной медицинской системы.

Для Британии — масштабные государственные закупки и политика RAF.

Для США — включение Benzedrine в централизованное снабжение множества театров.

Для СССР пока видна другая картина:

научные публикации;

военно-медицинский интерес;

полевые испытания;

обсуждение применения;

ограниченная практика.

Но не сопоставимый массив данных о многомиллионных довоенных или ранневоенных запасах фенамина для Красной армии.

Следовательно, термин «Красная армия применяла фенамин» допустим.

Формула «Красная армия была массово снабжена фенамином» — пока нет.

Это различие должно сохраняться на каждой странице книги.

Почему не получилось системы?
Теперь вопрос становится неизбежным.

Если препарат существовал.

Если ученые существовали.

Если военная медицина понимала проблему.

Если испытания дали основания продолжать работу.

Почему фенамин не занял в Красной армии положение, сравнимое с Pervitin весной 1940 года или Benzedrine в англо-американских вооруженных силах?

Возможно, ответа в виде одного документа не существует.

Не было совещания, на котором Сталин сказал:

«Психостимуляторы армии не нужны».

По крайней мере такой документ нам неизвестен.

Вероятнее всего, система не возникла по другой причине.

Потому что никто достаточно рано не превратил разрозненные научные возможности в отдельную мобилизационную программу.

А после 22 июня 1941 года реализовать такую программу стало несравненно труднее.

Глава 16. Почему СССР не создал свой Pervitin
Иногда отсутствие события объяснить сложнее, чем событие.

Если государство создает танк, остаются чертежи.

Если принимает приказ — остается документ.

Если закупает миллион единиц препарата — остается статистика.

Но как доказать причину того, что крупная программа не появилась?

Документа «О причинах отсутствия массового фенамина в Красной армии» не существует.

Поэтому эта глава неизбежно отличается от предыдущих.

Здесь мы можем уверенно установить условия.

Можем видеть научные возможности.

Промышленность.

Структуру снабжения.

Военные приоритеты.

Хронологию исследований.

А затем осторожно реконструировать наиболее вероятный механизм.

Не одну причину.

Сочетание причин.

Это не была химическая невозможность
Первый и самый важный вывод уже очевиден.

Советский Союз не был лишен амфетаминовой фармакологии в принципе.

Фенамин существовал в советской научной и медицинской практике.

В годы войны появились опубликованные исследования его влияния на физиологические показатели и работоспособность, а военная медицина проводила испытания в нескольких родах войск.

Следовательно, нельзя сказать:

«СССР не имел Pervitin потому, что не мог получить соответствующий класс вещества».

Проблема находилась выше по системе.

Не в молекуле, а в институции.

Наука не равна заводу
Представим, что лаборатория способна приготовить препарат.

Для массовой армии это почти ничего не означает.

Необходим промышленный процесс.

Сырье.

Реактивы.

Оборудование.

Персонал.

Контроль чистоты.

Стандартизированная лекарственная форма.

Упаковка.

Миллионы единиц.

Склад.

Транспорт.

Норма запаса.

И все это конкурирует за ресурсы с другими лекарствами.

На мирном фармацевтическом предприятии можно производить десятки наименований.

На войне приходится выбирать.

Обезболивающее или стимулятор?

Антисептик или стимулятор?

Средство для лечения инфекции или стимулятор?

Препарат для наркоза или стимулятор?

Если медицинская служба испытывает дефицит жизненно необходимых средств, препарат для повышения работоспособности автоматически опускается в списке приоритетов.

Именно это произошло после германского нападения.

59 предприятий
К началу войны советская фармацевтическая промышленность вовсе не была ничтожной.

Но ее география оказалась крайне уязвимой.

Современное исследование истории медицинского снабжения Красной армии указывает, что к началу войны существовало 59 предприятий медицинского направления, причем более сорока из них располагались в районах, оказавшихся под ударом и оккупацией. В ходе войны многие предприятия пришлось эвакуировать на Урал, в Сибирь и Среднюю Азию.

Эта цифра для нашей альтернативной истории важнее многих рассказов о конкретных таблетках.

Потому что она показывает главный временной барьер.

Программа, начатая в июле 1941 года, стартовала бы в худший возможный момент.

Заводы эвакуируются.

Оборудование демонтируется.

Железные дороги перегружены.

Сырье теряется.

Предприятия запускаются на новых площадках.

Фронт поглощает колоссальное количество медикаментов.

И в этот момент предлагается добавить еще одну крупную программу производства препарата, которого раньше не было в массовом армейском снабжении.

Технически возможно.

Организационно крайне трудно.

Катастрофа медицинского снабжения
Летом и осенью 1941 года проблема была значительно шире промышленности.

Западные военные округа располагали крупными мобилизационными запасами медицинского имущества.

Часть этих запасов удалось эвакуировать.

Часть была потеряна.

Исследование «Военно-исторического журнала» приводит показательную цифру: только Западный особый военный округ потерял медицинское имущество примерно на 430 железнодорожных вагонах; одновременно из сохранившихся складов удалось вывезти более 1200 вагонов имущества.

Это масштаб катастрофы.

В такой ситуации Главному военно-санитарному управлению приходится отвечать не на вопрос:

«Как увеличить ночную работоспособность водителя на несколько часов?»

А на более непосредственные:

чем перевязывать раненых?

чем обезболивать?

чем проводить операции?

как обеспечить санитарные батальоны?

где взять оборудование?

как восстановить потерянные склады?

Какие медицинские инновации выживают в такой конкуренции?

Те, без которых люди немедленно умирают.

Психостимулятор почти неизбежно отступает.

Осень 1941 года: производство проваливается
Война действительно вызвала резкое падение фармацевтического производства.

Свыше сорока из 59 предприятий медицинского направления на оккупированной территории были уничтожены или выведены из нормальной работы; производство ряда важнейших препаратов прекратилось либо резко сократилось. План медицинского снабжения на третий квартал 1941 года выполнен не был. Только после эвакуации и запуска производств на востоке положение начало постепенно стабилизироваться; рост промышленного выпуска возобновился с 1942 года.

Вот почему точка альтернативы должна находиться до войны.

Не после.

Если Советский Союз решает в августе 1941 года создать крупный запас фенамина, он конкурирует за промышленный кислород в момент, когда не хватает гораздо более базовых средств.

Если решение принимается в 1940 году, картина совершенно иная.

Еще существуют заводы.

Есть время стандартизировать продукт.

Можно определить мощности.

Создать мобилизационный запас.

Заложить препарат на складах военных округов.

Подготовить инструкцию.

То есть различие между 1940-м и 1941-м — не один календарный год.

Это различие между планированием и катастрофическим реагированием.

Что было важнее таблетки
Военная медицина Советского Союза решала колоссальный набор задач.

Эвакуация раненых.

Полевая хирургия.

Переливание крови.

Борьба с инфекциями.

Санитарно-эпидемиологические мероприятия.

Питание.

Обморожения.

Заболевания.

Организация госпиталей.

Медицинское снабжение огромных фронтов.

Уже сама успешность системы возвращения раненых в строй стала одним из важнейших достижений советской военной медицины.

На этом фоне фармакологическое увеличение продолжительности бодрствования неизбежно выглядело задачей второго порядка.

Именно здесь заключается одна из главных причин, почему нельзя оценивать прошлое только с позиции сегодняшней книги.

Нам психологически легко выделить сон как центральную переменную.

Мы специально пишем книгу о сне.

У военного врача 1941 года такой роскоши нет.

Перед ним кровотечение.

Рана.

Тиф.

Обморожение.

Эвакуация.

Недоедание.

И где-то значительно дальше — усталый водитель.

Война заставляет сокращать
Советская медицинская система отвечала на кризис не расширением ассортимента, а во многом его рационализацией.

Исследование военного медицинского снабжения показывает, что номенклатура имущества в некоторых комплектах сокращалась, их масса уменьшалась ради повышения мобильности, а руководство требовало исключать из снабжения все, что не являлось действительно необходимым. В 1940 году один из перечней боевого медицинского снабжения включал 71 наименование, а в 1941-м соответствующие комплекты были сокращены до 43 позиций.

Это почти противоположная среда той, которая нужна новой фармакологической программе.

Чтобы массово внедрить фенамин, необходимо сказать:

«Добавим еще один препарат, создадим запас, инструкцию и канал распределения».

Система 1941 года говорит:

«Уберите все, без чего можно обойтись».

В такой ситуации стимулятор оказывается в плохой позиции.

Раненого без перевязочного материала нельзя лечить.

Уставшего водителя теоретически можно заменить, остановить, напоить кофе, дать отдохнуть или просто приказать продолжать движение.

Это может быть неэффективно.

Но с точки зрения дефицитного снабжения кажется возможным.

Ошибка приоритета или разумный выбор?
Здесь нельзя спешить обвинять советское руководство.

Легко сказать задним числом:

«Нужно было производить фенамин».

Но каждый дополнительный препарат требует чего-то отказаться произвести вместо него.

Мы пока не доказали, что массовое производство стимуляторов дало бы больший военный результат, чем производство лекарств, которые реально конкурировали за те же мощности.

Именно поэтому наша будущая альтернативная модель не должна начинаться с произвольного приказа:

«Произвести сто миллионов таблеток».

Сначала придется определить стоимость программы.

Не только финансовую.

Альтернативную стоимость.

Какие мощности она занимает?

Какое сырье?

Какое оборудование?

Каких химиков?

Что производится меньше?

Если ответ окажется «практически ничего значимого», гипотеза усиливается.

Если для каждой таблетки придется отказаться от критически важного лекарства, эффект может стать отрицательным.

Это один из главных вопросов второй половины книги.

Доктрина важнее химии
Но промышленность — только часть ответа.

Представим, что таблетки уже произведены.

Кому их выдать?

Вот здесь начинается настоящий институциональный дефицит.

Германская система к 1940 году имела специальную военно-медицинскую инструкцию по Pervitin.

Британская авиация к 1942 году прошла путь от запрета к регламентированному применению.

Американцы включили Benzedrine в стандартизированные поставки различным театрам.

Советский фенамин в доступных нам материалах сначала виден преимущественно как предмет исследования, а затем как средство, испытываемое в различных видах боевой деятельности.

Это качественно иной уровень зрелости системы.

Исследователь спрашивает, работает ли препарат.

Доктрина отвечает, что делать с ним завтра утром в дивизии.

Между этими вопросами огромная дистанция.

Как выглядит настоящая доктрина
Чтобы фенамин стал военным ресурсом, Красной армии понадобилось бы заранее ответить как минимум на несколько вопросов.

Не химических.

Организационных.

Кто имеет право назначать препарат?

Врач?

Командир?

Оба?

Какие категории получают приоритет?

Летчики?

Водители?

Танковые экипажи?

Штабы?

Как избежать самовольного употребления?

Как учитывать индивидуальную реакцию?

Что делать после периода вынужденного бодрствования?

Как не превратить чрезвычайное средство в замену нормальному отдыху?

Когда препарат противопоказан?

Кто несет ответственность за неправильную выдачу?

Без этих ответов миллионы таблеток могли не увеличить боеспособность, а создать новую медицинскую проблему.

Именно германский опыт показал, насколько быстро полезное специальное средство способно выйти за первоначальные рамки.

Централизованная медицина — преимущество и тормоз
Советская военно-медицинская система была высокоцентрализованной.

В условиях массовой войны это имело огромные преимущества.

Можно было унифицировать медицинское имущество.

Создавать нормы.

Перебрасывать ресурсы.

Вводить единые правила лечения.

Но та же централизация могла замедлять распространение нововведения, пока оно не получило официального признания.

Военная медицина в условиях дефицита закономерно осторожна.

Неизвестный препарат, который предполагается давать здоровому военнослужащему не для лечения болезни, а для изменения его нормального физиологического состояния, требует совершенно другого стандарта ответственности.

Это не антибиотик для больного.

Это средство повышения продолжительности функции здорового человека.

Для медицины 1930–1940-х это была новая категория.

Не было самостоятельной проблемы «боевого бодрствования»
И здесь мы подходим к наиболее вероятному институциональному объяснению.

Советская наука изучала утомление.

Военная гигиена изучала работоспособность.

Авиационная медицина — состояние летчиков.

Фармакологи — стимулирующие вещества.

Но у нас нет оснований считать, что до войны все эти направления были сведены в единую самостоятельную программу:

«Управление боевым бодрствованием Красной армии».

Именно такой сборки не хватало.

Проблема существовала сразу в нескольких ведомственных ящиках.

У физиолога — утомление.

У врача авиации — работоспособность пилота.

У танкиста — ночной марш.

У службы тыла — водительский состав.

У штаба — режим работы офицеров.

Но никто не обязан был увидеть за ними один общий ресурс.

Человеческие часы.

Это типичная институциональная слепота.

Каждый видит свой частный симптом.

Никто не создает общую программу.

Почему Германия увидела раньше
Германское преимущество здесь не обязательно объяснять особой научной гениальностью.

Обстоятельства сложились удачно.

На гражданском рынке появляется сильный коммерческий препарат.

Его производитель заинтересован в расширении использования.

Военный физиолог Отто Ранке быстро видит возможную связь с проблемой утомления.

Есть моторизованные части, готовые экспериментировать.

Польская кампания дает ранний практический опыт.

Через несколько месяцев готовится операция, в которой непрерывность движения исключительно важна.

Все элементы сходятся почти одновременно.

Это не обязательно результат единого грандиозного плана.

Скорее удачная институциональная конвергенция.

Советский Союз такого совпадения до войны, судя по имеющейся картине, не получил.

Фенамин существовал.

Исследователи существовали.

Но не возник достаточно сильный механизм, который заявил бы:

«Это не узкая фармакологическая тема. Это проблема оперативного темпа всей механизированной армии».

Финская война могла изменить все
Именно поэтому советско-финляндская война становится для нас центральной точкой альтернативы.

Она дала Красной армии опыт:

крайних морозов;

длительного напряжения;

ночной деятельности;

трудностей снабжения;

недостаточной подготовки;

медленного принятия решений;

огромной физической нагрузки на людей.

Исторически одним из ее фармакологических наследий стала водочная норма.

Но представим другой вывод.

Не только:

«солдату в тяжелых условиях нужен алкогольный паек».

А:

«усталость и сон являются самостоятельными факторами боеспособности, требующими научного управления».

Дальше в 1940 году происходит падение Франции.

Советские военные наблюдают, как германские моторизованные соединения развивают наступление с темпом, который поражает весь мир.

И если в этот момент информация о германском использовании Pervitin попадает в поле зрения советской военной медицины, она могла бы попасть на уже подготовленную концептуальную почву.

Вот настоящая точка развилки.

Не изобретение вещества.

Изобретение программы.

Что нужно было успеть за год
С апреля–июня 1940 года до июня 1941-го остается примерно год.

Мало.

Но это не ноль.

За этот период невозможно полностью перестроить фармацевтическую промышленность страны.

Но можно сделать другое.

Выделить проблему.

Назначить головной научный центр.

Провести контролируемые испытания.

Сравнить фенамин с кофеином и другими средствами.

Определить несколько приоритетных специальностей.

Принять ограниченную инструкцию.

Организовать серию промышленного выпуска.

Создать мобилизационный запас.

Разместить часть этого запаса в западных округах, но не весь.

Подготовить врачей.

Проверить систему на крупных учениях.

Именно такой сценарий имеет историческую правдоподобность.

Он не требует миллионов стимулированных солдат.

Напротив.

Он требует сравнительно небольшого количества препарата, распределенного туда, где каждый дополнительный час имеет наибольшую цену.

Самая большая ошибка — массовость
Здесь наше исследование начинает расходиться с собственной исходной интуицией.

Сначала идея кажется простой:

если немцам помогали миллионы таблеток, СССР нужно было произвести еще больше.

Но британский, американский, германский и японский опыт заставляет отказаться от такой формулы.

Массовость сама по себе не является преимуществом.

Она увеличивает:

риск злоупотребления;

медицинские осложнения;

расход ресурсов;

вероятность превращения стимулятора в замену нормальному отдыху;

трудность контроля.

Следовательно, наиболее правдоподобная советская альтернатива — не «Pervitin для миллионов».

Она выглядит намного скромнее.

И именно поэтому опаснее для противника.

Фенамин для узлов, через которые проходит время всей армии.

Командный пункт.

Авиационный полк.

Танковый экипаж.

Ночная автомобильная колонна.

Связисты.

Разведывательная группа.

Расчет ПВО.

Критическая переправа.

Это совсем другой масштаб производства.

И совсем другая потенциальная отдача.

Почему исторически этого не произошло вовремя
Теперь можно дать осторожный ответ.

Не потому, что СССР не знал амфетаминов.

Знал.

Не потому, что советская физиология была неспособна исследовать утомление.

Была способна.

Не потому, что Красная армия никогда не испытывала стимуляторы.

Испытывала.

Наиболее вероятно, что сработало сочетание нескольких факторов.

До войны управление бодрствованием не стало самостоятельным военно-медицинским приоритетом масштаба, достаточного для создания большой системы снабжения.

После начала войны приоритеты определялись катастрофическим дефицитом жизненно важных медицинских ресурсов.

Фармацевтическая промышленность потеряла значительную часть западной производственной базы и пережила эвакуацию.

Медицинское снабжение было вынуждено сокращать номенклатуру и концентрироваться на необходимом.

Исследования продолжились и дали практические результаты, но к моменту их зрелости стратегическая ситуация уже была совершенно иной.

То есть Советский Союз не «упустил таблетку».

Он упустил время для превращения таблетки в систему.

Разница в один год
Это, возможно, главный вывод всей четвертой части.

1940 год и 1941 год выглядят соседними датами.

Но для фармакологической мобилизации между ними пропасть.

В 1940-м можно планировать.

В 1941-м приходится спасать.

В 1940-м можно выделять производственную линию.

В 1941-м завод едет на восток.

В 1940-м можно создать стратегический запас.

В 1941-м сами медицинские склады попадают под удар.

В 1940-м можно обучать врачей на учениях.

В 1941-м врач сортирует сотни раненых.

В 1940-м можно спорить, кому полезен стимулятор.

В 1941-м времени на спор уже нет.

Именно поэтому наша альтернативная история должна начинаться не с приказа Сталина после нападения Германии.

Это было бы слишком поздно.

Она должна начинаться раньше.

После Финляндии.

После известий из Франции.

В тот короткий промежуток, когда Советский Союз еще мог подготовить не только танки, самолеты, аэродромы и склады.

Но и новую категорию мобилизационного ресурса.

Человеческое бодрствование.

Не хватало не формулы
Так выглядит советский парадокс.

У государства была физиологическая школа.

Были фармакологи.

Была химическая промышленность.

Была военная медицина.

Был фенамин.

Во время войны появились исследования его практического применения.

То есть почти все элементы существовали.

Но существовали раздельно.

И именно поэтому центральный вопрос этой книги необходимо окончательно переформулировать.

Мы больше не спрашиваем:

«Мог ли СССР создать свой Pervitin?»

В буквальном смысле ему и не требовалось создавать Pervitin.

У него был другой амфетаминовый препарат.

Правильный вопрос:

«Мог ли Советский Союз до 22 июня 1941 года превратить фармакологическое управление бодрствованием в организованный элемент военной системы?»

Это гораздо более трудная задача.

Но она уже находится внутри технологических возможностей эпохи.

И если ответ окажется положительным, следующая часть книги становится неизбежной.

Нам придется построить СССР, который делает именно это.

Не изобретает чудо-наркотик.

Не раздает таблетки миллионам солдат.

Не отменяет сон.

А в 1940 году принимает принципиально новое решение:

часы человеческой работоспособности являются таким же ограниченным военным ресурсом, как горючее, транспорт и боеприпасы.

И затем начинает их учитывать.

Именно с этого решения начинается наша точка альтернативы.

*****

Часть V. Точка альтернативы
Глава 17. Урок Финской войны
Историческая развилка редко выглядит как развилка.

В момент, когда она возникает, никто не видит перед собой две дороги с указателями «реальная история» и «альтернативная история». Люди принимают решения внутри собственного настоящего, не зная, какие последствия окажутся решающими через год.

Для Советского Союза такой момент наступил весной 1940 года.

13 марта закончилась война с Финляндией. Победа была достигнута, территориальные требования СССР в значительной мере удовлетворены, но цена оказалась тяжелой, а война выявила серьезные недостатки Красной армии — от снабжения и подготовки войск к зимним условиям до взаимодействия различных родов войск и качества управления. Уже 14–17 апреля 1940 года высшее советское руководство проводило специальное совещание по обобщению опыта Финской кампании. Сам Сталин в выступлении 17 апреля говорил о необходимости отказаться от представлений и навыков Гражданской войны и учиться вести современную войну.

То есть подходящий исторический механизм уже существовал.

Красная армия действительно пыталась извлечь урок.

Наша альтернативная история требует добавить к сделанным тогда выводам всего один дополнительный.

Утомление военнослужащего является не бытовым неудобством, а самостоятельным фактором боеспособности современной армии.

В реальности именно этот вывод не стал весной 1940 года основанием крупной специализированной программы.

Но мог стать.

Война, в которой замерзал сам механизм армии
Финская кампания была почти идеальной лабораторией человеческого предела.

Низкие температуры.

Глубокий снег.

Лес.

Слабая дорожная сеть.

Короткий зимний день.

Трудное снабжение.

Необходимость длительного пребывания на холоде.

Тяжелая эвакуация раненых.

Необычная для значительной части личного состава среда.

Источники по материальному обеспечению показывают, насколько плохо советская система первоначально соответствовала этим условиям. В Ленинградском военном округе существовал значительный дефицит зимнего имущества; переброска теплого обмундирования запаздывала, а декабрь 1939 года стал особенно тяжелым — среди личного состава фиксировалось большое число обморожений. Улучшение снабжения началось уже в ходе войны.

Это важно не только как история плохих валенок.

Холод сам по себе увеличивает физиологическую цену любой деятельности.

Человек тратит силы не только на выполнение задания, но и на сохранение тепла.

Снаряжение тяжелее.

Движение по снегу труднее.

Остановки опаснее.

Сон хуже.

Отдых в неподходящих условиях не означает полноценного восстановления.

Таким образом, даже нормальный двадцатичетырехчасовой цикл начинает разрушаться.

Войска продолжают формально получать часы отдыха, но качество этих часов уменьшается.

Именно здесь появляется понятие, которое важно для всей нашей книги:

время отдыха и восстановительный эффект отдыха — не одно и то же.

Можно пролежать четыре часа в промерзшей землянке.

И не получить тех четырех часов восстановления, которые человек получил бы в нормальных условиях.

Поэтому арктическая и зимняя война быстрее создает накопленную усталость.

Усталость, которую трудно увидеть
Проблема Финской войны заключалась в том, что утомление почти всегда растворялось внутри других причин.

Человек обморозился — записывается обморожение.

Заболел — заболевание.

Не дошел до места назначения — отставание.

Машина задержалась — транспортная проблема.

Приказ пришел поздно — нарушение связи или управления.

Но за частью подобных событий мог существовать менее заметный фактор:

люди слишком долго находились в состоянии физического и нервного напряжения.

Источники по медицинскому обеспечению показывают, что сама санитарная система также работала с серьезным напряжением. Не хватало перевязочных средств, наркоза, шин, санитарного транспорта, отопления и даже нормального освещения полевых лечебных учреждений. Финская кампания выявила целый комплекс организационных недостатков медицинской службы, и их устранение продолжалось вплоть до начала Великой Отечественной войны.

Следовательно, утомлялся не только пехотинец.

Утомлялась сама организация.

Врач.

Водитель санитарной машины.

Связист.

Начальник госпиталя.

Штабной офицер.

Командир.

Система войны обладает тем же свойством, что организм: если несколько критических элементов работают слишком долго без восстановления, качество функционирования начинает снижаться.

Ночь
Финская зима предъявляла еще одну проблему.

Темнота занимала значительную часть суток.

Для традиционной армии это может означать длительную оперативную паузу.

Для современной — возможность действовать.

И одновременно необходимость решить, как сохранить работоспособность человека в то время, когда физиологически ему особенно трудно бодрствовать.

Ночь может быть преимуществом.

Под ее прикрытием перемещаются части.

Доставляются боеприпасы.

Проводится разведка.

Меняются позиции.

Работают саперы.

Подтягивается артиллерия.

Перегруппировываются резервы.

Но всякий раз существует один и тот же противник.

Не финский пулемет.

Сон.

В нормальной жизни около четырех часов утра — просто время, когда большинство людей спят.

На войне это может быть время, когда колонна должна находиться на маршруте.

Именно такие ситуации позднее станут одним из наиболее очевидных направлений советских исследований фенамина: в 1944 году Федор Кротков специально упоминал ночные марши танковых частей, автомобильных колонн, экипажи машин, разведчиков и штабных работников как случаи, в которых проблема временного поддержания работоспособности имела практическое значение.

То есть логика, которую мы вводим в 1940 году контрфактически, советской военной медицине позднее действительно стала понятна.

Мы просто переносим ее на несколько лет раньше.

Переутомление командования
Но главным уроком Финской войны для нашей темы должна была стать не усталость рядового бойца.

Гораздо важнее усталость управления.

Высшее советское руководство после окончания кампании действительно рассматривало ошибки командного состава и способность Красной армии приспосабливаться к требованиям современной войны как одну из центральных проблем. На апрельском совещании 1940 года Сталин особенно резко говорил об инерции представлений, унаследованных от Гражданской войны, и необходимости перестройки армии под новые формы боевых действий.

Но современная война отличается от гражданской не только танками и авиацией.

Она отличается темпом информации.

Штаб получает больше донесений.

Количество технических средств увеличивается.

Возрастает сложность взаимодействия.

Командир вынужден учитывать авиацию, артиллерию, инженерные подразделения, транспорт, горючее, радиосвязь.

Чем сложнее система, тем дороже становится когнитивная ошибка человека, который ею управляет.

Это означает, что утомление командира должно рассматриваться как самостоятельный оперативный риск.

Не слабость характера.

Не недостаток дисциплины.

Не отсутствие воли.

Физиологический риск.

И именно признание этого факта было бы для советской военной культуры 1940 года чрезвычайно важным интеллектуальным шагом.

Советская культура преодоления
Здесь возникло бы сопротивление.

В военной культуре вообще, а особенно в мобилизационной культуре СССР, существовала сильная идея преодоления трудностей усилием воли.

Тяжело — выдержать.

Холодно — выдержать.

Не спал — выполнять приказ.

Устал — преодолеть усталость.

У такой культуры есть огромная сила.

Без нее невозможно вести тяжелую войну.

Но существует момент, когда моральное требование начинает конфликтовать с физиологией.

Человек может заставить себя продолжать движение.

Он не может приказать нейронам работать безошибочно.

Он может запретить себе жаловаться.

Не может волевым усилием полностью устранить дефицит сна.

Поэтому настоящая модернизация военного мышления должна была бы заключаться не в отказе от воли, а в признании ограничений воли.

Мужество позволяет человеку продолжить задачу. Военная медицина должна сделать так, чтобы он оставался способен выполнить ее правильно.

Это совершенно другая постановка вопроса.

Апрель 1940 года
Итак, точку развилки можно датировать необычайно точно.

14–17 апреля 1940 года.

Совещание руководящего состава Красной армии по итогам войны с Финляндией действительно происходило. Оно действительно было посвящено анализу ошибок и необходимости перестройки армии под современную войну.

В нашей альтернативной хронологии на одном из заседаний военные медики получают возможность представить дополнительный доклад.

Не о чудо-лекарстве.

Не о наркотике.

О боевом утомлении.

Доклад начинается с Финляндии.

Обморожения.

Ночные переходы.

Сон в холоде.

Длительная работа штабов.

Усталость водителей.

Перегрузка медперсонала.

Затем докладчики делают следующий шаг.

Если современная война становится механизированной, часть машин способна действовать круглосуточно.

Но люди — нет.

Следовательно, физиологическая работоспособность человека становится новым ограничителем оперативного темпа.

И если фармакология уже располагает средствами, способными временно поддерживать бодрствование, армия обязана как минимум исследовать вопрос системно.

Здесь важно слово исследовать.

Не «немедленно раздать».

Советская альтернативная программа начинается не с массовой закупки.

Она начинается с постановки проблемы.

Второй удар: Франция
А затем происходит событие, которое превращает медицинскую гипотезу в проблему государственной безопасности.

10 мая Германия начинает наступление на Западе.

За считанные недели происходит то, что значительная часть советского руководства едва ли могла считать вероятным: французская армия терпит стратегическое поражение.

Советское военное руководство внимательно изучало опыт современной войны; сама весна и лето 1940 года стали периодом интенсивных организационных изменений Красной армии. Уже 9 мая Ворошилов направлял руководству предложения по организации и численности армии, а летом Тимошенко и Шапошников представляли новые организационные мероприятия по важнейшим военным округам.

То есть государственная машина была в движении.

Наша альтернативная программа не появляется в неподвижной системе.

Она встраивается в реальный исторический момент масштабной военной перестройки.

Французская кампания дает сторонникам программы дополнительный аргумент:

современная война требует не просто скорости.

Она требует непрерывности.

А непрерывность требует управления человеческим бодрствованием.

Какой вывод мог быть сделан
После Финляндии Советский Союз реально сделал множество выводов.

Не все успел реализовать.

Военно-медицинская служба продолжала реорганизовываться и к июню 1941 года все еще имела серьезные кадровые и материальные проблемы; историческое исследование показывает, что некомплект медицинского состава Красной армии накануне войны оставался очень значительным.

Поэтому наша развилка должна быть небольшой.

Мы не делаем Красную армию идеальной.

Не устраняем кадровый дефицит.

Не исправляем связь.

Не отменяем репрессии командного состава.

Не создаем совершенную логистику.

Мы добавляем всего один новый вывод в перечень уроков Финляндии:

усталость должна учитываться, измеряться и управляться.

Из него следуют четыре практических положения.

Первое: нормальный сон остается главным средством восстановления.

Второе: там, где сон временно невозможен, армия должна иметь резервные способы поддержания бодрствования.

Третье: стимулятор должен рассматриваться как средство для критических функций, а не как массовый рацион.

Четвертое: каждый период искусственно продленного бодрствования требует последующего восстановления.

Таким образом, еще до появления массовой программы закладывается главное отличие от первоначального германского опыта.

СССР не должен пытаться победить сон.

Он должен научиться переносить сон во времени там, где несколько часов имеют непропорционально высокую военную цену.

И теперь необходим государственный механизм, способный превратить эту идею в систему.

Глава 18. Решение 1940 года
В реальной истории такого постановления не существовало.

Это необходимо подчеркнуть.

Следующий документ — не найденный архивный текст и не реконструкция утраченного приказа.

Это наша контрфактическая точка вмешательства.

Мы помещаем ее в май 1940 года — после апрельского совещания по итогам Финской войны и на фоне стремительного германского наступления во Франции.

Все остальное стараемся оставить максимально близким к действительной истории.

Не приказ о фенамине
Первая ошибка альтернативной истории выглядела бы так:

«Правительство СССР постановляет произвести сто миллионов таблеток фенамина».

Это плохой сценарий.

Во-первых, весной 1940 года никто не мог знать оптимальный военный масштаб применения.

Во-вторых, препарат еще требовал серьезного изучения в различных видах нагрузки.

В-третьих, прежде чем создавать огромный запас, необходимо было понять, кому он полезен и где потенциальный риск выше пользы.

Поэтому наше альтернативное решение называется иначе:

«О мерах по изучению и обеспечению устойчивой работоспособности личного состава Красной армии при длительных боевых нагрузках и нарушении нормального сна».

В этом названии нет слова «фенамин».

Именно так и должно быть.

Государство создает не программу конкретной таблетки.

Оно создает программу боевой работоспособности.

Препарат является одним из инструментов.

Контрфактическое постановление
В нашей хронологии правительство поручает Наркомату обороны совместно с военно-санитарными структурами, Наркомздравом и профильными научными учреждениями провести ускоренную программу исследования средств предупреждения критического утомления военнослужащих.

Смысл постановления можно свести к нескольким направлениям.

Определить влияние недосыпания на различные военные специальности.

Выявить категории личного состава, для которых кратковременное поддержание бодрствования имеет наибольшую оперативную ценность.

Сравнить доступные стимулирующие средства.

Создать правила медицинского отбора.

Провести войсковые испытания.

Оценить возможности промышленного выпуска.

Создать ограниченный мобилизационный резерв.

Разработать порядок учета и применения.

И, что особенно важно, разработать систему обязательного восстановления после вынужденного длительного бодрствования.

Это не фантастическое решение.

Все его элементы находились внутри институциональных возможностей СССР.

Медицинская служба Красной армии уже существовала и после Финской войны действительно подвергалась реорганизации.

Физиологические научные школы существовали.

Амфетаминовый препарат фенамин был известен советской медицине, а в годы войны исследовался применительно к физической работоспособности и боевому утомлению. Позднее Кротков сообщал, что соответствующие испытания велись в авиации, артиллерии, бронетанковых войсках и пехоте.

Следовательно, мы не добавляем в 1940 год невозможную технологию.

Мы ускоряем институциональное соединение уже существовавших направлений.

Главный научный вопрос
Программа не должна спрашивать:

«Насколько бодрее чувствует себя человек после препарата?»

Этот вопрос слишком примитивен.

Исследователей должны интересовать:

устойчивость внимания;

количество ошибок;

работа с приборами;

способность ориентироваться;

качество выполнения привычных операций;

сохранение координации;

способность безопасно продолжать управление техникой;

последующее восстановление.

Самое важное — разделить две величины:

субъективную бодрость и объективную работоспособность.

Это различие уже знакомо нам по германскому и британскому опыту.

Человек может чувствовать себя отлично и работать плохо.

Для военной системы это хуже, чем просто сонливость, потому что создает ложную уверенность.

Следовательно, советская программа 1940 года должна быть построена не вокруг ощущений пользователей, а вокруг выполнения задач.

Не искать сверхсолдата
Второй принцип чрезвычайно важен.

Задача программы — не улучшить отдохнувшего человека.

Она должна уменьшить падение работоспособности у утомленного.

Это избавляет проект от огромного количества ложных ожиданий.

Не нужен более агрессивный пехотинец.

Не нужен «бесстрашный» солдат.

Не нужен человек, который якобы способен сутки напролет атаковать.

Нужен, например, водитель, который в чрезвычайной ситуации способен безопаснее пройти последние часы ночного маршрута.

Или радист, который должен дождаться смены.

Или пилот, возвращающийся после длительного задания.

Или группа штабных офицеров во время кратковременного кризиса.

В такой постановке программа становится медицински и организационно рациональной.

Кто руководит
Главной ошибкой было бы передать программу только фармакологам.

Фармаколог знает вещество.

Но не знает всей логики танкового марша.

Танкист знает марш.

Но не обязан понимать медицинский риск.

Командир заинтересован в выполнении задачи.

Но может недооценивать отложенную цену стимулирования.

Поэтому создается межведомственная структура.

Военная медицина отвечает за безопасность и правила применения.

Физиологи — за измерение работоспособности.

Представители родов войск — за реалистичность испытаний.

Фармацевтические структуры — за возможность стандартизированного выпуска.

Тыл — за хранение и распределение.

Генеральный штаб — за определение тех оперативных ситуаций, где дополнительное бодрствование вообще имеет смысл.

Именно последнее особенно важно.

Фармакологическая программа без участия оперативных штабов неизбежно начнет оптимизировать не то.

Она будет улучшать физиологический показатель.

Армии нужен оперативный результат.

Промышленность
Следующая задача — производство.

Но и здесь не требуется немедленно создавать отдельную гигантскую отрасль.

На первом этапе необходимо ответить только на вопрос:

может ли существующая химико-фармацевтическая система обеспечить ограниченный серийный выпуск стандартизированного препарата без ущерба для приоритетных лекарств?

Мы сознательно останавливаемся на этом уровне.

Для исторического сценария нам важны мощности, сырьевая устойчивость, возможность тиражирования и хранение.

Технологическая рецептура производства в нашу задачу не входит.

Ключевое условие: к началу войны препарат уже должен выпускаться серийно.

Не экспериментальными партиями.

Но и не обязательно десятками миллионов.

Если концепция селективного использования правильна, требуется значительно меньшее количество.

Это одновременно повышает историческую правдоподобность сценария и уменьшает промышленную цену.

Почему малый запас лучше огромного
Для Красной армии 1940 года десятки миллионов таблеток могли выглядеть впечатляюще.

Но неправильное распределение огромного запаса почти гарантированно создало бы злоупотребление.

Возникает чрезвычайно простая организационная закономерность.

Чем больше препарат распространен, тем труднее сохранить его как специальное средство.

Если коробки находятся повсюду, появляется самовольное употребление.

Если каждый командир способен получить препарат без ограничений, начинают расширяться показания.

Если все знают, что таблетка позволяет не спать, она быстро становится инструментом выполнения плохо спланированных задач.

Поэтому небольшой запас имеет неожиданное преимущество.

Он заставляет выбирать.

А выбор заставляет определить приоритет.

Полигон
В 1940–1941 годах программа должна пройти серию войсковых испытаний.

Не на абстрактном «среднем солдате».

Отдельно по функциям.

Автомобиль.

Танк.

Самолет.

Радиосвязь.

Наблюдение.

Штабная деятельность.

Физический марш.

Это принципиально.

Потому что лекарство воздействует на одного человека, но военный эффект возникает только внутри задачи.

Препарат может оказаться полезен водителю и практически бесполезен для пехотинца после экстремального физического марша.

Может хорошо уменьшать сонливость и одновременно недостаточно сохранять качество сложного штабного мышления.

Только войсковые испытания способны разделить такие случаи.

В реальной войне советские исследователи позднее и пришли к широкой проверке фенамина в авиации, артиллерии, бронетанковых частях и пехоте.

Наше изменение — начало аналогичного процесса не после 22 июня 1941 года, а примерно на год раньше.

Западные округа — но не только они
К весне 1941 года появляется первый мобилизационный резерв.

Но здесь необходимо избежать исторической ловушки.

Если весь запас разместить непосредственно у западной границы, значительная его часть рискует быть потеряна в первые недели войны вместе с другими складами.

Поэтому программа должна применять эшелонированное хранение.

Часть — в войсках.

Часть — на окружных медицинских складах.

Основная резервная масса — глубже в тылу.

Это обычная логика военного запаса.

И она особенно важна потому, что советская медицинская служба войдет в реальную войну в состоянии незавершенной перестройки и серьезного кадрового дефицита.

Мы не можем изменить этот факт.

Следовательно, новая система должна быть предельно простой.

Простота как военное преимущество
Чем сложнее инструкция, тем хуже она работает летом 1941 года.

Поэтому альтернативная советская система не должна требовать от полкового врача сложной научной диагностики.

Она должна строиться на нескольких ясных категориях.

Есть плановая ситуация — препарат не применяется.

Есть возможность организовать смену — организуется смена.

Есть возможность сна — сон имеет приоритет.

Есть критическая задача, нормальная смена невозможна, а сонливость становится главным ограничителем — допускается специальное применение под медицинским контролем.

После выполнения задачи человек выводится из режима длительного бодрствования и получает восстановительный период.

Таким образом, фармакология становится последним уровнем, а не первым.

Сначала организация.

Потом смена людей.

Потом сон.

И только когда все это невозможно — стимулятор.

Это резко уменьшает потребность в массовом запасе.

Чего мы не меняем
Для чистоты контрфактического эксперимента необходимо перечислить все, что остается реальным.

Красная армия по-прежнему имеет проблемы связи.

По-прежнему переживает быстрый организационный рост.

По-прежнему испытывает недостаток подготовленных кадров.

Медицинская служба по-прежнему входит в июнь 1941 года с некомплектом персонала и незавершенной реорганизацией.

Германское нападение происходит 22 июня.

Первоначальный удар остается внезапным на оперативно-тактическом уровне для множества частей.

Самолеты не становятся неуязвимыми.

Механизированные корпуса не становятся технически исправными только потому, что экипаж получил средство против сонливости.

Плохой приказ остается плохим.

Именно это делает эксперимент интересным.

Мы меняем только один ресурс:

способность временно поддерживать бодрствование ограниченного числа ключевых военнослужащих.

И теперь нужно решить, кому именно этот ресурс достанется.

Глава 19. Кому нужны дополнительные шесть часов
Название этой главы намеренно провокационно.

Никакие «шесть часов» не являются гарантированным фармакологическим результатом.

Это не медицинская норма и не обещание действия препарата.

Шесть часов — наша условная единица оперативного мышления.

Она означает:

небольшой дополнительный промежуток времени, в течение которого критически важный специалист способен сохранить бодрствование до появления смены или завершения задачи.

Иногда это будут два часа.

Иногда четыре.

Иногда задача вообще не должна решаться стимулятором.

Но выражение «дополнительные шесть часов» заставляет задать правильный вопрос.

Кому именно они принесут армии наибольшую пользу?

Не пехоте первой
Первое интуитивное решение было бы самым неправильным.

Красная армия огромна.

Пехота составляет ее основную массу.

Следовательно, дать средство прежде всего пехоте.

Нет.

Если препарат ограничен, пехота должна находиться далеко не в начале очереди.

Причина проста.

Военная стоимость дополнительного часа неодинакова.

Если дополнительный час получает один рядовой пехотинец, армия получает примерно один дополнительный человеко-час.

Если тот же час получает водитель автомобиля с несколькими тоннами боеприпасов, эффект распространяется на подразделение, которое эти боеприпасы получит.

Если час получает связист штаба, от него может зависеть управление тысячами людей.

Если командир способен еще некоторое время сохранять качественную работоспособность в момент оперативного кризиса, масштаб последствий еще больше.

Следовательно, главный принцип распределения:

не максимальное количество стимулированных людей, а максимальный военный эффект одного дополнительного часа.

Летчик
Авиация находится почти наверху списка.

Почему?

Во-первых, подготовленный летчик — дорогой и трудно заменяемый специалист.

Во-вторых, самолет представляет собой дорогостоящую систему, которая становится практически бесполезной без функционального экипажа.

В-третьих, ошибка летчика может мгновенно уничтожить и человека, и машину.

Следовательно, борьба с критической сонливостью имеет здесь высокую потенциальную отдачу.

Но именно авиация требует наиболее жесткого медицинского отбора.

Не всякое ощущение бодрости означает сохранение качества пилотирования.

Поэтому стимулятор не применяется для обычного боевого вылета только потому, что существует препарат.

Он нужен там, где появляется сочетание нескольких факторов:

длительная деятельность;

невозможность нормального отдыха;

реальная угроза засыпания;

необходимость завершить полет или выполнить чрезвычайную задачу.

Не «сделать летчика лучше».

Не дать летчику физиологически выключиться раньше самолета.

Танкист
Танк — следующий очевидный кандидат.

Но и здесь внутри экипажа существуют разные задачи.

Для механика-водителя критическое значение имеет устойчивое внимание и способность не уснуть в движении.

Для командира — уже сложная когнитивная работа.

Он наблюдает.

Оценивает местность.

Следит за соседями.

Получает приказы.

Принимает решения.

Поэтому одна и та же фармакологическая поддержка может иметь различную военную ценность для двух людей в одной машине.

Особенно важны не сами бои.

А длительные переброски.

В реальной войне именно ночные марши танковых частей позднее фигурировали среди советских примеров применения фенамина.

Это почти идеальная точка приложения.

Не увеличить скорость танка.

А уменьшить вероятность того, что танк вынужден остановиться исключительно из-за сонливости водителя.

Автомобиль
Возможно, самым экономически выгодным получателем окажется не летчик и не танкист.

А водитель грузовика.

Это кажется странным только до тех пор, пока мы не рассматриваем войну как логистическую систему.

Один грузовик может везти:

боеприпасы;

горючее;

продовольствие;

средства связи;

запчасти;

личный состав.

Дополнительный час водителя превращается в дополнительное перемещение материальных ресурсов.

Именно поэтому позднее советская военная медицина обращала особое внимание на автомобильные колонны при исследованиях борьбы с утомлением.

Здесь возникает высокий коэффициент военной отдачи.

Один человек поддерживает функционирование машины, а машина поддерживает десятки или сотни людей.

Кроме того, задача сравнительно ясно определена.

Водитель должен сохранять бодрствование и устойчивость внимания до завершения участка маршрута.

Это значительно легче оценить, чем качество стратегического мышления генерала.

Поэтому в нашем сценарии автомобильные части получают один из самых высоких приоритетов.

Связист
Радиостанция не должна спать.

Человек должен.

В этом заключена вся проблема связи современной армии.

Если имеется достаточная сменность, фармакология не нужна.

Если сменности нет или часть находится в кризисной ситуации, несколько дополнительных часов оператора могут поддерживать канал, через который проходит информация для целого соединения.

И снова небольшой ресурс получает огромный множитель.

Связист не обязательно сам принимает решение.

Но без него решение не перемещается.

Особенно это важно в отступлении.

Штаб может существовать.

Приказ может быть правильным.

Подразделение способно его выполнить.

Но если связь исчезла, вся конструкция распадается.

Следовательно, в критической ситуации бодрствование связиста имеет ценность не как его личная способность работать.

Оно является продолжительностью существования командного контура.

Разведка
Разведчик представляет другую задачу.

Его основная проблема часто не продолжительная физическая работа, а ожидание.

Ночь.

Наблюдение.

Монотонность.

Необходимость оставаться неподвижным.

В таком состоянии человеческий мозг особенно уязвим к сонливости.

И цена короткого провала внимания непропорциональна его продолжительности.

Можно наблюдать пять часов идеально.

Заснуть на две минуты.

И именно за эти две минуты противник изменит позицию.

Поэтому разведывательные и наблюдательные задачи естественным образом входят в число приоритетных.

В реальной советской дискуссии 1944 года разведчики и снайперы упоминались среди тех, кому в отдельных условиях требовалось длительно сохранять внимание.

Это подтверждает логику нашего отбора.

Артиллерия
Не вся артиллерия.

Прежде всего функции управления.

Наблюдатель.

Командный пункт.

Расчет, обеспечивающий длительное ночное дежурство.

Вычислительный персонал.

Связисты.

Снабжение.

Здесь действует тот же принцип:

чем больше людей и боевых средств зависит от одного оператора, тем выше ценность его бодрствования.

Орудийный расчет при наличии смены должен отдыхать.

Но наблюдатель, который единственный знает конкретную обстановку на участке, может быть трудно заменим.

Поэтому артиллерия получает препарат не «как род войск».

Она получает его по функции.

Это важное организационное новшество.

Не существует нормы «столько-то на артиллерийский полк».

Существует перечень задач, при которых возможно специальное применение.

Противовоздушная оборона
ПВО представляет почти идеальный случай.

Длительное ожидание.

Неопределенность.

Ночная служба.

Необходимость реагировать на редкое, но внезапное событие.

Такие задачи особенно чувствительны к падению устойчивости внимания.

Враг может не появляться часами.

Именно поэтому человек расслабляется.

А затем несколько секунд решают все.

Следовательно, расчет ПВО имеет большую потенциальную отдачу от поддержания бодрствования в период продолжительной тревоги.

Но опять же — только если невозможно организовать нормальную сменность.

Иначе фармакология проигрывает простому организационному решению.

Это центральный принцип всей программы:

отдохнувший человек лучше стимулированного утомленного человека.

Штаб
Теперь — самая сложная категория.

На первый взгляд именно штаб должен получить максимальный приоритет.

Один офицер способен влиять на тысячи людей.

Но чем выше масштаб влияния, тем опаснее побочный эффект.

Водителю достаточно вести автомобиль без ошибок.

Офицеру оперативного отдела необходимо:

помнить;

сопоставлять;

анализировать;

сомневаться;

пересматривать решение;

различать надежную и ненадежную информацию.

Если препарат сохраняет бодрствование, но не полностью сохраняет качество сложного мышления, человек получает возможность дольше принимать решения плохого качества.

Поэтому штаб должен находиться одновременно среди первых и среди последних получателей.

Первых — по потенциальной ценности.

Последних — по осторожности.

В нашем сценарии фармакологическая поддержка штабных работников разрешается только для кратковременных кризисов, когда смена невозможна и прекращение работы представляет больший риск, чем продолжение.

И сразу после прохождения кризиса должна следовать смена.

Никакого героического «генерал не спал четверо суток».

Для разумной системы это не подвиг.

Это отказ организации обеспечить управление.

Командиры
С командиром возникает дополнительная проблема.

Командная власть позволяет ему отменить ограничения, установленные для других.

Если в системе не предусмотрен противовес, именно командир может стать главным источником злоупотребления.

Он способен решить:

сегодня ситуация критическая;

завтра тоже;

послезавтра особенно.

Так чрезвычайное применение превращается в постоянное.

Поэтому в альтернативной системе командир не должен иметь единоличного права определять медицинскую допустимость стимулирования.

Он определяет военную необходимость.

Врач определяет медицинскую допустимость.

Нужны оба решения.

Да, это создает трение.

Но именно такое трение защищает армию от попытки бесконечно занимать время у человеческого организма.

Кто не получает приоритет
Огромная масса военнослужащих.

Это принципиально.

Фармакологическая программа не должна становиться еще одним массовым пайком.

Если пехотная рота может организовать смену караула — она организует смену.

Если подразделение может остановиться на сон — останавливается.

Если проблема заключается в голоде — человека кормят.

Если в холоде — согревают.

Если в физическом истощении — дают отдых.

Если он обезвожен — препарат не решает проблему.

Только тогда, когда главным текущим ограничителем действительно является сонливость, возникает смысл рассматривать химическое поддержание бодрствования.

Это кажется очевидным.

Но именно очевидные ограничения чаще всего исчезают в условиях военного давления.

Принцип рычага
Теперь можно сформулировать правило, по которому распределяется весь ограниченный запас.

Дополнительное бодрствование получает в первую очередь тот человек, чья временная работоспособность поддерживает максимальное количество военных функций.

Назовем это принципом фармакологического рычага.

Водитель бензовоза поддерживает работу нескольких машин.

Связист — работу штаба.

Пилот — работу самолета.

Оператор управления огнем — работу батареи.

Штабной специалист — решение соединения.

Чем выше рычаг, тем выше потенциальный приоритет.

Но одновременно растет второе значение:

цена ошибки.

Поэтому реальная формула имеет два множителя.

Военный эффект бодрствования.

И риск ухудшения качества деятельности.

Максимальный приоритет получают задачи с высоким первым показателем и сравнительно низким вторым.

Именно поэтому водитель иногда оказывается более рациональным кандидатом, чем генерал.

Шесть часов как стратегический ресурс
Теперь вернемся к названию.

Представим, что у армии есть возможность переместить несколько часов бодрствования из будущего в настоящее.

Куда их вложить?

В миллион пехотинцев?

Или в несколько тысяч людей, которые держат открытыми каналы связи, ведут танки, перевозят горючее, управляют самолетами и поддерживают штабы?

Если ресурс ограничен, ответ очевиден.

Фармакологическая стратегия должна быть стратегией концентрации.

Тот же принцип, который действует для танков, артиллерии и авиации.

Не размазывать усиление по всему фронту.

Сосредоточить там, где оно способно изменить исход временного соревнования.

Так таблетка перестает быть массовым допингом.

Она становится специализированным резервом времени.

И теперь остается самая трудная задача.

Не определить, кому выдать препарат.

А создать систему, которая сумеет не выдать его тогда, когда выдавать не следует.

Глава 20. Советская система управления бодрствованием
Самая плохая версия нашей альтернативной истории выглядит очень просто.

Советский Союз производит большое количество фенамина.

Распределяет его по фронтам.

Командиры обнаруживают, что солдаты способны дольше не спать.

Количество ночных маршей увеличивается.

Сон начинает восприниматься как слабость.

Таблетка становится частью армейского быта.

Через некоторое время хронически невыспавшиеся люди поддерживают бодрствование очередной стимуляцией.

Командование считает, что получило дополнительный ресурс.

На самом деле оно постепенно уничтожает собственную работоспособность.

Это был бы не путь к ускоренной победе.

Это был бы путь к фармакологическому истощению армии.

Поэтому центральным достижением альтернативной программы должен стать не фенамин.

Центральным достижением должна стать система, способная ограничивать фенамин.

Не таблетка
Это необходимо повторить.

Препарат — самый простой элемент.

Его можно положить в коробку.

Посчитать.

Доставить.

Но правильное решение о применении невозможно хранить на складе.

Для этого нужна институция.

Психостимулятор превращается в военный ресурс только тогда, когда существуют:

правила;

отбор;

учет;

медицинский контроль;

командная ответственность;

планирование последующего отдыха.

Без этого получается не система управления бодрствованием.

Получается доступ армии к психоактивному веществу.

Разница огромна.

Первый закон: сон имеет приоритет
Основная инструкция альтернативной Красной армии начинается не с описания препарата.

Она начинается с запрета заменять им нормальный отдых.

Если военнослужащий может быть заменен отдохнувшим человеком — производится замена.

Если задача может быть перенесена без значимого военного ущерба — она переносится.

Если существует возможность дать человеку сон — ему дают сон.

Только если эти варианты невозможны и продолжение деятельности имеет критическое значение, рассматривается специальное средство поддержания бодрствования.

Это не медицинский идеализм.

Это экономия ресурса.

Сон бесплатен.

Препарат — нет.

Сон восстанавливает.

Стимулятор в основном помогает временно отложить проявление потребности во сне.

Поэтому использовать химическое средство там, где можно использовать кровать, — военное расточительство.

Второй закон: диагноз задачи
Перед применением необходимо определить, что именно мешает человеку.

Сонливость?

Физическое истощение?

Голод?

Переохлаждение?

Болезнь?

Психологическое разрушение?

Если человек падает от физического истощения после тяжелого марша, стимулятор способен замаскировать проблему.

Если водитель начинает засыпать в исправной машине и должен завершить ограниченный участок критического маршрута — ситуация другая.

Следовательно, система должна лечить не слово «усталость».

Она должна различать типы функционального ограничения.

Это кажется медицинской тонкостью.

На практике это граница между полезным и вредным применением.

Медицинский контроль
Врач в нашей системе не является поставщиком таблетки.

Он является ограничителем использования.

Это очень важный поворот.

Командиру стимулятор почти всегда выгоден.

Еще один час движения — хорошо.

Еще три часа работы штаба — хорошо.

Еще один вылет — хорошо.

Если решение принимает только командир, естественная тенденция системы ведет к расширению применения.

Врач должен представлять противоположный горизонт.

Что будет с человеком после задачи?

Насколько опасно продолжение?

Были ли неблагоприятные реакции раньше?

Есть ли причины, по которым стимулирование конкретного военнослужащего представляет особый риск?

Необходимо ли вместо препарата просто немедленно заменить человека?

Так возникает система двойного ключа.

Командир отвечает:

нужна ли дополнительная работоспособность операции?

Врач отвечает:

допустимо ли получать ее таким способом от этого человека?

Ни один не должен обладать полной властью в одиночку.

Учет
Наиболее скучная часть системы может оказаться наиболее важной.

Запись.

Когда применялось средство.

В какой ситуации.

По какой причине.

У какой категории личного состава.

Был ли получен ожидаемый эффект.

Возникли ли проблемы.

Получил ли военнослужащий после этого восстановительный отдых.

Без учета армия ничего не узнает.

Она будет повторять одни и те же ошибки.

Но с учетом появляется то, чего в ранней истории стимуляторов часто не хватало:

обратная связь.

Если выясняется, что определенная категория военнослужащих получает мало пользы — приоритет снижается.

Если фиксируется необычно большое число неблагоприятных последствий в конкретной функции — применение ограничивается.

Если задача чаще всего может решаться организацией смен — фармакологический запас туда больше не направляется.

Так система обучается.

Нормирование
Здесь слово «норма» не должно означать:

«каждому положено».

Наоборот.

Правильная норма определяет максимальную доступность для подразделения и условия, при которых она может быть использована.

Это психологически очень важно.

Если военнослужащий считает препарат частью положенного ему пайка, употребление превращается в право.

Если командир считает запас своим ресурсом, он начинает оптимизировать его использование ради задачи.

Если препарат находится внутри медицинской системы, логика иная.

Он выдается по показаниям.

Таким образом, организационно стимулятор должен быть ближе к специальному медицинскому средству, чем к продовольственному рациону.

Не водка.

Не сигареты.

Не кофе.

Резерв чрезвычайной работоспособности.

Приоритетные категории
Система не должна постоянно переписывать длинные списки.

Но базовые категории определены заранее.

Авиация.

Танковые и автомобильные экипажи.

Связь.

Наблюдение и разведка.

Критические расчеты ПВО и артиллерийского управления.

Отдельные категории штабного персонала.

В исключительных условиях — другие военнослужащие, если характер задачи соответствует критериям.

Это одновременно дает системе гибкость и защищает от массовой раздачи.

Важно именно сочетание.

Жесткий список может не учитывать реальную войну.

Полное отсутствие списка превращает исключение в норму.

Противопоказание может быть оперативным
Обычно противопоказание понимается медицински.

Но в нашей системе появляется еще один тип.

Оперативное противопоказание.

Если продолжение бодрствования не даст военного эффекта, применение бессмысленно.

Колонна все равно стоит из-за разрушенного моста.

Нет горючего.

Самолет неисправен.

Приказ не получен.

Дорога перекрыта.

Водителю ничего не даст способность бодрствовать еще пять часов, если машина никуда не может ехать.

Это очень важный фильтр.

Он заставляет командование сначала выяснить, является ли человеческая сонливость реальным узким местом.

Если нет — препарат не используется.

Так фармакология перестает быть универсальной психологической поддержкой.

Она становится точным инструментом.

Обязательное восстановление
Вот наиболее радикальная часть альтернативной советской доктрины.

Каждый период искусственно продленного бодрствования создает обязательство по восстановлению.

Не пожелание.

Не рекомендацию.

Обязательство.

Командование, использовавшее специальный ресурс человеческой работоспособности, должно предусмотреть замену или отдых после завершения критического окна.

Именно здесь решается судьба всей программы.

Потому что иначе начинается накопление долга.

Сегодня четыре дополнительных часа.

Завтра еще четыре.

Затем еще одна ночь.

Через несколько суток человек физически бодрствует, но сама идея боеспособности становится фикцией.

Правильная система не позволяет это делать.

Временной кредит должен иметь дату погашения.

Самая трудная инструкция войны
Разумеется, реальность будет сопротивляться.

Командир скажет:

«Я собирался дать отдых, но обстановка изменилась».

И это может быть правдой.

Началась атака.

Пришел новый приказ.

Противник прорвался.

Резервов нет.

И тот же человек снова необходим.

Именно поэтому никакая инструкция не способна гарантировать идеальное соблюдение режима.

Но наличие нормы все равно меняет поведение.

Без нормы третий период работы подряд воспринимается как обычная суровость войны.

С нормой он становится отклонением, требующим объяснения.

Это принципиальная организационная разница.

Армия не может устранить все нарушения.

Но может сделать нарушение видимым.

Ответственность командира
Самое сильное ограничение необходимо накладывать не на солдата.

На командование.

Потому что солдат редко сам определяет режим операции.

Если подразделение хронически использует фармакологическую поддержку для выполнения обычного распорядка, проблема заключается не в личном составе.

Проблема в организации.

Значит, учет должен выявлять не только отдельных пользователей.

Он должен выявлять подразделения и штабы, где специальное средство применяется слишком часто.

И здесь возникает чрезвычайно современная идея для армии 1940 года:

частое использование стимулятора является индикатором дефекта планирования.

Если водительскому подразделению постоянно нужно химически поддерживать бодрствование, возможно, не хватает смен.

Если штаб систематически работает вторые сутки, плохо организована сменность офицеров.

Если летчики регулярно не получают нормального отдыха, проблема в планировании боевой работы.

Препарат, таким образом, становится диагностическим индикатором качества управления.

Система смен
Парадоксально, но программа психостимуляторов должна привести к усилению совершенно другого института.

Сменности.

Потому что ученые очень быстро обнаружат очевидное:

лучший способ обеспечить круглосуточную работу — не заставлять одного человека работать круглосуточно.

А иметь второго.

И третьего.

То есть исследование химического бодрствования неизбежно приводит к организационному открытию.

Биологические ограничения проще обходить структурой, чем фармакологией.

Радиостанция должна работать сутки — значит, нужны смены.

Штаб должен работать непрерывно — дежурные группы.

Дальний автомобильный маршрут — сменные водители там, где это возможно.

Препарат сохраняется для ситуаций, где такая организация сорвана или невозможна.

Это, возможно, главный неожиданный эффект всей программы.

Она улучшает боеспособность даже тогда, когда таблетка не применяется.

Потому что заставляет армию учитывать сон в планировании.

Карта бодрствования
Представим штабную карту нового типа.

На ней по-прежнему нет отметки «сон».

Но в планировании операции появляется дополнительный параметр.

Когда экипаж последний раз отдыхал?

Сколько часов работает водительская колонна?

Есть ли смена для узла связи?

Как долго функционирует командный пункт без ротации?

Не просто:

когда подразделение прибудет?

А:

в каком физиологическом состоянии оно прибудет?

Это кажется мелочью.

Но именно так медицинская идея превращается в оперативную.

Армия начинает планировать не только перемещение людей.

Она начинает планировать качество людей в момент прибытия.

Почему система важнее вещества
Теперь можно представить два государства.

Первое располагает десятью миллионами таблеток.

Нет четких правил.

Командиры применяют их по собственному усмотрению.

Учет слабый.

После применения отдых не гарантирован.

Самовольное употребление распространено.

Второе имеет миллион.

Но знает, кому они предназначены.

Контролирует выдачу.

Учитывает применение.

Сравнивает результаты.

Останавливает использование там, где пользы нет.

И обязательно связывает фармакологическое бодрствование с последующим восстановлением.

У какого государства больше военный ресурс?

У второго.

Потому что его ресурс — не препарат.

Его ресурс — способность принимать правильное решение о времени человека.

Масштаб возможного эффекта
И здесь необходимо сохранить осторожность.

Даже идеально организованная система не изменит фундаментальные проблемы Красной армии 1941 года.

Медицинская служба исторически подошла к войне с незавершенной реорганизацией и серьезным кадровым дефицитом. Финский опыт действительно использовался для реформ, но далеко не все недостатки удалось устранить до германского нападения.

Не исчезнут ошибки командования.

Не появятся автоматически радиостанции.

Не будет предотвращен удар Люфтваффе по аэродромам.

Не станет надежнее двигатель танка.

Но появляется одна важная возможность.

В критической ситуации армия получает выбор, которого раньше не было.

Не только:

остановиться или заставить измученного человека продолжать на одной силе воли.

Появляется третий вариант:

ограниченно сохранить бодрствование сейчас, заранее понимая, что позже этот долг придется вернуть.

И именно этот третий вариант необходимо испытать на реальной катастрофе.

22 июня
К весне 1941 года в нашей альтернативной истории СССР обладает не «миллионами суперсолдат».

Он обладает гораздо менее впечатляющей вещью.

Небольшими резервами стандартизированного стимулятора.

Инструкцией.

Обученными военными врачами.

Приоритетным списком специальностей.

Опытом войсковых испытаний.

Системой учета.

И понятием, которого раньше практически не существовало в оперативном словаре:

резерв бодрствования.

22 июня Германия нападает.

И почти сразу большая часть довоенных предположений разрушается.

Связь нарушается.

Приказы запаздывают.

Механизированные корпуса начинают двигаться.

Самолеты перелетают на новые аэродромы.

Штабы работают круглосуточно.

Колонны пытаются выйти из-под ударов.

Тысячи водителей, офицеров, летчиков и связистов обнаруживают, что война не дает им закончить рабочий день.

Вот теперь станет ясно, стоила ли программа 1940 года затраченных ресурсов.

Не на полигоне.

Не в научном отчете.

А в первые семьдесят два часа войны.

И именно здесь наша альтернативная история перестает быть историей фармакологии.

Она становится историей времени.

Потому что в июне 1941 года Красной армии будет не хватать очень многого.

Связи.

Информации.

Горючего.

Опытных командиров.

Исправной техники.

Правильных решений.

Но иногда ей будет не хватать вещи гораздо меньшей.

Нескольких часов, чтобы успеть сделать то, что утром сделать будет уже невозможно.

*********

Часть VI. 1941 год, которого не было
Глава 21. Ночь на 22 июня
У альтернативной истории существует опасная привычка.

Она любит начинать с утра.

Мы знаем, что произойдет через несколько часов, и поэтому мысленно расставляем людей так, будто они тоже это знают.

Заранее рассредоточиваем самолеты.

Заправляем танки.

Поднимаем штабы.

Раздаем боеприпасы.

Приводим связь в готовность.

И к рассвету получаем Красную армию, которая встречает нападение именно так, как должна была бы его встретить по учебнику.

Но тогда мы меняем не одну переменную.

Мы меняем историю целиком.

Наш эксперимент устроен жестче.

В ночь с 21 на 22 июня 1941 года Советский Союз остается тем же Советским Союзом.

Те же командиры.

Те же войска.

Те же аэродромы.

Те же линии связи.

Те же решения политического руководства.

Те же противоречивые сведения о германских приготовлениях.

Те же запоздалые распоряжения о приведении войск в готовность. Сам комплекс документов первого дня войны показывает, что приказы о готовности передавались в округа буквально накануне нападения, а уже утром 22 июня Генеральный штаб был вынужден управлять войной, которая развивалась быстрее поступавших сведений.

Мы добавляем только одно.

В нескольких тысячах медицинских укладок, авиационных частей, штабов, автомобильных и механизированных подразделений лежит специальный резерв.

И армия заранее знает, зачем он существует.

Не для храбрости.

Не для атаки.

Не для превращения солдата в сверхчеловека.

Для нескольких часов бодрствования, когда эти часы становятся дороже последующего отдыха.

Теперь посмотрим, что это меняет.

И сначала — что не меняет.

Самолеты на аэродромах
Психостимулятор не защищает самолет от бомбы.

Это кажется очевидным, но именно с этого необходимо начинать.

Одним из наиболее тяжелых ударов первого дня войны стали атаки германской авиации по аэродромам приграничных округов. В отдельных авиационных частях последствия были катастрофическими. Например, документы по 39-му бомбардировочному полку Западного фронта показывают, что между утром 22 июня и полуднем 23 июня несколько полков ВВС фронта полностью лишились материальной части; сам 39-й полк понес тяжелые потери непосредственно на аэродроме.

Можно дать стимулятор всем механикам аэродрома.

Если самолеты стоят скученно и противник уже начал налет, это почти ничего не изменит.

Можно поддерживать бодрствование пилота.

Если его машина горит на стоянке, пилот остается пехотинцем.

Можно заставить штаб авиационного соединения работать всю ночь.

Если приказ о рассредоточении не был принят или не дошел своевременно, фармакология не исправляет решение задним числом.

И именно здесь реальная история дает почти лабораторный контрольный пример.

В Одесском военном округе начальник штаба М. В. Захаров еще до рассвета добился приведения войск в готовность, а командованию авиации было приказано рассредоточить самолеты по оперативным аэродромам. В результате значительная часть авиации избежала тех потерь на земле, которые понесли некоторые другие приграничные округа.

Вот самый неприятный вывод для нашей гипотезы:

один правильный приказ часто ценнее миллиона таблеток.

Фармакология начинает работать только после того, как организация сделала свою работу.

Связь
Вторая область, где чудес не будет, — связь.

У альтернативного дежурного офицера штаба Западного фронта может быть идеальная ясность сознания в четыре часа утра.

Но если линия оборвана, он все равно ничего не услышит.

Исследование организации связи Ставки и Генерального штаба в начальном периоде войны дает тяжелую картину. Система опиралась прежде всего на проводные линии и инфраструктуру Наркомата связи, уязвимые перед авиацией и диверсиями. У Генерального штаба на начало войны не было даже заранее утвержденного плана организации управления на случай вывода из строя его основного узла; такой план появился лишь на шестнадцатый день войны. Связь с Западным фронтом в первые дни особенно часто нарушалась, и Москва не получала достаточно полной картины положения войск.

Стимулятор не передает информацию по оборванному проводу.

Не создает радиостанцию.

Не дает оператору частоту, которой он не знает.

Не восстанавливает линию.

Не сообщает штабу, где в данный момент находится дивизия, если сама дивизия не может передать донесение.

Это принципиальная граница.

Бодрствование увеличивает способность перерабатывать информацию. Но оно не производит информацию.

Если на входе ноль, на выходе невозможно получить точную оперативную картину.

Ошибочное решение остается ошибочным
Третье ограничение еще важнее.

Психостимулятор не превращает плохой приказ в хороший.

К вечеру 22 июня советское высшее командование уже пыталось организовать мощные ответные действия. Директива №3, подписанная в 21 час 15 минут, ставила фронтам наступательные задачи на 23–24 июня, то есть требовала масштабных контрударов уже тогда, когда реальное положение многих соединений оставалось далеко не полностью известным высшему командованию.

Представим альтернативный Генеральный штаб.

Офицеры менее сонны.

Машинистки работают быстрее.

Связисты способны дольше оставаться на постах.

Карты обновляются интенсивнее.

Но если исходная оценка ситуации ошибочна, более бодрый штаб способен лишь быстрее оформить ошибочное решение.

Это один из самых опасных парадоксов всей нашей альтернативы.

Увеличение работоспособности не обязательно улучшает результат.

Оно усиливает то, что уже существует.

Хорошую организацию — делает эффективнее.

Плохую — иногда позволяет ошибаться дольше и энергичнее.

Именно поэтому психостимулятор является усилителем системы, а не заменой системы.

То, что было верно для Вермахта, остается верным для Красной армии.

Командир, который не знает, где его войска
В первые часы войны информационный хаос имел еще одну особенность.

Многие штабы получали сведения, которые к моменту поступления уже устаревали.

Противник двигался.

Части отходили.

Связь пропадала.

На дорогах возникали колонны беженцев, тыловых учреждений и войск.

Один командир мог получить приказ исходя из положения, существовавшего несколькими часами раньше.

Документы первого дня войны хорошо передают этот ритм: поступающие сводки, приказы по приведению войск в готовность, донесения пограничников и первые оперативные сводки Генерального штаба существовали одновременно с быстро меняющейся реальностью фронта.

Здесь дополнительное бодрствование начинает приобретать двойственный эффект.

Оно может помочь человеку обработать больше сообщений.

Но не гарантирует, что сообщения правильны.

Таким образом, для штаба существует простая зависимость:

качество управления ограничивает самый слабый элемент цепочки — информация, связь или мышление.

Если слабое место — мышление из-за истощения, фармакология может помочь.

Если связь — почти нет.

Если информация ложна — может даже навредить.

И все-таки что-то меняется
До сих пор картина получалась почти разрушительной для нашей гипотезы.

Именно так и должно быть.

Контрфактический инструмент необходимо сначала лишить чудесных свойств.

Теперь останется то, что он действительно способен изменить.

В первые сутки войны существовали тысячи ситуаций, где приказ уже был понятен.

Связь для выполнения конкретной задачи не требовалась постоянно.

Техника была исправна.

Дорога существовала.

Но человек уставал.

Вот здесь начинается альтернативный 1941 год.

Аэродром после первого удара
Представим авиационный полк, переживший первый налет.

Часть самолетов повреждена.

Часть уцелела.

Необходимо немедленно рассредоточить машины.

Подготовить запасные площадки.

Заправить.

Подвезти боеприпасы.

Отремонтировать то, что возможно.

Переместить имущество.

Работают не только летчики.

Работают механики.

Оружейники.

Заправщики.

Водители.

Связисты.

Штаб.

И эта работа может продолжаться всю ночь после дня, который уже был чрезвычайным.

Вот здесь несколько дополнительных часов бодрствования имеют ясное назначение.

Не предотвратить первый налет.

Уменьшить последствия второго.

Это совсем другой масштаб результата.

Не спасенные ВВС.

Несколько дополнительно перебазированных самолетов.

Несколько исправленных машин.

Несколько самолетов, которые утром не встретят германские бомбы на вчерашней стоянке.

И в большой войне именно из подобных малых величин иногда складывается статистически заметный эффект.

Автомобиль ночью
Еще более ясный случай — автомобиль.

22 июня части начинают перемещаться.

Штабы покидают пункты мирной дислокации.

Подвозится боезапас.

Перебрасываются резервы.

Эвакуируется имущество.

На дорогах возникает хаос.

Водитель работает сначала день.

Потом вечер.

Потом ночь.

Командиру не нужно доказывать ему важность задачи.

Ему нужно не дать человеку заснуть.

Именно здесь альтернативная система 1940 года впервые выполняет свое предназначение.

Не всем водителям.

Не бесконтрольно.

Но там, где машина должна пройти критический участок до рассвета.

Один автомобиль — мелочь.

Тысяча автомобилей — уже логистика фронта.

Связист
С проводами стимулятор ничего сделать не способен.

Но связь состоит не только из проводов.

Есть еще люди, которые восстанавливают линии.

Линейные команды.

Телеграфисты.

Радисты.

Посыльные.

В первые дни войны острый недостаток технического персонала и линейных работников дополнительно осложнял устойчивость связи высших звеньев управления.

Вот здесь дополнительное бодрствование уже имеет цену.

Связист, который еще несколько часов способен восстанавливать линию, не создает новую систему связи.

Но способен раньше вернуть существующую.

Разница тонкая.

И принципиальная.

Фармакология не заменяет инфраструктуру.

Она временно продлевает работу человека, ремонтирующего инфраструктуру.

Часы вместо чудес
Каким будет итог альтернативных первых суток?

Не спасенная граница.

Не сорванный план «Барбаросса».

Не разгром германских танковых групп.

И даже не принципиально другая оперативная обстановка вечером 22 июня.

Слишком велики структурные причины первоначальной катастрофы.

Но может появиться другое.

Несколько больше самолетов покинули опасные аэродромы после первого удара.

Несколько больше машин ночью дошли до районов сосредоточения.

Часть линий связи восстановлена раньше.

Некоторые штабные смены работают устойчивее.

Меньше аварий у измотанных водителей.

Быстрее эвакуируется часть медицинского и технического имущества.

Это маленькие изменения.

Однако война только началась.

И именно теперь возникает следующий вопрос.

Что произойдет, если эти маленькие изменения повторяются не один раз, а тысячи раз в течение первых трех суток?

Потому что 22 июня у войны еще существовало утро.

23 июня для штабов оно уже практически исчезло.

Глава 22. Штабы, которые не засыпают
Первый день можно пережить на адреналине.

Второй — на ответственности.

На третий организм начинает требовать объяснений.

Война их не дает.

Для штабов Красной армии 22 июня не закончился вечером.

Поступали донесения.

Менялось положение войск.

Приходили директивы.

Исчезала связь.

Возникали новые направления ударов.

Необходимо было перемещать командные пункты.

Принимать людей из разрозненных частей.

Перепроверять сведения.

Докладывать наверх.

Отдавать приказы вниз.

И чем хуже складывалась ситуация, тем больше работы производила сама ситуация.

Это важнейшее свойство кризиса:

поражение увеличивает нагрузку на систему управления именно тогда, когда ее способность выдерживать нагрузку уменьшается.

Информационная лавина
В нормальном штабе информация имеет структуру.

Есть график донесений.

Известны соседние части.

Есть устойчивые линии связи.

Положение войск отображается на карте.

Можно отделить срочное от важного.

В июне 1941 года эта структура разрушалась.

Донесение одной армии могло противоречить другому.

Некоторые соединения выпадали из связи.

Германские передовые части появлялись там, где их еще не ожидали.

Советский Генеральный штаб в первые дни особенно страдал от нестабильной связи с Западным фронтом; позднейшее исследование прямо связывает первоначальную неустойчивость управления с довоенной организацией связи, которая не отвечала требованиям войны.

Это означает, что штабной офицер не просто много работает.

Он работает с неопределенностью.

А неопределенность значительно тяжелее физиологически, чем рутинная нагрузка.

Первый враг штаба — не сон
Это снова связь.

Необходимо удержать границу нашей альтернативы.

Если штаб армии не имеет контакта с дивизией, десять прекрасно отдохнувших офицеров не узнают ее положение.

Если Москва не имеет достоверной связи с фронтом, бодрствующий Генеральный штаб вынужден работать с предположениями.

Именно такая проблема существовала фактически: постоянные проводные линии были уязвимы, значительная часть аппаратуры предназначалась скорее для стационарных условий, а непосредственной телефонной связи Ставки и Генштаба с фронтами и округами не существовало — она проходила через гражданскую междугородную сеть.

Следовательно, первая польза нашей программы для штабов находится не у командующего картой.

Она находится ниже.

У оператора связи.

У ремонтной команды.

У дежурного офицера.

У курьера.

У человека, который должен поддерживать информационный поток.

Второй враг — собственная карта
Но предположим, информация все-таки поступила.

Теперь ее необходимо обработать.

Здесь физиология начинает иметь прямое значение.

Каждое донесение нужно прочитать.

Понять.

Сопоставить с предыдущими.

Определить достоверность.

Нанести на карту.

Оценить последствия.

Передать начальнику.

Чем дольше человек не спит, тем опаснее становится не то, что он заснет непосредственно над картой.

Гораздо опаснее другое.

Он продолжит работу.

Но начнет пропускать противоречия.

Дважды учтет одно соединение.

Не заметит, что донесение трехчасовой давности уже не соответствует новой обстановке.

Неправильно прочитает координаты.

Перепутает подразделение.

Забудет довести распоряжение.

Это и есть область, ради которой наша альтернативная программа создавалась.

Не повысить интеллект.

Снизить темп физиологического распада устойчивого внимания.

Цена передачи смены
Обычно лучший ответ очевиден.

Не стимулировать человека.

Заменить его.

Но штаб имеет одно качество, отличающее его от станка.

В голове каждого офицера находится часть ситуации.

Человек знает, какие сообщения уже пришли.

Кому звонили.

Чего ждут.

Какие данные подозрительны.

Что командующий обсуждал час назад.

При смене необходимо передать этот невидимый массив информации.

Часть теряется.

Поэтому в быстро развивающемся кризисе возникает естественное желание сохранить у карты тех же людей.

Еще час.

Еще два.

Пока не стабилизируется положение.

Но оно не стабилизируется.

Вот механизм, который способен превратить профессиональный штаб в группу физиологически истощенных людей.

Альтернативная система предлагает компромисс.

Не держать офицера двое суток.

Но использовать ограниченное продление бодрствования для того, чтобы довести его до организованной смены, а не до момента, когда он физически перестает функционировать.

Это принципиальная разница.

Директива №3 как пример проблемы
В 21 час 15 минут 22 июня была направлена директива №3 с задачами фронтам на следующие сутки. Она требовала сложных контрударов уже 23–24 июня.

Оставим в стороне спор об оперативной разумности документа.

Для нашей темы важен сам временной режим.

Люди, которые утром пережили начало войны, к вечеру должны:

получить сведения;

понять масштаб вторжения;

разработать решение;

оформить директиву;

передать ее фронтам;

фронты должны переработать ее;

довести до армий;

армии — до соединений;

соединения — начать движение.

И все это происходит не в течение рабочих дней.

Это один непрерывный процесс.

В такой системе дополнительные несколько часов когнитивной устойчивости действительно имеют военную стоимость.

Но только если информационная цепь еще существует.

Бодрый человек может ошибаться быстрее
Здесь необходимо ввести еще одно ограничение.

Стимулированный офицер может субъективно чувствовать себя значительно лучше, чем объективно способен работать.

Именно эту проблему мы уже видели в британских и германских исследованиях.

Поэтому альтернативный советский регламент запрещает использовать субъективное ощущение бодрости как доказательство пригодности к дальнейшей штабной работе.

Чем выше уровень командования, тем осторожнее применение.

Это дает неожиданное решение.

Для генерала препарат может быть менее полезен, чем для его дежурного радиста.

Радист выполняет сравнительно структурированную задачу.

Генерал — сложную.

Чем больше решений требует оценивать неопределенность, тем меньше нас должно удовлетворять простое «он не спит».

Штабные группы вместо героев
Настоящий эффект программы 1940 года, вероятно, возник бы не из таблетки, а из подготовленной организационной процедуры.

Если военная медицина заставила Генеральный штаб еще до войны задуматься о физиологическом пределе человека, штабы могли бы раньше вводить сменные оперативные группы.

Одна группа ведет обстановку.

Вторая отдыхает.

Передача проводится по стандартизированной процедуре.

Критические сотрудники, которых нельзя заменить мгновенно, получают ограниченное продление бодрствования только на период перехода.

Таким образом, психостимулятор парадоксально уменьшает необходимость в психостимуляторах.

Потому что сама программа заставляет создавать систему смен.

Вот где организационная технология начинает превосходить химическую.

Что можно выиграть за трое суток
Предположим, что такая система существует на части командных пунктов.

Что меняется к вечеру 24 июня?

Не линия фронта в целом.

Но возможны небольшие отличия.

Оперативные журналы ведутся полнее.

Реже теряются промежуточные распоряжения.

Лучше организована передача дежурств.

Часть офицеров, которые в реальности работали до полного истощения, получает несколько часов сна раньше.

Связисты несколько дольше поддерживают аварийные каналы.

Курьеры продолжают движение ночью там, где радио и проводная связь исчезли.

Наконец, меньше вероятность элементарных ошибок, связанных именно с провалом внимания.

Ни один эффект невозможно точно перевести в дивизии.

Но можно сформулировать верхнюю границу.

Фармакология способна улучшить функционирование сохранившегося штаба. Она не способна восстановить штаб, утративший связь, управление и знание положения своих войск.

Первый настоящий выигрыш
И все же именно штаб может стать местом первого существенного альтернативного эффекта.

Потому что здесь действует огромный рычаг.

Если один водитель работает лучше — выигрывает один автомобиль.

Если один штабной узел работает лучше — потенциально выигрывает целое соединение.

Предположим, что дополнительная когнитивная устойчивость не меняет стратегического решения.

Но приказ на отход доведен на два часа раньше.

Или ночью удается согласовать маршрут двух колонн, которые в реальности столкнулись бы на одной дороге.

Или своевременно выясняется, что мост уже занят противником.

Или штаб сохраняет контакт с частью еще на несколько часов и успевает вывести ее из опасного района.

Это и есть механизм, через который малый физиологический эффект способен стать оперативным.

Не потому, что офицер начал мыслить гениально.

А потому, что не совершил одну из ошибок, которые совершает измученный человек.

Но штаб не едет один
И тут мы сталкиваемся со следующей проблемой.

Можно принять идеальное решение.

Можно вовремя передать приказ.

Но если механизированный корпус не способен добраться до указанного района, качество штабной работы превращается в бумагу.

Летом 1941 года именно это происходило снова и снова.

Карта требовала от танков одного.

Дороги, техника и человеческий организм позволяли другое.

Поэтому следующий тест нашей альтернативы проходит не в комнате с картой.

Он проходит за рычагами танка.

Глава 23. Танковые корпуса
На карте механизированный корпус перемещается мгновенно.

Стрелка начинается здесь.

Через несколько часов должна закончиться там.

Между двумя точками существует расстояние.

Штаб пишет:

«сосредоточиться».

Но танковый корпус — не геометрическая фигура.

Он состоит из тысяч людей, сотен машин, ремонтных подразделений, тягачей, цистерн, мотоциклов, артиллерии, средств связи.

И каждый километр стрелки необходимо физически пройти.

В июне 1941 года именно этот простой факт оказался для многих советских механизированных соединений разрушительным.

Самый жестокий эксперимент — 8-й мехкорпус
8-й механизированный корпус генерал-лейтенанта Дмитрия Рябышева дает почти идеальный материал для нашей гипотезы.

Архивный сборник сохранил составленное самим Рябышевым описание действий корпуса с 22 по 29 июня. Сохранились и боевые распоряжения, показывающие, как уже 23 июня корпус получал новые задачи и менял направление движения к району Броды для участия в контрударе.

Воспроизводимые музейным источником материалы отчета Рябышева особенно важны для нашей темы: командир связывал тяжелые маршевые потери не только с состоянием техники и отсутствием запчастей, но и с тем, что водительский состав в ходе многосуточного марша практически не отдыхал. Он отдельно отмечал малый стаж вождения новых Т-34 и КВ и рост маршевых происшествий при переутомлении.

Это почти эксперимент, который наша книга искала с первой главы.

Техника.

Длинный марш.

Недостаток опыта.

Плохая организация движения.

Износ.

И человеческая усталость.

Все факторы действуют одновременно.

Что именно потеряла бы фармакология
Сначала уберем то, что стимулятор не исправит.

Неисправный танк останется неисправным.

Изношенная деталь не восстановится.

Отсутствующая запасная часть не появится.

Танк с исчерпанным моторесурсом не получит новый двигатель.

Дорожная пробка не исчезнет.

Приказ, заставляющий корпус менять направление, не станет разумнее.

Рябышевский корпус действительно оказался вынужден совершать крайне напряженные перемещения перед вступлением в крупное сражение, а первичные документы фиксируют смены задач и новые распоряжения уже в ходе марша.

Следовательно, любой расчет вида

«с фенамином корпус сохранил бы все танки»

нужно отвергнуть сразу.

Нет.

Большая часть причин потерь вообще не фармакологична.

Но водитель существует
Теперь оставим только один фактор.

Переутомление водителя.

Если сам командир корпуса отмечает его как одну из причин аварийности и потерь техники на марше, перед нами уже не чистая спекуляция.

Представим два одинаково технически исправных танка.

У первого механик-водитель имеет возможность после длительного дня получить нормальный сон.

У второго — приказ двигаться всю ночь.

Если нет сменного водителя, второй танк получает человеческое ограничение.

Стимулятор не делает механика опытнее.

Но способен временно воздействовать на сонливость.

Следовательно, часть тех аварий, пропущенных поворотов, столкновений и остановок, где именно провал внимания был непосредственной причиной, теоретически могла быть уменьшена.

Слово часть здесь важнее всего.

Новый танк и старый водитель
Особенно болезненна ситуация с новой техникой.

Т-34 и КВ требовали квалифицированного управления.

Если человек имеет небольшой практический стаж, ему приходится сознательно контролировать то, что опытный водитель выполняет почти автоматически.

Такая работа сильнее зависит от внимания.

Теперь добавим недосыпание.

Получается плохая комбинация:

малый опыт;

сложная техника;

длинный марш;

ночь;

дефицит отдыха.

Стимулятор способен воздействовать только на один компонент.

Но именно в многокомпонентной аварийной системе устранение одного риска иногда имеет заметный статистический эффект.

Не половина потерянных машин.

Возможно, несколько процентов.

Однако несколько процентов от сотен танков — уже не абстрактная величина.

Главная ценность — не сохранить танк
Есть еще один, более тонкий эффект.

Даже если машина в итоге все равно выйдет из строя, важно где это произойдет.

Танк, сломавшийся рядом с ремонтной базой, имеет одну судьбу.

Танк, оставшийся на дороге во время отхода перед наступающим противником, — другую.

Рябышев указывал, что из-за отсутствия запчастей часть остановившихся машин невозможно было вернуть в строй и в дальнейшем приходилось оставлять или уничтожать при приближении противника.

Следовательно, выигранные несколько часов движения могли не только довести машину до боя.

Они могли довести ее до места, где ремонт или эвакуация вообще возможны.

Это уже логистический рычаг.

Контрудар под Дубно как испытание гипотезы
Бои в районе Дубно — Луцк — Броды показывают еще одну сторону проблемы.

Советские мехкорпуса обладали большой материальной мощью, но их действия страдали от несогласованности, изменения задач, проблем обеспечения и управления. Современный профессиональный журнал U.S. Army рассматривает Дубно именно как крупную неудачу советской механизированной системы, а российская военно-историческая литература также подчеркивает несогласованность действий и недостатки материально-технического обеспечения советских танковых соединений.

Это значит, что дополнительное бодрствование не превращает поражение под Дубно в советскую победу.

Фундаментальные проблемы остаются.

Но возможен другой результат:

к началу боя подходит несколько больше исправных машин;

экипажи меньше истощены именно в смысле сонливости;

часть автомобильного тыла не отстает так сильно;

ремонтные команды дольше работают ночью;

некоторые соединения чуть быстрее выполняют очередной поворот маршрута.

Изменит ли это исход всего сражения?

Вероятно, нет.

Изменит ли боевой состав некоторых частей на момент вступления в бой?

Вполне возможно.

Самая опасная ошибка нашей альтернативы
Однако именно механизированные корпуса способны уничтожить всю программу.

Командир видит:

средство помогает водителям не засыпать.

И делает логичный, но катастрофический вывод:

значит, можно увеличить длину маршей.

Теперь фармакологическое преимущество исчезает.

В реальной истории корпус уже двигался в режиме, который Рябышев описывал как чрезвычайно тяжелый для техники и людей.

Если альтернативное командование использует препарат не для спасения людей от непредвиденного кризиса, а для планирования еще более жесткого режима, итог может стать хуже.

Машина тоже нуждается в обслуживании.

Стимулированный водитель способен ехать дальше.

Но танк от этого не получает технического обслуживания.

Возникает парадокс:

человек перестает быть первым ограничителем — и начинает быстрее доводить машину до ее собственного предела.

Поэтому система 1940 года должна содержать строгий запрет использовать фармакологическую поддержку как основание для планового увеличения нормативной продолжительности марша.

Иначе спасенные от сна танки будут потеряны от износа.

Самая большая потенциальная отдача — грузовик
С танком все сложно.

С автомобилем проще.

Технический ресурс грузовика тоже ограничен, но его задача обычно менее когнитивно сложна, чем ведение танка в боевой обстановке.

И если главная проблема ночью — именно сонливость водителя, селективная поддержка бодрствования способна дать сравнительно чистый эффект.

Боеприпасы приходят раньше.

Топливо не остается на предыдущем рубеже.

Ремонтная бригада добирается до машин.

Раненые быстрее эвакуируются.

Штаб перемещается до того, как дорогу перережет противник.

Отдельная машина — мелочь.

Но война 1941 года была еще и войной дорог.

И здесь тысячи малых улучшений могут складываться.

Сколько танков можно было спасти?
Самый честный ответ:

мы не знаем.

Источники позволяют установить, что переутомление водителей действительно было частью проблемы как минимум в отдельных механизированных соединениях.

Они не позволяют взять общее число небоевых потерь и сказать:

столько-то процентов произошло от сонливости.

Поэтому мы должны работать сценарно.

Нижняя граница:

эффект почти нулевой, потому что техническое состояние, приказы, дороги и снабжение доминируют.

Средняя:

снижается часть аварий и маршевых задержек, больше техники приходит в район боя вовремя.

Верхняя:

дополнительное бодрствование соединяется с лучшей организацией смен водителей и технического обслуживания, что дает уже заметное сокращение небоевых потерь.

Но даже верхняя граница не спасает советские мехкорпуса от системных проблем 1941 года.

Это важный результат.

Фармакология способна сохранить часть техники. Она не способна создать правильно организованные танковые войска.

Именно поэтому следующий случай еще интереснее.

В авиации стоимость одного специалиста и одной исправной машины еще выше.

Глава 24. Авиация
Самолет отличается от танка одной неприятной особенностью.

Ошибка водителя может привести к аварии.

Ошибка летчика часто не оставляет возможности ее исправить вообще.

Поэтому авиация кажется идеальным местом для психостимулятора.

Дорогая техника.

Редкий специалист.

Высокая цена сна.

Возможность повторных вылетов.

Ночные действия.

Именно так на проблему смотрели Британия и США.

Но советский июнь 1941 года показывает, что даже в авиации главным фактором часто была не физиология.

А организация.

Самолет, который не успел взлететь
Вернемся к первому дню.

По отдельным полкам Западного фронта удар оказался настолько тяжелым, что материальная часть была практически уничтожена еще до того, как возможная усталость летного состава могла стать главным ограничителем. Документы по 39-му бомбардировочному полку фиксируют многократные атаки аэродрома, большие потери самолетов на земле и резкое сокращение числа машин, способных продолжать боевую работу уже на следующий день.

Никакой стимулятор здесь не является ответом.

Правильный ответ — рассредоточение.

Маскировка.

Боеготовность.

Зенитное прикрытие.

Связь.

Подготовленные запасные аэродромы.

И снова Одесский военный округ дает доказательный контраст: своевременное рассредоточение авиации перед рассветом существенно уменьшило эффект ударов по стационарным аэродромам.

Следовательно:

десять дополнительных часов бодрствования летчика стоят меньше одного часа своевременного организационного решения.

После первого дня все меняется
Но война продолжается.

Теперь ситуация иная.

Самолет уцелел.

Летчик совершил вылет.

Вернулся.

Через несколько часов требуется следующий.

А технический персонал вообще не летал — он все это время работал.

Заправка.

Вооружение.

Мелкий ремонт.

Проверка двигателя.

Перемещение на другую площадку.

Маскировка.

Обслуживание прибывших самолетов чужих частей.

Вот здесь очень легко ошибиться, сосредоточившись только на пилоте.

Авиационный полк устает коллективно.

Летчик может поспать два часа.

Его механик в это время готовит машину.

Когда самолет готов, устал уже механик.

Поэтому система управления бодрствованием должна смотреть не на «летный состав», а на весь цикл боевого вылета.

Самый ценный человек может стоять на земле
Представим уцелевший самолет.

Пилот отдохнул.

Но машина не готова.

Нет смысла стимулировать летчика.

Теперь ограничителем является технический персонал.

В первые дни войны некоторые авиационные части после потерь и перебазирования оказывались без привычной ремонтной базы, собственного технического состава или запасных частей. История 39-го бомбардировочного полка показывает именно такую ситуацию: после тяжелых первых суток часть экипажей оказалась на другом аэродроме с резко ограниченными возможностями технического обеспечения.

Это чрезвычайно важно для нашей модели.

Фармакологический резерв должен перемещаться вместе с функцией, а не с престижем профессии.

Иногда его получает пилот.

Иногда механик.

Иногда водитель бензозаправщика.

Иногда радист аэродрома.

Повторный вылет
Предположим, все остальное существует.

Самолет исправен.

Топливо есть.

Боеприпасы есть.

Приказ получен.

Летчик не спал почти сутки.

Вот теперь мы получаем чистую ситуацию.

И здесь опыт союзников позволяет считать ограниченное поддержание бодрствования функционально правдоподобным.

Но советская альтернативная доктрина должна быть даже осторожнее британской.

Потому что повторный вылет требует не просто не заснуть.

Нужно ориентироваться.

Работать с приборами.

Оценивать воздушную обстановку.

Вести бой.

Посадить машину.

Поэтому право на дополнительную фармакологическую поддержку не означает автоматическое право на дополнительный вылет.

Именно авиация лучше всего показывает различие между:

«способен бодрствовать»

и

«способен безопасно выполнять сложную задачу».

Ночная передислокация
Гораздо более очевидная зона пользы — перебазирование.

Война заставляет авиационную часть покидать аэродром.

Необходимо сделать это до следующего налета.

Часть работ приходится на ночь.

Грузятся запчасти.

Документы.

Боеприпасы.

Техническое имущество.

Топливо.

Наземный состав движется автомобильными колоннами.

Туда же перемещаются уцелевшие самолеты.

Вот здесь программа бодрствования дает эффект сразу в нескольких точках.

Механики.

Водители.

Связисты.

Персонал нового аэродрома.

То есть основная ценность психостимулятора для советской авиации летом 1941 года могла заключаться не столько в дополнительном боевом вылете, сколько в способности быстрее сохранить авиационную часть как функционирующую систему.

Это менее героично.

Но, возможно, важнее.

Почему Южный фронт — подсказка
Опыт Одесского округа снова оказывается особенно полезен.

Авиацию спас не химический препарат.

Ее в значительной мере спасли принятые заранее организационные меры: выдвижение штаба, приведение частей в готовность и рассредоточение самолетов по оперативным площадкам.

Следовательно, самая сильная версия нашего контрфактического сценария возникает не тогда, когда фенамин компенсирует плохую организацию.

Она возникает тогда, когда программа управления бодрствованием улучшает саму организационную культуру еще до войны.

Если авиационное командование в 1940–1941 годах систематически изучает усталость, оно вынуждено задавать вопросы:

сколько часов способны работать механики;

как организована сменность;

как быстро может аэродром перейти на круглосуточный режим;

каким транспортом перемещается технический состав;

где люди будут спать после перебазирования.

То есть польза появляется еще до применения препарата.

ПВО
Еще один естественный получатель программы — противовоздушная оборона.

В первые месяцы войны советская ПВО столкнулась с необходимостью круглосуточно прикрывать огромный набор военных, промышленных и транспортных объектов, причем довоенных сил для этого не хватало. Уже летом принимались решения об усилении ПВО Москвы; 9 июля, например, было приказано сформировать для столицы десять истребительных авиаполков и пять батальонов аэродромного обслуживания.

ПВО — классическая задача длительного ожидания.

Человек может часами не видеть противника.

А затем имеет секунды на реакцию.

Здесь сонливость способна стать настоящим узким местом.

И здесь селективное поддержание бодрствования потенциально имеет более ясную пользу, чем попытка заставить истощенного пилота совершить еще один сложный боевой вылет.

Где заканчивается фармакология
Представим идеальную альтернативную авиационную часть.

Летчики бодрее.

Механики способны продлить ночные работы.

Водители перевозят имущество.

Связисты держат сеть.

Что остается?

Все остальное.

Если командование ставит неверную задачу — препарат не помогает.

Если истребительного прикрытия нет — не помогает.

Если аэродром обнаружен — не помогает.

Если самолет устарел или поврежден — не помогает.

Если отсутствует топливо — не помогает.

Если нет связи с наземными войсками — не помогает.

Если полк потерял материальную часть в первый удар — тем более.

Именно поэтому в авиации наша гипотеза проходит особенно строгую проверку.

Здесь максимально ясно:

человеческое бодрствование является необходимым условием боевой работы, но редко является достаточным.

Возможный результат
К концу июня альтернативные ВВС Красной армии не становятся сильнее Люфтваффе благодаря фенамину.

Это было бы несерьезно.

Но часть авиационных подразделений может сохранить несколько больше машин благодаря более быстрому ночному рассредоточению после первых ударов.

Технические службы способны эффективнее работать в кратких чрезвычайных окнах.

Некоторое количество экипажей лучше переносит вынужденные длительные периоды без сна.

ПВО получает дополнительный резерв для особенно тяжелых ночных дежурств.

Снова небольшие числа.

Но теперь эти числа начинают складываться с результатами штабов и транспортных частей.

Часть самолетов.

Часть танков.

Часть грузовиков.

Несколько раньше переданный приказ.

Несколько дольше действующий канал связи.

По отдельности — почти ничто.

А затем наступает ситуация, где несколько километров и несколько часов начинают решать, останется ли человек со своей армией вообще.

Окружение.

Глава 25. Дорога из окружения
Окружение превращает время в географию.

Пока кольцо не замкнуто, существует дорога.

После замыкания — направление.

Пока мост свободен, через него можно пройти.

После захвата моста остается лес.

Пока моторизованные части противника находятся в двадцати километрах, ночь может спасти человека.

Утром эти двадцать километров исчезают.

Именно поэтому летом и осенью 1941 года вопрос бодрствования приобретает здесь, возможно, наиболее драматический смысл.

Не выиграть сражение.

Успеть выйти.

Белосток и Минск
Уже в конце июня соединения Западного фронта оказались в огромном кризисе управления и окружений.

Документы показывают, насколько быстро организованные соединения распадались на отдельные группы. В объяснительной записке майора Уланова о судьбе 33-й танковой дивизии описывается отход в сторону Волковыска, последующие столкновения, решение уничтожить машины и продолжать движение пешком небольшими группами, а затем неоднократные попытки пробраться через занятые противником районы.

Это уже совсем другая война.

Нет колонны.

Нет корпуса.

Нет нормального снабжения.

Иногда нет карты.

Есть небольшая группа людей.

Лес.

Противник.

Дорога, которой нельзя пользоваться днем.

Вот здесь несколько дополнительных часов ночного движения действительно могут означать жизнь.

Самый чистый случай применения
Из всех ситуаций, рассмотренных нами до сих пор, выход из окружения может быть одной из наиболее рациональных областей ограниченного стимулирования.

Почему?

Потому что временное окно очевидно.

Не нужно поддерживать человека неделю.

Нужно пройти определенный участок до рассвета.

После этого либо будет новая возможность отдыха, либо дальнейшая ситуация все равно радикально изменится.

Цена остановки тоже понятна.

Заснувшая группа может быть обнаружена.

Не успевшие перейти дорогу люди утром обнаружат на ней противника.

Не дошедший до леса отряд останется на открытой местности.

То есть здесь фармакологический кредит имеет короткий и ясный горизонт.

Дойти сегодня ночью.

Это намного рациональнее, чем постоянно стимулировать пехоту во время обычных маршей.

Но дивизия — не группа разведчиков
Теперь появляется масштабная проблема.

Десять человек способны двигаться ночью почти бесшумно.

Десять тысяч — нет.

Дивизия требует дороги.

Транспорта.

Порядка движения.

Штабов.

Связи.

Раненых.

Артиллерии.

Обозов.

Именно поэтому способность отдельных людей дольше бодрствовать не означает способность вывести из окружения целую армию.

Чем крупнее соединение, тем меньше его судьба зависит только от физиологии.

И тем больше — от своевременности решения.

Киев: время, потерянное раньше
Киевский котел особенно хорошо показывает эту границу.

Разрешение на оставление Киевского укрепленного района было оформлено Ставкой 17 сентября 1941 года, уже в условиях тяжелейшего кризиса. В следующие дни появлялись отдельные указания о направлениях и порядке выхода окруженных войск.

Вот где наша таблетка почти бессильна.

Главное время было потеряно до начала физического выхода.

Можно заставить человека идти ночь.

Нельзя заставить приказ прибыть на неделю раньше, если стратегическое решение не принято.

Можно поддержать бодрствование водителя.

Нельзя открыть уже перерезанную дорогу.

Можно помочь штабу работать.

Нельзя химически разомкнуть танковое кольцо.

Следовательно, применительно к Киеву максимальный эффект стимуляторов появляется лишь после решения об отходе.

А тогда масштаб катастрофы уже почти не позволяет изменить судьбу фронта.

Могло ли выйти больше людей?
Вот правильный вопрос.

Не:

«можно ли спасти Юго-Западный фронт?»

А:

«можно ли увеличить число людей и малых групп, вышедших из окружения?»

Документы фиксируют, что попытки организовать выход продолжались и после замыкания кольца; имеются как указания Ставки о направлениях прорыва, так и последующие донесения о выходе отдельных частей.

Для таких групп ночное движение — один из главных способов уменьшить вероятность обнаружения.

И здесь дополнительная способность сохранять бодрствование могла дать локальный эффект.

Еще десять километров.

Еще одна пересеченная дорога.

Еще один лесной массив до рассвета.

В отдельных случаях это действительно превращается в спасенных людей.

Но не в спасенную группировку.

Смоленск
Летом 1941 года под Смоленском ситуация была иной.

Здесь Красная армия уже пыталась организовать более системное сопротивление и контрудары. Документы июля показывают активные попытки Генерального штаба и Западного направления собрать управление войсками вокруг Смоленска и организовать операции против германских группировок.

Следовательно, потенциальная роль бодрствования смещается.

Меньше значения имеет одиночный ночной переход.

Больше — работа штабов, связистов и автомобильных частей.

Вместо спасения небольших групп появляется возможность быстрее перегруппировывать сохранившиеся силы.

И снова один и тот же препарат выполняет совершенно разные военные функции в зависимости от этапа операции.

Это важно.

Не существует «эффекта фенамина на Смоленское сражение».

Существует набор конкретных человеческих ограничений, часть которых может быть временно уменьшена.

Вязьма
Осенью 1941 года история повторяется на еще более опасном расстоянии от Москвы.

К началу октября германское наступление вновь создало огромные окружения.

8 октября командование Западного фронта отдало приказ 16-й армии содействовать выходу из окружения 19-й, 20-й и 24-й армий; последующие донесения фиксировали попытки и отдельные случаи прорыва окруженных войск.

И снова мы видим то же соотношение.

Если кольцо уже сформировано на оперативном уровне, бодрствование не уничтожает его.

Но судьба конкретных групп решается на тактическом уровне.

Скрытно пройти ночью.

Пересечь дорогу.

Обойти населенный пункт.

Не заснуть в момент, когда движение возможно только в темноте.

Здесь ресурс имеет реальную цену.

Кто получает приоритет в окружении
Интересно, что приоритеты меняются.

В нормальной операции первым кандидатом может быть водитель.

В глубоком окружении автомобиль часто превращается в обузу.

Запас горючего заканчивается.

Дороги контролирует противник.

Шум демаскирует.

Как показывает история группы из 33-й танковой дивизии, машины в определенный момент приходилось уничтожать и переходить к движению малыми пешими группами.

Теперь ценность смещается к:

разведчику;

проводнику;

командиру группы;

радисту, если связь еще возможна;

человеку, ведущему ночное движение.

То есть фармакологический ресурс должен быть достаточно гибким, чтобы не оставаться привязанным к штатной структуре мирного времени.

Фармакология и раненые
Есть еще одна тяжелая граница.

Группа может идти быстрее.

Но у нее раненые.

Если оставить их — возрастает скорость.

Если не оставить — движение замедляется.

Стимулятор не решает эту дилемму.

Более того, попытка химически заставить физически истощенного или раненого человека продолжать марш может только ухудшить его состояние.

Поэтому в окружении особенно опасна идея «дать всем и идти всю ночь».

Препарат наиболее рационален не для самого слабого.

А для тех, кто должен сохранить функцию, от которой зависит движение остальных.

Разведчик.

Командир.

Водитель последней исправной машины.

Связист.

То есть снова:

не равномерное усиление массы, а поддержание узлов.

Может ли ночь спасти дивизию?
Иногда — только если решение принято до того, как дивизия стала окруженной.

Вот главный вывод.

Дополнительное бодрствование способно увеличить маршевое окно.

Но для крупного соединения этот выигрыш становится оперативно значимым лишь тогда, когда команда на движение дана своевременно.

Допустим, дивизия начинает отход на четыре часа раньше.

И ее люди способны использовать эти четыре часа ночью.

Тогда эффект суммируется.

Решение дает временное окно.

Фармакология помогает использовать окно полностью.

Но если приказ отдан после замыкания кольца, таблетка получает совершенно другую роль.

Не спасение дивизии.

Повышение вероятности спасения ее обломков.

Это жесткая, но важная граница.

Сколько спасенных?
Мы не будем придумывать цифру.

Не скажем:

«фенамин спас бы сто тысяч человек».

Для этого нет доказательной базы.

Но можно сформулировать вероятностную иерархию.

Для одиночного военнослужащего или малой группы эффект в определенных ситуациях может быть высоким.

Для батальона — возможным.

Для полка — ограниченным уже организацией.

Для дивизии — небольшим без своевременного командного решения.

Для армии — практически нулевым, если оперативное окружение уже состоялось.

Это показывает фундаментальный закон нашего контрфактического мира:

чем выше масштаб войны, тем меньше значение молекулы и тем больше значение решения.

Фармакология действует снизу вверх.

Стратегия — сверху вниз.

Настоящее изменение возникает только там, где они встречаются.

Под Москвой такое место появится.

Потому что осенью 1941 года Советский Союз впервые будет иметь и крайне высокую цену нескольких часов, и все более организованную систему, способную эти часы использовать.

Глава 26. Москва
Москва — идеальное испытание нашей альтернативы.

Не потому, что именно здесь психостимулятор мог «спасти столицу».

Такая формулировка снова превращает таблетку в чудо-оружие.

Москва интереснее.

К осени 1941 года Красная армия уже не та, что 22 июня.

Она потеряла огромное количество людей и техники.

Но приобрела то, чего нельзя произвести заранее.

Опыт катастрофы.

Связь перестраивается.

Формируются новые армии.

Тыл учится работать в условиях постоянного движения.

Штабы привыкают к реальной войне.

Столица готовит оборону.

ПВО усилено.

И теперь наша альтернативная программа попадает не в разрушающуюся довоенную систему.

Она попадает в систему, которая начала учиться.

И именно поэтому ее потенциальная эффективность возрастает.

Октябрь
30 сентября началась оборонительная фаза Московской битвы, а в первых числах октября германские войска нанесли новые удары по Западному и Резервному фронтам. Начались Вяземская и Брянская катастрофы, после которых советскому командованию пришлось в чрезвычайно короткие сроки создавать новую оборону на подступах к столице.

Кризис снова стал кризисом времени.

Нужно вывести то, что осталось.

Подтянуть резервы.

Занять Можайскую линию.

Организовать новые штабы.

Доставить боеприпасы.

Превратить гражданскую дорожную сеть Москвы в часть фронтовой логистики.

Здесь дополнительное бодрствование получает идеальную среду применения.

Не вместо системы.

Внутри быстро создаваемой системы.

Штабы Москвы
Сохранилось позднейшее описание Жуковым состояния управления Западного фронта в октябрьский период: люди из-за усталости и бессонницы буквально валились с ног, продолжая огромную работу по организации обороны столицы. Президентская библиотека приводит этот фрагмент в материалах о Московской битве.

Для нашей книги трудно найти более точное свидетельство.

Не теоретический лабораторный эксперимент.

Не германский врач.

Не реклама Pervitin.

Советский главнокомандующий описывает именно ту ситуацию, ради которой в нашей альтернативной хронологии была создана программа 1940 года.

Люди.

Штаб.

Критический момент.

Недостаток сна.

Невозможность остановить работу.

Вот чистое оперативное показание.

Но правильный ответ снова не заключается в том, чтобы выдать стимулятор всему штабу.

Ответ:

организовать смены там, где возможно;

сохранить несколько ключевых специалистов в критическом окне;

затем обязательно заменить.

Москва уже умеет распределять время
К осени появляется важнейшее отличие от июня.

У столицы есть глубина инфраструктуры.

Тыл Западного фронта постепенно перестраивается. К Московской оборонительной операции были сокращены глубины тыловых районов, использовалась развитая сеть автомобильных дорог, а Московское дорожное кольцо связывало сходящиеся к столице радиальные магистрали и позволяло маневрировать транспортными потоками.

Это означает, что дополнительный час водителя теперь имеет более высокую вероятность превратиться в результат.

Почему?

Потому что дорога существует.

Маршрут организован.

Груз существует.

Получатель существует.

Иными словами, фармакологический усилитель попадает в более зрелую систему.

В июне бодрый водитель мог доехать до места, где уже нет части.

В октябре логистический контур более устойчив.

Это и есть принцип, который мы сформулировали применительно к Вермахту:

чем лучше система умеет конвертировать время в результат, тем выше стоимость дополнительного бодрствования.

Теперь этот принцип начинает работать на Красную армию.

Переброска резервов
Москва живет движением.

Войска прибывают.

Переформировываются.

Выдвигаются к рубежам.

Создаются новые армии и фронтовые структуры. Еще летом Ставка формировала Резервный фронт, а в октябре в условиях кризиса вокруг Москвы проводилась очередная реорганизация обороны и резервов.

Сам поезд не нуждается в фенамине.

Но разгрузка нуждается в людях.

Перевозка от станции — в автомобилях.

Штабное оформление — в офицерах.

Диспетчеризация — в связистах.

Развертывание прибывшей части — в командирах.

Таким образом, резерв нельзя просто привезти.

Его необходимо превратить в боевое соединение на конкретном участке фронта.

И здесь ночь перестает быть паузой.

Она становится временем, за которое армия может появиться там, где утром ее еще не было.

Оборонительные работы
В октябре Москва превращалась в оборонительный узел.

21 октября было отдано распоряжение о строительстве оборонительных рубежей на окраинах столицы и внутри города; архивные коллекции фиксируют широкий комплекс решений по организации московской обороны.

Нужно ли давать стимуляторы людям, роющим окопы?

В большинстве случаев — нет.

Это физическая работа.

Человеку нужны пища, тепло и отдых.

Химическое подавление усталости здесь легко превращается в маскировку истощения.

Но есть узкие категории:

водители строительных материалов;

диспетчеры;

инженерные руководители;

операторы техники;

связь.

То есть снова фармакологический ресурс идет не в массу работников.

Он идет в узлы, от которых зависит ритм массы.

ПВО столицы
Москва была одной из наиболее защищенных от воздушного нападения целей СССР, и ее ПВО усиливалась уже с первых недель войны. В июле для обороны столицы формировались дополнительные истребительные полки и батальоны аэродромного обслуживания; с конца июля структуры Московской зоны ПВО официально включались в состав действующей армии.

Первый крупный ночной налет на Москву произошел в ночь с 21 на 22 июля, после чего воздушная оборона столицы стала постоянной частью жизни города.

И вот здесь наша система получает один из наиболее убедительных вариантов использования.

Ночной пост наблюдения.

Расчет ПВО.

Связист.

Дежурный штаб.

Аэродромное обслуживание.

Летчик истребительной авиации в период длительного ожидания и последующего вылета.

Не каждый день.

Не бесконечно.

Но в период многочасовой тревоги поддержание бодрствования действительно может иметь прямую военную ценность.

ПВО — война ожидания.

И именно ожидание особенно легко проиграть сном.

Цена ошибки под Москвой
В июне неправильный приказ мог привести к потере дивизии.

В октябре ошибка могла открыть дорогу к столице.

Это повышает ценность штабной работоспособности.

Но одновременно повышает и опасность стимуляции командиров.

Поэтому Москва становится лучшим экзаменом для правила двойного ключа.

Командующий определяет военную необходимость.

Врач — медицинскую допустимость.

Именно здесь возникнет давление нарушить систему.

«Сейчас не время спать».

«Москва за спиной».

«Еще одна ночь».

«Потом отдохнем».

Это самые убедительные слова для начала фармакологической катастрофы.

Поэтому зрелая система должна уметь сказать:

нет, именно сейчас этот человек должен быть заменен, потому что бодрствующий истощенный командир опаснее спящего.

Если альтернативная Красная армия способна на такое решение в октябре 1941 года, программа 1940-го уже окупилась независимо от количества принятых таблеток.

Не победа над сном, а сменность
В Москве окончательно становится ясно:

лучшая технология круглосуточной войны — не стимулятор.

Это смена.

Два водителя.

Две группы операторов.

Сменные офицеры.

Дежурные расчеты.

Резервные экипажи.

Но невозможно иметь идеальную сменность в каждом кризисе.

Именно в промежутках между нормальной организацией и аварийной ситуацией остается место для фармакологии.

Она закрывает разрыв.

Не заменяет систему.

Страхует систему от кратковременного превышения ее человеческой мощности.

Это значительно скромнее первоначальной идеи «советского Pervitin».

И значительно реалистичнее.

Ноябрь
15 ноября германское наступление на Москву возобновилось. В конце месяца бои вновь подошли к критической точке, одновременно советское командование проводило локальные контрудары и продолжало накапливать силы.

Для нашей альтернативной программы это, возможно, самый тяжелый период.

Не несколько суток.

Уже месяцы войны.

Люди хронически утомлены.

Здесь стимулятор становится особенно опасным.

Потому что препарат способен помочь при острой депривации сна.

Но он не может исправить месяцы недостаточного восстановления.

Следовательно, к ноябрю медицинская служба должна еще жестче сокращать применение.

Парадокс:

чем сильнее общая усталость армии, тем меньше пространство для безопасного фармакологического форсажа.

Именно сейчас самое привлекательное время выдавать больше.

И именно сейчас это наиболее опасно.

5 декабря
5 декабря Красная армия перешла к контрнаступлению под Москвой; архивные документы фиксируют переход соединений Калининского и Западного фронтов от оборонительных действий к наступательным в первых числах декабря.

Вот момент, когда наша гипотеза должна выдержать последний соблазн.

Очень легко написать:

«лучше отдохнувшие и фармакологически поддержанные советские войска начали наступление сильнее и раньше».

Нет.

Главные причины возможности контрнаступления лежали значительно выше уровня психофармакологии:

стабилизация управления;

введение резервов;

истощение германского наступления;

состояние коммуникаций;

соотношение сил на отдельных направлениях;

способность советского командования перейти от кризисного реагирования к подготовке собственных действий.

Психостимулятор может помочь отдельным механизмам этой системы.

Он не создает саму возможность контрнаступления.

Где он помогает 5 декабря
Но наступление снова создает временные окна.

Ночное выдвижение.

Переброска боеприпасов.

Работа штабов перед началом атаки.

Дежурство артиллерийских командных пунктов.

Подготовка авиации.

Движение автомобильных колонн.

Разведка.

Связь.

То есть тот же перечень, который возник еще в 1940 году.

Разница лишь в одном.

Теперь Красная армия значительно лучше понимает, зачем ей нужны дополнительные часы.

И именно поэтому может использовать их эффективнее.

Первый большой итог альтернативного 1941-го
Итак, спасла ли программа управления бодрствованием Москву?

Нет.

Такой вывод нельзя обосновать.

Пала бы Москва без нее?

Реальная история уже ответила: нет.

Советский Союз удержал столицу без нашей альтернативной программы.

Следовательно, приписывать ей победу было бы особенно абсурдно.

Но вопрос можно поставить иначе.

Могла ли она уменьшить цену дороги от 22 июня до 5 декабря?

Вот здесь ответ значительно интереснее.

Вероятно — да.

Не драматически.

Не миллионами спасенных людей.

Не сотнями километров фронта.

А через множество локальных эффектов:

меньше некоторых аварий на ночных маршах;

более устойчивая работа отдельных штабов в коротких кризисах;

несколько быстрее восстановленная связь;

более эффективная ночная эвакуация;

часть сохраненной техники;

лучшее использование некоторых авиационных и автомобильных подразделений;

повышение вероятности выхода отдельных групп из окружения;

более надежная работа ПВО и технического персонала в периоды длительных ночных тревог.

Каждый эффект мал.

Но именно теперь мы впервые можем говорить не о таблетке.

А о статистике малых преимуществ.

Что накопилось к Москве
Представим войну как огромную цепь событий.

Один самолет в июне успел перебазироваться.

Позже совершил еще несколько вылетов.

Один грузовик не разбился на ночной дороге.

Доставил боеприпасы.

Один танк не был потерян в маршевой аварии.

Пришел в бой.

Одна группа вышла из окружения.

В ней оказался опытный командир.

Через месяц он получил новое подразделение.

Один связист восстановил канал на два часа раньше.

По этому каналу пришел приказ.

Все это невозможно сложить в простую арифметику.

История не предоставляет контрольную СССР без программы бодрствования и СССР с программой бодрствования.

Но сама структура эффекта уже становится понятной.

Психостимулятор почти нигде не меняет событие сам.

Он чуть изменяет вероятность события.

И если таких событий миллионы, даже маленькое изменение вероятности перестает быть абсолютно ничтожным.

Но есть еще один результат
Возможно, важнейший.

К декабрю альтернативная Красная армия получает четырехмесячный реальный опыт управления боевой усталостью.

Не лабораторный.

Боевой.

Теперь Главное военно-санитарное управление имеет отчеты.

Где средство помогало.

Где не помогало.

Где применялось слишком часто.

Какие специальности давали наибольшую отдачу.

Где побочные последствия превышали пользу.

Какие части использовали препарат вместо организации смен.

Какое количество требуется реально, а не теоретически.

Это делает программу совсем другой.

В мае 1940 года она была гипотезой.

В июне 1941-го — мобилизационным резервом.

В декабре — уже военно-медицинской технологией с собственным боевым опытом.

Именно здесь заканчивается первая фаза нашего контрфактического эксперимента.

1941 год, которого не было
В нашей альтернативной истории Германия все равно пересекает границу 22 июня.

Красная армия все равно терпит тяжелейшие поражения.

Минск все равно оказывается потерян.

Смоленское сражение все равно происходит.

Киев остается катастрофой.

Вязьма остается катастрофой.

Немецкие войска все равно подходят к Москве.

Потому что ни одна из фундаментальных причин этих событий не исчезла вместе с сонливостью нескольких тысяч людей.

Это необходимо сохранить.

Иначе эксперимент теряет смысл.

Но между реальным и альтернативным 1941 годом постепенно возникает тонкая разница.

Альтернативная Красная армия несколько лучше использует ночь.

Не всегда.

Не везде.

Не бесплатно.

Но системно.

Она немного реже теряет человека только потому, что он больше не способен бодрствовать.

Немного лучше понимает цену смены.

Немного раньше признает сон элементом боевого планирования.

Немного осторожнее относится к истощению штабов.

Немного лучше использует критические часы водителей, связистов, технического персонала и наблюдателей.

И к декабрю различие заключается уже не только в таблетках.

Оно заключается в культуре.

Реальная Красная армия училась этой культуре непосредственно в войне.

Наша альтернативная начала учиться на год раньше.

Возможно, именно это и есть наиболее серьезный итог программы 1940 года.

Не химическое создание дополнительных человеческих часов.

А понимание, что эти часы вообще являются ресурсом, который необходимо считать, сохранять, концентрировать и вовремя возвращать организму.

Москва не доказывает, что психостимуляторы способны выиграть войну.

Она доказывает нечто другое.

К концу 1941 года у нас впервые появляется основание спросить:

если малый ресурс действительно мог уменьшать отдельные потери в период катастрофы, что произойдет позже — когда Красная армия перестанет только спасаться и сама научится проводить операции, построенные на темпе?

Потому что тогда дополнительный час изменит свое значение.

В 1941 году он чаще помогал не опоздать.

В 1942–1944 годах он сможет помогать опередить.

*****

Часть VII. Могла ли победа прийти раньше?
Глава 27. Сталинград
Сталинград почти невозможно представить спящим.

Не потому, что люди там действительно не спали месяцами.

А потому, что сама структура сражения уничтожила привычное разделение суток на день боя и ночь отдыха.

Днем работала авиация.

Артиллерия не прекращала огонь с наступлением темноты.

Ночью через Волгу переправлялись люди и грузы.

Подвозились боеприпасы.

Вывозились раненые.

Перемещались подразделения.

Восстанавливалась связь.

Укреплялись позиции.

Готовились новые атаки.

Штабы принимали донесения и отдавали приказы.

Утром все начиналось снова.

Сталинградская битва продолжалась с 17 июля 1942 года по 2 февраля 1943 года. В ее оборонительный период Волга превратилась в жизненно важную коммуникацию 62-й армии: через переправы шли пополнения, вооружение, продовольствие и топливо, обратно эвакуировались раненые. Советские части удерживали узкую полосу вдоль реки, а сама возможность поддерживать эту систему снабжения была одним из условий продолжения обороны.

Если существует место, где слово «непрерывность» перестает быть метафорой, то это Сталинград.

Именно поэтому здесь наша альтернативная программа получает совсем другую задачу, чем летом 1941 года.

Не спасать распадающуюся систему.

А повышать надежность системы, которая уже научилась работать на пределе.

Волга
Начнем не с солдата.

С лодки.

Пока германские войска прижимали 62-ю армию к реке, восточный берег оставался огромным тыловым механизмом. Оттуда необходимо было перебрасывать людей и имущество в город.

Переправа 13-й гвардейской стрелковой дивизии Родимцева в сентябре происходила под артиллерийским и минометным огнем; высадившиеся подразделения практически сразу вступали в бой.

Но дивизия не материализуется на западном берегу.

Ее перевозят люди.

Работают катера.

Баржи.

Паромы.

Экипажи.

Регулировщики.

Связисты.

Погрузочные команды.

Разгрузочные команды.

Санитарные подразделения.

И большая часть такой деятельности особенно выгодна ночью, когда уменьшается визуальная наблюдаемость с воздуха.

Возникает почти идеальная задача для нашей системы управления бодрствованием.

Не заставить пехотинца драться еще сутки.

А сохранить функциональность ограниченного количества специалистов, через которых проходит сама связь армии с ее тылом.

Цена одного рулевого
Представим небольшой речной транспорт.

На нем десятки людей или несколько тонн груза.

Бодрствование одного человека управляет перемещением всего ресурса.

Это высокий фармакологический рычаг.

Но важнее другое.

Задача имеет ясный горизонт.

Переправа началась.

Ее необходимо закончить до рассвета.

После этого появляется возможность смены.

То есть здесь выполняется главное условие рационального применения стимулятора:

короткий период чрезвычайной нагрузки с определенной точкой окончания.

Совсем не то, что происходило летом 1941 года, когда за одним кризисом следовал другой.

Город непрерывного боя
Для защитников непосредственно в городе ситуация сложнее.

Часть подразделений находилась в постоянном соприкосновении с противником.

В отдельные периоды бои шли за дома, заводские корпуса и участки берега; некоторые соединения 62-й армии удерживали чрезвычайно узкие участки, многократно отражая атаки в течение суток.

Казалось бы, здесь стимулятор нужен каждому.

Но именно здесь его массовая выдача была бы наиболее опасной.

Пехотинец в Сталинграде страдал не только от сна.

Голод.

Холод.

Ранения.

Контузии.

Мышечное истощение.

Психологическое напряжение.

Постоянный шум.

Невозможность полноценно восстановиться.

Фармакология способна изменить лишь часть этого комплекса.

Если человек истощен физически, устранение сонливости может только позволить ему быстрее перейти собственный физиологический предел.

Поэтому массовая стимуляция стрелковых подразделений остается сомнительной даже в нашей альтернативной системе.

Кому тогда?
Снова узлам.

Связь.

Наблюдение.

Артиллерийское управление.

Переправы.

Экипажи транспорта.

Отдельные штабные работники.

Расчеты, несущие длительное дежурство.

Те категории, где главным текущим ограничителем является именно бодрствование.

Сталинград радикально усиливает принцип, сформулированный нами еще в 1940 году:

стимулировать нужно не наиболее уставшего человека, а наиболее ценную функцию, временно ограниченную сонливостью.

Это далеко не всегда один и тот же человек.

Артиллерия
В Сталинградской битве артиллерия приобретала особое значение.

Часть советской артиллерии действовала с восточного берега Волги, поддерживая защитников города; сама система обороны зависела от взаимодействия подразделений в городе с огневыми средствами за рекой.

Орудие может вести огонь долго.

Но система управления огнем снова состоит из людей.

Наблюдатель.

Связист.

Офицер штаба артиллерии.

Расчет данных.

Командир батареи.

При длительном бою именно здесь падает устойчивость внимания.

Особенно ночью.

И здесь ограниченная фармакологическая поддержка имеет гораздо больше смысла, чем попытка «взбодрить» весь артиллерийский расчет.

Потому что один наблюдатель потенциально управляет огнем многих стволов.

Опять работает принцип рычага.

Связь
В городском бою провод живет плохо.

Его рвет артиллерия.

Рвет танк.

Рвет обрушившееся здание.

Рвет случайный осколок.

Следовательно, связист работает не смену.

Он постоянно восстанавливает то, что противник постоянно разрушает.

Для нашей альтернативной программы это одна из наиболее чистых областей применения.

Не потому, что связист важнее пехотинца.

Потому что через него проходит функция большого количества людей.

Если линия восстановлена на час раньше, этот час получает не связист.

Его получает командование.

Артиллерия.

Соседнее подразделение.

Тыл.

Штаб Чуйкова
Сталинград дает еще один интересный тип нагрузки.

Штаб 62-й армии должен был управлять войсками в условиях чрезвычайно быстро меняющейся тактической обстановки, при этом сохраняя взаимодействие с фронтом и восточным берегом. Сохранившийся корпус документов включает многочисленные ночные приказы и оперативные сводки; например, боевой приказ 62-й армии на наступление 18 сентября датирован 23 часами 50 минутами.

Само время документа ничего не доказывает о количестве сна командующего.

Но оно показывает другое.

Штабная война не заканчивалась вечером.

И теперь наша программа 1940 года должна была бы принести особенно важный организационный результат:

к 1942 году штаб уже имеет культуру сменности.

Не ждать, пока офицер упадет.

Заранее планировать ночную группу.

Передавать обстановку.

Сохранять отдельного специалиста сверх смены только там, где его заменить невозможно.

Фармакология используется для заполнения разрыва.

Не для постоянного режима.

Ночь перед «Ураном»
А затем ситуация радикально меняется.

К ноябрю Советский Союз уже не просто удерживает Сталинград.

Он готовит контрнаступление.

Президентская библиотека располагает корпусом документов Ставки, Сталинградского, Донского и Юго-Западного фронтов по подготовке операции окружения германской группировки, включая разведывательные материалы, боевые приказы, карты и документы о готовности войск к наступлению.

Это уже не кризис июня 1941 года.

Есть план.

Есть подготовка.

Сосредоточиваются силы.

Существует время для организации.

Следовательно, необходимость фармакологии должна уменьшиться, а не увеличиться.

Это кажется парадоксальным.

Чем важнее операция, тем сильнее соблазн использовать стимулятор.

Но хорошо подготовленная операция как раз позволяет заранее организовать сон.

Хорошее командование уменьшает потребность в стимуляторе
Если наступление начинается в известный день, экипажи можно по возможности вывести из лишней работы заранее.

Штабные смены подготовить.

Водителей распределить.

Нагрузку спланировать.

Поэтому в ночь перед «Ураном» стимулятор не должен становиться способом заставить всех работать без сна.

Наоборот.

Признак зрелой системы:

людей, которым предстоит выполнять наиболее сложную задачу утром, стараются сохранить от ненужного фармакологического вмешательства ночью.

Средство остается у тех, кто поддерживает подготовку.

Связистов.

Дежурных.

Транспортных подразделений.

Части технического персонала.

Но не превращается в ритуал «перед наступлением».

Это важный отход от логики допинга.

Есть ли сталинградское преимущество?
Да.

Но оно снова меньше, чем хотелось бы эффектной книге.

Стимулятор не удерживает Сталинград.

Не создает операцию «Уран».

Не окружает 6-ю армию.

Не заменяет артиллерию.

Не увеличивает количество резервов.

Не меняет расположение румынских армий на флангах германской группировки.

Но он способен точечно повысить надежность того, что уже существует:

переправ;

связи;

ночного подвоза;

наблюдения;

отдельных узлов штабной работы;

автомобильных перевозок.

То есть Сталинград подтверждает нашу гипотезу в новой форме.

Чем зрелее становится Красная армия, тем меньше ей нужен стимулятор как костыль и тем больше она способна использовать его как точный инструмент.

Это уже прогресс.

Но следующая крупная битва даст еще более жесткий результат.

Под Курском советскому командованию будет заранее известно, что противник собирается наступать.

А значит, главный враг фармакологии — внезапность — почти исчезнет.

Глава 28. Курск
Курская битва неудобна для нашей гипотезы.

И именно поэтому она необходима.

Если психостимулятор действительно является крупным универсальным фактором военной эффективности, его значение должно быть велико и здесь.

Но оно, вероятно, становится меньше.

Причина проста.

Красная армия впервые получает то, чего почти не имела летом 1941 года.

Время подготовиться.

Не кризис, а система
Весной 1943 года советское командование обладало информацией о готовящемся германском наступлении и приняло решение встретить его преднамеренной стратегической обороной, ослабить ударные группировки противника, а затем перейти в контрнаступление. В течение апреля–июня на Курском выступе были созданы восемь оборонительных рубежей общей глубиной до 300 километров; позади Центрального и Воронежского фронтов находился мощный резерв — Степной фронт.

Это полная противоположность 22 июня.

В 1941 году армия получает удар и пытается понять, что происходит.

В 1943-м она знает, что удар будет.

Не знает точной минуты до самого конца.

Но знает направление.

Знает примерный характер.

Строит оборону.

Создает резервы.

Может планировать режим работы людей.

И именно поэтому химическое бодрствование теряет часть ценности.

Самый дешевый стимулятор — сон
Если имеется два месяца подготовки, нет никакого смысла заранее истощать людей.

Наоборот.

Командующий, действительно понимающий физиологию, постарается в последние сутки перед ожидаемым ударом минимизировать ненужную нагрузку на ключевые расчеты.

Особенно:

танковые экипажи;

артиллерийских наблюдателей;

связистов;

командные пункты;

ПВО;

летный состав.

Таким образом, программа психостимуляторов к 1943 году должна была бы привести к странному результату.

Перед крупнейшим сражением она выдает меньше препарата, чем летом 1941-го.

Потому что работает организация.

Это и есть зрелость.

5 июля
Конечно, с началом сражения ситуация меняется.

Основные германские группировки пошли в наступление утром 5 июля. Советская оборона была глубоко эшелонирована, имела мощную артиллерию и противотанковые средства, а в ходе боев резервы маневрировали на угрожаемые направления.

Теперь появляются локальные кризисы.

Батарея работает час за часом.

Линии связи повреждены.

Наблюдатель почти не отдыхает.

Танковое соединение ночью перебрасывается к месту возможного прорыва.

Штаб получает непрерывный поток данных.

И здесь резерв бодрствования снова становится полезен.

Но только локально.

У Красной армии уже есть второй эшелон.

Есть резерв.

Есть возможность сменить часть подразделений.

Следовательно, проблема физиологии не должна автоматически решаться химией.

Танковый экипаж
Под Курском танк почти символически требует таблетки.

Длительные марши.

Бой.

Новые перемещения.

Резервы перебрасываются на угрожаемые направления.

Но механика здесь та же, что в 1941-м.

Стимулятор способен помочь в ночной переброске, когда основным ограничителем становится сонливость механика-водителя.

В бою эффект намного менее однозначен.

Командиру танка необходимы сложное восприятие, оценка обстановки и правильное решение.

Следовательно, после длительного недосыпания простое сохранение бодрствования не гарантирует сохранения боевой эффективности.

Программа должна скорее обеспечить своевременную смену и отдых экипажа, чем пытаться создать сверхдлинный цикл непрерывного боя.

Командный пункт
Курск показывает огромную ценность подготовки штабной работы.

Поскольку оборона планировалась заранее, командные пункты могли быть организованы, связь развернута, порядок взаимодействия установлен.

Это значит, что дополнительный час бодрствования офицера уже не компенсирует хаос.

Он всего лишь помогает преодолеть краткий пик нагрузки.

Именно в таких условиях фармакология работает наиболее чисто.

Есть нормальная система.

Она рассчитана на определенную производительность.

Временно нагрузка превышает расчетную.

Включается резерв.

После кризиса система возвращается в нормальный режим.

Так должен использоваться любой форсаж.

Артиллерия
Курская оборона была в огромной степени артиллерийской.

В советских фронтах, подготовленных для отражения германского удара, находились десятки тысяч орудий и минометов, а система противотанковой и артиллерийской обороны строилась заранее. В ходе сражения артиллерийские резервы быстро перемещались на опасные направления.

Для нашей программы это снова означает высокий приоритет небольшого числа специалистов.

Командир батареи.

Наблюдатель.

Связист.

Офицер артиллерийского штаба.

Человек, управляющий десятками стволов, имеет высокий рычаг.

Но именно потому, что оборона глубоко эшелонирована и структурирована, его проще заменить.

Следовательно, химический инструмент снова уступает организационному.

Победа организации над таблеткой
Это ключевой смысл Курска в нашей книге.

В 1941 году Красная армия могла хотеть стимулятор потому, что система разваливалась.

В 1943 году хорошая система сама снижает необходимость в стимуляторе.

Чем лучше армия организована, тем реже она должна использовать фармакологический резерв — но тем эффективнее каждое обоснованное применение.

Вот настоящая эволюция.

Не все больше таблеток.

Все лучшая селекция.

А затем начинается наступление
12 июля Красная армия начала переходить к контрнаступательным операциям, а к августу бои уже приобрели иной характер. Логистическая нагрузка резко выросла: при последующем наступлении железнодорожное восстановление отставало от войск, поэтому роль автомобильного транспорта возрастала; среднесуточный объем автомобильного подвоза материальных средств достигал примерно 23 тысяч тонн — вдвое выше показателей, приводимых для боев под Москвой и Сталинградом.

Вот теперь начинается другая война.

Дороги.

Грузовики.

Водители.

Ремонтники.

Регулировщики.

Инженеры.

Мосты.

Наступление идет вперед, а тыл должен догонять.

Здесь значение управления бодрствованием вновь растет.

Но уже не потому, что противник создал кризис.

Потому что собственный успех создает перегрузку.

Это чрезвычайно важный переход.

Успех тоже утомляет
Армия может быть истощена поражением.

Но может быть истощена и победой.

Если противник отступает, возникает соблазн преследовать.

Продолжать.

Не давать закрепиться.

Форсировать реку с ходу.

Захватить следующий населенный пункт до подхода резервов.

Каждый успешный день создает следующую задачу.

Именно так начинает работать опасная логика германского блицкрига.

Теперь она все отчетливее появляется у Красной армии.

Психостимулятор снова получает среду, в которой может быть особенно полезен.

И особенно опасен.

Потому что победитель почти никогда не хочет спать.

Не психологически.

Оперативно.

Он хочет двигаться дальше.

Курский парадокс
Таким образом, Курская битва дает два противоположных вывода.

Во время подготовленной обороны значение стимуляторов уменьшается.

Во время последующего быстрого наступления — снова увеличивается.

Отсюда появляется более общая закономерность:

психостимуляторы особенно ценны не в «тяжелой войне» вообще, а в переходах между режимами, когда военная система должна продолжать действовать быстрее, чем может перестроить нормальный цикл человеческого отдыха.

Внезапный кризис.

Ночной марш.

Преследование.

Прорыв.

Аварийная переброска.

Переправа.

Именно там.

Не в обычном фронтовом быту.

К 1944 году такие переходы станут постоянной частью советского оперативного искусства.

И тогда произойдет историческая инверсия.

В 1941 году Красная армия удивлялась скорости германских танковых групп.

В 1944-м уже немецкие штабы будут пытаться понять, как советские армии появились там, где их еще недавно не ожидали.

Глава 29. 1944-й. Война темпа
23 июня 1944 года произошло событие, которое почти идеально завершает дугу нашей книги.

Ровно через три года после начала войны германская группа армий «Центр» оказалась под ударом советской операции «Багратион».

Теперь стрелки на карте двигались на запад.

И двигались быстро.

Белорусская стратегическая наступательная операция развернулась на фронте более 1100 километров. За время операции советские войска продвинулись на глубину порядка 550–600 километров, освободили Белоруссию, вышли в Польшу и к границам Восточной Пруссии. Были разгромлены крупные группировки противника под Витебском, Бобруйском и Минском.

Современная российская военно-историческая оценка особенно подчеркивает, что успеху предшествовала масштабная работа Ставки и Генерального штаба, а результат был связан с возросшим мастерством Красной армии, концентрацией сил и их взаимодействием.

То есть теперь мы имеем систему.

Именно ту систему, которую психостимулятор способен не создавать, а усиливать.

Историческая симметрия
Вернемся мысленно во Францию 1940 года.

Германские мобильные соединения прорываются вперед.

Противник не успевает перестраивать фронт.

Передовые части продолжают движение.

Пауза опасна.

Время становится оружием.

Теперь — Белоруссия, 1944 год.

Роли поменялись.

Красная армия умеет:

создавать ударные группировки;

концентрировать артиллерию;

вводить подвижные соединения;

окружать крупные группировки;

развивать прорыв;

координировать действия нескольких фронтов;

поддерживать наступление авиацией;

маневрировать резервами.

Именно теперь «фармакология темпа» могла бы получить наиболее высокий коэффициент полезного действия за всю войну.

Потому что система научилась превращать час в пространство.

После прорыва
Психостимулятор имеет мало значения до тех пор, пока дивизия стоит перед неподавленной обороной.

Здесь решение дают артиллерия, саперы, авиация и пехота.

Но после прорыва возникает совершенно другая логика.

Отходящего противника необходимо догнать.

Не позволить ему занять следующую линию.

Перехватить дорогу.

Захватить переправу.

Выйти к железнодорожному узлу.

Создать внешний фронт окружения.

Теперь дополнительный час может действительно превратиться в десятки километров разницы между теми, кто преследует, и теми, кто отступает.

Это наиболее благоприятный момент для нашего ресурса.

Передовой отряд
Небольшая моторизованная группа может иметь непропорционально большое значение.

Она не уничтожает армию противника.

Ей достаточно появиться раньше.

Занять мост.

Перекресток.

Станцию.

Выход из леса.

Дорогу отступления.

И тогда положение тысяч людей меняется благодаря нескольким сотням, пришедшим раньше.

Вот настоящий идеал фармакологического рычага.

Не поддерживать бодрствование огромной армии.

Сохранить функциональность людей, находящихся на самом острие времени.

Водителей.

Разведчиков.

Командиров.

Связистов.

Саперов.

Части танковых экипажей.

Именно там несколько часов имеют максимальную оперативную цену.

Но снова — не пехотная масса
Основные стрелковые соединения не должны превращаться в стимулированную массу, совершающую бесконечный марш.

Войска уже несут колоссальную физическую нагрузку.

Стимуляция не отменяет ее.

Более того, если командование начнет использовать препарат как основание для постоянного увеличения темпа всей армии, система быстро столкнется с тем же пределом, который Германия обнаружила на Восточном фронте.

Человек устанет.

Машина износится.

Снабжение отстанет.

Поэтому ресурс направляется на тех, кто должен временно опережать основной организм армии.

Передовые группы.

А не вся армия.

Ночное преследование
Ночь особенно важна.

Отступающий противник хочет использовать ее, чтобы оторваться.

Наступающий — чтобы не дать ему этого сделать.

В обычной войне обе стороны получают несколько часов естественной паузы.

Но если одна сторона способна организованно продолжать часть движения ночью, пауза становится асимметричной.

Именно здесь мы возвращаемся к исходной интуиции, с которой началась вся книга.

Немецкие части 1940–1941 годов нередко производили на противника впечатление силы, способной появляться раньше ожидаемого.

Но теперь необходимо уточнить причину.

Такое впечатление создается не самой таблеткой.

Оно создается соединением нескольких факторов:

организации;

автотранспорта;

связи;

командной инициативы;

снабжения;

и способности человека не стать первым элементом, который заставит систему остановиться.

В альтернативном 1944 году этим преимуществом системно располагает и Красная армия.

Автомобильная колонна
Но триумф оперативного темпа всегда имеет тыл.

Чем быстрее наступают армии, тем быстрее растет расстояние между ними и складами.

Горючее само не догонит танк.

Боеприпасы не появятся на передовой.

Значит, темп передовых частей требует темпа автомобиля.

И здесь водитель снова становится одним из наиболее выгодных получателей программы.

Простой человек.

Простая задача.

Огромный совокупный эффект.

Если тысячи грузовиков способны эффективнее использовать часть ночного времени, это не обязательно увеличит предельную дальность наступления.

Но способно уменьшить вероятность, что передовые подразделения вынуждены остановиться исключительно из-за временного провала подвоза.

Это именно тот тип эффекта, который в 1944 году имеет стратегическую ценность.

Но грузовик ограничен не только водителем
Здесь необходимо снова сопротивляться соблазну.

Дорога может быть разрушена.

Мост взорван.

Полотно заминировано.

Железная дорога требует восстановления.

В июле–августе 1943 года наступление уже показало, что темпы восстановления транспортной инфраструктуры способны отставать от войск, увеличивая нагрузку на автомобильный транспорт.

В Белоруссии 1944 года проблема никуда не исчезает.

Поэтому стимулированный водитель полезен только пока именно водитель является узким местом.

Если перед ним взорванный мост — фармакологический эффект равен нулю.

Если саперы восстановят мост на два часа раньше — снова появляется цена бодрствования.

Вот почему невозможно рассматривать препарат отдельно от системы.

Сапер
Мы редко включали саперов в список приоритетных категорий.

В 1944 году это необходимо сделать.

Почему?

Потому что темп армии очень часто равен темпу восстановления дороги или переправы.

Подвижные части дошли до реки.

Мост уничтожен.

Пока переправы нет, весь оперативный темп равен нулю.

Теперь несколько дополнительных часов работы инженерного руководителя, операторов техники, водителей и специализированных расчетов способны иметь колоссальный рычаг.

Но опять — не бесконечно.

Тяжелая физическая работа сама по себе требует восстановления.

Следовательно, программа должна выделять внутри инженерного подразделения функции, где сонливость, а не физическое истощение, является главным ограничителем.

Связь преследования
Чем быстрее движется армия, тем сложнее ею управлять.

Командный пункт перемещается.

Подразделения уходят вперед.

Проводная сеть постоянно перестраивается.

Возрастает значение радио.

Приказы быстро устаревают.

В этом отношении «Багратион» — противоположность 1941 года.

В 1941-м Красная армия часто не успевала за противником.

В 1944-м собственное движение уже начинает создавать проблему для собственного управления.

И здесь фармакология снова может помогать только потому, что базовая система стала достаточно сильной.

Не создавать связь.

Поддерживать тех, кто ее обеспечивает.

Когда остановиться
В любой крупной операции возникает момент, когда продолжение становится менее выгодным, чем пауза.

Техника требует ремонта.

Боеприпасы подвоза.

Части пополнения.

Штабы перегруппировки.

Тыл приближения.

Операция «Багратион» имела два крупных этапа: первый завершался разгромом основных группировок противника и окружением под Минском, второй — дальнейшим продвижением к Польше, Прибалтике и Восточной Пруссии. Вся операция продолжалась до 29 августа.

Это важно.

Даже победоносная армия не может наступать без остановки от Белоруссии до Берлина.

И никакое средство бодрствования этого не изменит.

Пауза является не слабостью.

Она способом восстановить систему.

Красная армия сама становится армией скорости
Вот главное значение 1944 года для нашей книги.

В 1940-м Германия первой продемонстрировала, какую цену может иметь способность длительно сохранять оперативный темп.

В 1941-м Красная армия была жертвой этого темпа.

В 1942-м она училась удерживать непрерывную систему под давлением.

В 1943-м — планировать большие операции.

В 1944-м она сама превращает скорость и глубину наступления в один из главных инструментов войны. Масштаб и стремительность «Багратиона» стали возможны прежде всего благодаря развитию советского оперативного искусства, подготовке, концентрации ресурсов и взаимодействию фронтов.

И вот именно теперь дополнительный человеческий час становится особенно дорогим.

Не потому, что Красная армия хуже организована.

Напротив.

Потому что она организована достаточно хорошо, чтобы этот час использовать.

Но означает ли это, что наша программа могла существенно сократить всю войну?

Чтобы ответить, придется перестать рассказывать историю.

И построить три разных СССР.

Глава 30. Три альтернативные войны
Контрфактическая история становится серьезной только тогда, когда допускает собственное поражение.

Если мы заранее знаем, что альтернативная программа обязательно приводит к более ранней Победе, перед нами не анализ.

Перед нами доказательство заранее выбранного тезиса.

Поэтому теперь необходимо разделить возможное будущее на три сценария.

Не оптимистический, средний и пессимистический.

Это слишком эмоциональные определения.

Мы назовем их иначе.

Локальный.

Системный.

Максимальный.

Каждый меняет разное количество элементов.

И чем больше мы меняем, тем меньше уверенности имеем в результате.

Сценарий первый. Локальный
Государственная программа 1940 года формально существует.

Проводятся исследования.

Выпускается ограниченное количество фенамина.

Небольшие запасы получают авиация, некоторые механизированные части, разведка и медицинские службы.

Но большой организационной реформы не происходит.

Командование не начинает систематически учитывать сон.

Сменность штабов почти не меняется.

Учет применения неполный.

Военные врачи используют средство ситуативно.

Это минимальное отклонение от реальной истории.

И поэтому наиболее правдоподобное.

Что меняется в 1941-м
Очень немного.

Некоторые летчики и водители лучше выдерживают отдельные кризисные периоды.

Несколько меньше аварий.

Некоторые колонны проходят дальше ночью.

Отдельные группы получают более высокий шанс выйти из окружения.

В некоторых штабах препарат помогает завершить чрезвычайный цикл работы.

Но главные катастрофы остаются.

Минск.

Киев.

Вязьма.

Потому что их причины находятся значительно выше уровня индивидуальной сонливости.

Стратегическая хронология войны практически не меняется.

Москва остается Москвой.

Сталинград остается Сталинградом.

Курск остается Курском.

Цена локального сценария
Она относительно низка.

Небольшое производство.

Небольшое количество осложнений.

Ограниченный риск зависимости.

Но и военный эффект невелик.

В масштабах десятков миллионов военнослужащих и многолетней войны он почти растворяется.

Можно говорить о спасенных отдельных людях и единицах техники.

Сложно говорить о спасенных армиях.

Тем более — о более ранней Победе.

В локальном сценарии война заканчивается практически тогда же, когда и в действительности.

Это наш базовый контроль.

Сценарий второй. Системный
Здесь программа 1940 года действительно срабатывает.

Создана межведомственная система.

Есть научный центр.

Есть серийное производство.

Есть стратегический резерв.

Выделены приоритетные категории.

Работает медицинский контроль.

Но главное — армия учится учитывать физиологию человека в оперативном планировании.

Именно это радикально отличает второй сценарий от первого.

Таблеток может быть ненамного больше.

Система лучше.

1941 год в системном сценарии
Катастрофа все равно происходит.

Но ее внутренняя статистика немного меняется.

Меньше части маршевых аварий.

Несколько лучше организована сменность штабных работников.

В кризисных ситуациях дольше сохраняют работоспособность отдельные связисты, водители, технический персонал.

Некоторые ночные эвакуации проходят эффективнее.

Несколько больше групп выходят из окружений.

Самолетов спасено не потому, что летчик бодрее, а потому, что авиационная часть заранее имеет процедуру круглосуточного рассредоточения и сменности наземного состава.

Вот здесь появляется важное свойство системного сценария.

Его главный эффект создается не химией, а организационными изменениями, которые химическая программа заставила разработать.

Эффект накопления
Предположим, эффект любого отдельного эпизода мал.

Но опытный водитель, не потерянный в июне, продолжает воевать.

Механик, вышедший из окружения, ремонтирует машины в октябре.

Командир, сохранивший работоспособность и вышедший со своей группой, через несколько месяцев возглавляет новое подразделение.

Самолет, спасенный при перебазировании, совершает новые вылеты.

Так появляется кумуляция.

Не все преимущества исчезают после окончания конкретной ночи.

Некоторые переходят в следующий месяц.

Именно поэтому системный эффект может постепенно стать больше простой суммы дополнительных часов.

1942–1943 годы
К Сталинграду программа уже имеет боевой опыт.

Снабжение лучше.

Медицинская доктрина корректируется.

Основной ресурс направляется на переправы, связь, транспорт, ПВО и отдельные штабные функции.

Под Курском массовая потребность уменьшается благодаря хорошей подготовке.

После перехода в наступление возрастает роль транспорта.

То есть система постепенно перестает быть экспериментом.

Она становится обычным элементом военной организации.

Как связь.

Как медицинская эвакуация.

Как нормы отдыха.

Но даже здесь она не меняет фундаментального соотношения сил.

Сталинград все равно определяется операцией «Уран» и слабостью флангов противника.

Курск — разведкой, подготовленной обороной, резервами, артиллерией и последующим переходом стратегической инициативы к Красной армии.

1944 год
Вот где накопленное преимущество получает максимальную отдачу.

Красная армия уже сильна.

Значит, дополнительные часы можно эффективно конвертировать.

Быстрее ночное преследование.

Немного устойчивее автомобильный подвоз.

Несколько быстрее работа переправ и регулирование движения.

Передовые отряды чаще сохраняют движение до достижения важного рубежа.

Но снова возникает предел.

Операция «Багратион» и в реальной истории достигла чрезвычайно глубоких результатов — продвижение на сотни километров и разгром основных сил группы армий «Центр».

Нельзя улучшать бесконечно то, что уже было очень эффективным.

Чем успешнее реальная операция, тем меньше пространство для контрфактического чудесного улучшения.

Могут ли измениться сроки?
Локальные — да.

Отдельный мост может быть захвачен раньше.

Город — освобожден на несколько часов или дней раньше.

Преследование — продолжено ночью.

Оперативная пауза — иногда немного сокращена.

Но переход от этих утверждений к фразе:

«война закончилась на три месяца раньше»

уже не имеет доказательной опоры.

Слишком много других ограничителей.

Снабжение.

Восстановление техники.

Пополнение.

Стратегические решения.

Погода.

Реки.

Железные дороги.

Сопротивление противника.

Действия союзников.

Политика.

Поэтому в системном сценарии наиболее разумно предполагать прежде всего уменьшение части потерь и небольшое повышение совокупного темпа, а не радикально иную дату Победы.

Сценарий третий. Максимальный
Теперь сделаем предположение значительно сильнее.

Программа 1940 года становится не узким военно-медицинским проектом.

Она входит в доктрину Красной армии.

Генеральный штаб вводит учет физиологического ресурса личного состава.

Штабы заранее проектируются на круглосуточную сменную работу.

В автомобильных частях улучшается система смен водителей.

Авиация включает восстановление экипажей и технического состава в планирование боевой деятельности.

Каждое крупное соединение знает правила применения фармакологического резерва и правила обязательного отдыха.

То есть государство создает не советский Pervitin.

Оно создает советскую доктрину управления боевой работоспособностью.

Это уже гораздо более сильное изменение истории.

В максимальном сценарии таблетка почти вторична
Парадоксально, но количество препарата здесь может не быть максимальным.

Потому что зрелая программа стремится сократить ненужное применение.

Главное изменение:

командиры научены понимать, что усталость — измеримый военный фактор.

Они планируют смены.

Стараются сохранять ключевых специалистов.

Не требуют лишней работы от людей перед операцией.

Учитывают восстановление после длинных маршей.

Стимулятор используется только для нарушения нормального цикла по действительно высокой причине.

Таким образом, максимальный сценарий — это не максимальная фармакологизация.

Это максимальная институционализация проблемы сна.

И именно он способен дать наибольший эффект.

Главная выгода появляется без препарата
Можно представить штаб, который никогда не использовал фенамин.

Но благодаря программе 1940 года у него правильно организованы две смены.

Этот штаб уже является результатом фармакологической реформы.

Можно представить автомобильную колонну, где имеется резерв водителей.

Никто не принимает стимулятор.

Но аварийность ниже.

Снова результат программы.

Авиационный полк заранее планирует отдых технического состава перед ожидаемым напряженным периодом.

Препарат остается на складе.

Именно так технология становится культурой.

Может ли максимальный сценарий изменить 1941 год заметнее?
Да.

Но все равно не настолько, чтобы избежать стратегических поражений.

Он потенциально делает Красную армию несколько более устойчивой к шоку.

Не за счет того, что люди бодрее.

За счет того, что организация лучше приспособлена к непрерывной войне.

Штабная сменность.

Резерв водителей.

Правила круглосуточной работы связи.

Подготовленные аварийные режимы.

И только затем — химическая поддержка там, где все остальные варианты исчерпаны.

Это уже способно уменьшить часть организационного хаоса первых недель.

Но не отменить его.

Могут ли быть меньше окружения?
Не сами окружения как оперативный факт.

Но их последствия — да.

Если штаб устойчивее работает ночью.

Если приказ на отход быстрее доведен.

Если транспорт способен пройти еще несколько часов.

Если связь ремонтируется быстрее.

Если часть людей не теряет технику из-за сонливости на марше.

Тогда в некоторых случаях кольцо захлопывается вокруг несколько меньшего количества людей.

Однако судьба крупных окружений 1941 года прежде всего определялась решениями, положением фронта и германским оперативным маневром.

Значит, фармакология уменьшает края катастрофы.

Не убирает центр.

Самое сильное воздействие — не в 1941-м
Это, возможно, неожиданный вывод.

Максимальный сценарий способен дать больше в 1944 году, чем в 1941-м.

В 1941 году слишком многие другие элементы не работают.

В 1944-м работают почти все.

Поэтому небольшой дополнительный физиологический резерв получает высокий коэффициент конверсии в оперативный результат.

То есть программа, созданная как средство пережить германский блицкриг, наибольшую отдачу может дать тогда, когда сама Красная армия начинает проводить глубокие высокотемповые операции.

Это историческая ирония.

Советский ответ на Pervitin становится особенно ценен не тогда, когда нужно обороняться от германской системы.

А когда создается собственная система оперативной скорости.

Три результата
Итак.

Локальный сценарий:

военная хронология почти неизменна; локальное уменьшение части потерь и аварий.

Системный:

более заметное накопление малых преимуществ; несколько выше надежность управления, транспорта и отдельных технических функций; возможны локальные изменения оперативного темпа.

Максимальный:

возникает более глубокая культура управления боевой работоспособностью; эффект создают не только стимуляторы, но и сменность, планирование сна, учет усталости и медицинская дисциплина.

Только третий сценарий дает основание всерьез поставить вопрос о заметном изменении продолжительности некоторых операций.

Но даже он пока не дает права написать:

«Победа наступила бы на столько-то месяцев раньше».

Чтобы произнести это, нам придется ответить на последний вопрос всей книги.

Глава 31. Можно ли было приблизить Победу?
Теперь необходимо вернуться к самой первой провокации.

Если Германия раньше и шире использовала психостимуляторы.

Если они действительно могли временно поддерживать бодрствование.

Если Советский Союз располагал собственной фармакологической возможностью, но позднее превратил ее в предмет военно-медицинского исследования.

Если программа могла быть начата раньше.

Значит ли это, что СССР мог закончить войну быстрее?

Мы прошли слишком длинный путь, чтобы ответить одним словом.

Сначала — нет
Нет, если подразумевается:

«Достаточно было дать Красной армии амфетамин — и она победила бы Германию раньше».

Это утверждение не выдерживает анализа.

Поражения 1941 года были слишком глубоко связаны с другими факторами.

Управление.

Развертывание.

Связь.

Организационная перестройка армии.

Неравномерная подготовка командного состава.

Техническое состояние огромного парка машин.

Логистика.

Качество взаимодействия родов войск.

Ошибочные решения.

Стратегическая внезапность германского удара для значительной части системы.

Стимулятор не способен решить ни одну из этих проблем полностью.

Он может лишь изменить человеческий компонент внутри них.

Минск не спасает таблетка
Если германские танковые группы уже создали глубокий охват, способность нескольких советских водителей работать дольше не изменит оперативную геометрию.

Если штаб потерял связь, бодрствующий офицер не знает положения частей.

Если приказ требует контрудара соединением, которое физически не успело сосредоточиться, фармакология не переносит его мгновенно.

Поэтому Белостокско-Минская катастрофа почти наверняка остается.

Масштаб деталей может меняться.

Исход первого большого эпизода — едва ли.

Киев не спасает таблетка
Киевская катастрофа еще очевиднее.

Здесь решающим становится своевременность стратегического решения об отходе.

Если решение запаздывает, дополнительное бодрствование после замыкания окружения работает уже на уровне выхода отдельных групп.

Не фронта.

Следовательно, основная катастрофа остается.

Возможно, больше людей выходит.

Но не потому, что стимулятор разрушил окружение.

Потому что отдельные группы лучше использовали ночь.

Вязьма тоже остается
Осень 1941 года дает похожий результат.

Германский оперативный прорыв и окружение армий не устраняются медицинской программой.

Но масштабы последствий могут немного меняться.

Больше автомобилей успело отойти.

Некоторые штабы раньше восстановили связь.

Часть групп дольше движется ночью.

То есть снова:

фармакология способна уменьшить энтропию поражения. Она редко способна отменить само поражение, созданное на оперативном уровне.

Это важнейший вывод всей книги.

А Москва?
Москва тоже была удержана в реальной истории.

Следовательно, здесь программа не может дать качественно новый исход.

Она может уменьшить некоторые издержки.

Увеличить устойчивость ночной работы.

Помочь ПВО.

Транспорту.

Штабам.

Но результат «Москва не взята» уже достигнут без нее.

Это снижает потенциальную стратегическую ценность альтернативы.

И одновременно делает исследование честнее.

Сталинград?
Реальный СССР окружил 6-ю армию.

Следовательно, снова невозможно приписать нашей программе победу, которая и так произошла.

Мы можем предполагать:

несколько надежнее переправы;

несколько устойчивее связь;

немного эффективнее ночной транспорт;

чуть меньше отдельных аварий и срывов.

Но стратегический результат операции «Уран» определяется другими причинами. Архивный корпус документов показывает масштаб предварительного планирования советского контрнаступления, разведки и взаимодействия фронтов.

Фармакология — только один небольшой усилитель.

Курск?
Та же проблема.

Красная армия имела время подготовить глубоко эшелонированную оборону и резервы.

Хорошая организация уменьшала значение фармакологического вмешательства.

Курск, возможно, вообще является главным контраргументом книге, которая пытается сделать психостимуляторы главным фактором победы.

Армия выигрывает именно потому, что действует как зрелая организация.

А зрелая организация не должна постоянно преодолевать физиологию своих людей химически.

Она должна организовать их работу.

1944 год?
А вот здесь вопрос становится сложнее.

Белорусская операция уже в реальности была необычайно успешной: наступление развернулось на фронте более тысячи километров, глубина продвижения достигла сотен километров, а группа армий «Центр» понесла катастрофическое поражение.

Улучшить такую операцию можно.

Но пространство улучшения ограничено.

Еще быстрее?

Возможно.

Но потом тыл отстанет еще сильнее.

Еще глубже?

Тогда потребуется больше топлива и ремонта.

Дольше без остановки?

Начнет расти износ людей и техники.

То есть существует предел, после которого дополнительный темп становится не преимуществом.

А источником нового трения.

Победа уже была продуктом огромной системы
К 1944–1945 годам советская победа определяется комплексом факторов, несравнимо более крупных, чем любое фармакологическое средство.

Промышленное производство.

Масштаб вооруженных сил.

Оперативный опыт.

Развитие артиллерии.

Танковые армии.

Авиация.

Ленд-лизовский автомобильный парк и другие поставки союзников.

Железные дороги.

Тыл.

Человеческие резервы.

Разведка.

Распад военных возможностей Германии.

Война на нескольких театрах.

Действия западных союзников.

Психостимулятор существует внутри этой системы.

Не над ней.

Именно поэтому его стратегический эффект принципиально ограничен.

Тогда в чем смысл всей книги?
В том, что между словами «не решающий» и «несущественный» существует огромная дистанция.

Боеприпасы не являются единственной причиной победы.

Но без них армия не сражается.

Связь не выигрывает войну сама.

Но армия без связи проигрывает возможности.

Сон тоже не является единственной причиной боеспособности.

Но человек без сна постепенно перестает быть надежным оператором войны.

Следовательно, управление бодрствованием вполне может быть реальным военным фактором, не являясь главным фактором победы.

Это значительно более сильный исторический тезис, чем попытка сделать из таблетки чудо-оружие.

Что действительно могло измениться
Наиболее вероятно — четыре категории результатов.

Первая:

небоевые потери техники и транспорта.

Часть аварий, вызванных сонливостью и провалами внимания, потенциально могла быть предотвращена.

Не поломки.

Не отсутствие запчастей.

Именно человеческие ошибки на фоне недосыпания.

Вторая:

надежность отдельных функций.

Связь.

Наблюдение.

ПВО.

Переправы.

Техническое обслуживание.

Некоторые штабные процессы.

Третья:

использование кратких временных окон.

Ночной выход из окружения.

Завершение критического марша.

Перебазирование аэродрома.

Захват переправы.

Продолжение преследования.

Четвертая:

организационная культура.

Именно здесь, вероятно, скрывается самый большой возможный эффект.

Настоящая альтернатива — не фенамин
Если в 1940 году Красная армия создает программу управления бодрствованием, она неизбежно начинает изучать не только препарат.

Она начинает изучать сон.

И это меняет постановку множества военных задач.

Нужна ли вторая смена?

Когда отдыхал экипаж?

Как долго работает водитель?

Можно ли заменить штабную группу?

Кто будет восстанавливать связь ночью?

Когда человек после чрезвычайной работы должен быть выведен из строя для восстановления?

Так появляется понятие физиологической логистики.

Армия снабжает человека не только патронами и хлебом.

Она должна снабжать его восстановлением.

Это значительно более глубокая идея, чем просто производство стимулятора.

Возможно ли было приблизить отдельные победы?
Да.

Такое утверждение вполне допустимо.

Некоторые тактические и оперативные события могли завершаться быстрее.

Некоторые соединения могли раньше достигать рубежа.

Некоторые окружения могли захлопываться плотнее.

Некоторые германские части могли терять возможность выйти из-под удара, если советское преследование продолжалось ночью.

Некоторые мосты могли быть заняты раньше.

Некоторые колонны — прибыть вовремя.

То есть отдельные победы вполне могли прийти раньше.

Иногда на часы.

Иногда, возможно, на сутки.

В крупных операциях накопление таких преимуществ способно немного менять календарь.

Это уже реалистично.

Можно ли из часов получить недели?
Теоретически — да.

Доказать — значительно сложнее.

Если несколько локальных временных преимуществ соединяются в последовательность, эффект может накапливаться.

Раньше захвачен мост.

Быстрее развивается преследование.

Противник не успевает занять следующий рубеж.

Следующая операция начинается с более выгодной позиции.

Возникает нелинейность.

Именно на ней строился германский успех 1940 года.

Но нелинейность работает в обе стороны.

Более быстрое продвижение растягивает тыл.

Увеличивает износ.

Создает необходимость паузы.

Поэтому часть выигранного времени позже может быть потеряна на восстановлении.

Нет оснований считать накопление только положительным.

А месяцы?
Вот здесь наша доказательная база заканчивается.

Чтобы утверждать, что программа психостимуляторов приблизила бы Победу на несколько месяцев, нужно показать длинную причинную цепь:

меньше потерь 1941 года;

из-за этого сильнее армия 1942-го;

из-за этого иной исход конкретных операций;

из-за этого раньше освобождена территория;

из-за этого меняется стратегическое положение 1943-го;

из-за этого раньше проводятся операции 1944-го;

из-за этого германский фронт рушится раньше;

и наконец Германия капитулирует раньше.

Каждое звено возможно.

Но вероятность всей цепочки равна произведению неопределенностей каждого звена.

Она быстро становится очень малой.

Поэтому серьезный историк должен остановиться.

А дни или недели?
Это уже иной вопрос.

В максимальном сценарии, где речь идет не столько о массовом употреблении стимуляторов, сколько о более раннем появлении целой культуры управления человеческой работоспособностью, небольшое ускорение некоторых поздних операций выглядит теоретически правдоподобным.

Но назвать конкретное число дней нельзя.

И даже выражение «несколько недель» следует считать не оценкой, а верхней границей исследуемой гипотезы, требующей отдельного моделирования операций 1944–1945 годов.

Такова честная граница.

Мы можем показать механизм.

Не можем выдать точную дату альтернативной капитуляции Германии.

Победа могла быть не только раньше
И здесь возникает, возможно, более важный вопрос.

Почему мы вообще измеряем эффект только датой Победы?

Допустим, война заканчивается в тот же день.

Но СССР теряет меньше людей в авариях и окружениях.

Сохраняет больше подготовленных специалистов.

Чуть меньше самолетов теряется после первых налетов.

Чуть больше людей выходит из котлов.

Чуть меньше грузовиков разбивается ночью.

Чуть лучше работают отдельные штабы.

Разве это нулевой результат?

Нет.

Война — не соревнование только за календарную дату.

Есть еще цена победы.

Именно здесь потенциальное значение программы выглядит значительно более обоснованным, чем утверждение о радикальном сокращении войны.

Вероятность уменьшить часть издержек выше, чем вероятность значительно изменить дату окончания войны.

Это, возможно, главный вывод контрфактической части.

Альтернативная победа
Следовательно, выражение «ускоренная Победа» необходимо понимать шире.

Она может означать не только красный флаг над рейхстагом раньше.

Она может означать:

конкретное подразделение успело выйти раньше;

раненые были эвакуированы раньше;

боеприпасы пришли раньше;

танк дошел до боя;

аэродром успел перебазироваться;

связь восстановилась до того, как решение потеряло смысл;

передовой отряд занял мост раньше противника.

В войне слово «раньше» имеет множество масштабов.

И стратегическая дата — только самый крупный из них.

Окончательный ответ
Так могли ли психостимуляторы стать фактором более ранней победы СССР?

Да — как один из вторичных факторов повышения оперативной надежности и темпа.

Могли ли они стать причиной победы?

Нет.

Могла ли массовая раздача фенамина всей Красной армии создать советский блицкриг?

Скорее всего, нет — и вполне могла причинить дополнительный вред.

Могла ли заранее созданная, медицински контролируемая система управления бодрствованием уменьшить часть человеческих и технических потерь?

Это значительно более правдоподобно.

Могла ли такая система в отдельных операциях 1943–1944 годов немного увеличить скорость эксплуатации успеха?

Да, такой механизм исторически правдоподобен.

Можно ли доказать, что Германия капитулировала бы на несколько месяцев раньше?

Нет.

Вот граница между историей и мифом.

Но существует еще одна ирония
Германия первой увидела в Pervitin способ заставить человека дольше функционировать внутри высокотемповой военной машины.

Это давало реальное краткосрочное преимущество.

Но тот же германский опыт показал предел идеи.

Человека невозможно бесконечно эксплуатировать быстрее его способности восстанавливаться.

Советская альтернатива могла оказаться сильнее именно в том случае, если бы она поняла это раньше, чем Германия.

Не максимальное стимулирование.

Максимально точное.

Не победа над сном.

Управление сном.

Не наркотизация армии.

Физиологическая логистика.

И тогда главным советским ответом на Pervitin стала бы не другая таблетка.

Главным ответом стала бы система, умеющая определить:

когда человек должен продолжать действовать;

когда его можно кратковременно поддержать;

а когда никакой приказ и никакой препарат уже не могут быть эффективнее простого решения:

дать ему спать.

И именно здесь заканчивается наша попытка ускорить Победу химически.

Потому что окончательный вывод оказывается противоположен исходной провокации.

Самое сильное оружие в войне против сна — не средство, позволяющее не спать.

Это армия, которая умеет сохранять человеческую работоспособность дольше противника и расходовать ее только там, где час действительно превращается в победу.

******

Часть VIII. Предел фармакологической войны
Глава 32. Человек не машина
У любой технологии есть момент, когда дальнейшее усиление перестает приносить выгоду.

Двигатель можно форсировать.

Можно поднять давление.

Увеличить обороты.

Получить дополнительную мощность.

Но если делать это достаточно долго, преимущество превращается в разрушение машины.

С человеком существует фундаментальная разница.

Машину можно выключить и заменить деталь.

Человеческий мозг сам определяет момент, когда ему необходим сон.

И этот механизм невозможно бесконечно обмануть приказом, идеологией или химией.

Именно здесь заканчивается мечта о фармакологической войне без сна.

Сон нельзя отменить
Психостимулятор способен изменить состояние бодрствования.

Он может уменьшить сонливость.

Временно улучшить устойчивость внимания.

Поддержать способность человека продолжать некоторые виды деятельности.

Но он не устраняет саму физиологическую потребность во сне.

Современная военная медицина рассматривает это различие как принципиальное. Исследования депривации сна показывают ухудшение внимания, памяти, скорости реакции, способности выполнять сложные когнитивные задачи и принимать решения; стимуляторы способны временно уменьшить часть функционального провала, но потерянный сон остается фактором, требующим последующего восстановления.

Это означает, что выражение «борьба со сном» изначально содержит ошибку.

Со сном нельзя выиграть войну.

Можно только изменить время капитуляции.

Организм согласится продолжить работу.

Но выставит счет позднее.

Физиологический долг
Мы неоднократно использовали в книге понятие кредита.

Теперь необходимо довести эту аналогию до конца.

Когда человек продолжает бодрствовать вместо сна, он получает дополнительное рабочее время.

Но вместе с ним увеличивается физиологический долг.

Можно представить это почти как бухгалтерию.

Сегодня организм должен был получить восстановление.

Не получил.

Завтра к обычной потребности в отдыхе добавляется последствия вчерашнего недосыпания.

Если завтра человек снова не спит, задолженность накапливается.

Психостимулятор способен изменить ощущение этого долга.

Но не аннулировать его.

Именно здесь находится фундаментальное различие между бодрствованием и восстановлением.

Не спать — еще не значит быть восстановленным.

Можно химически поддерживать глаза открытыми.

Можно продолжать разговаривать.

Управлять автомобилем.

Работать с картой.

Но мозг, лишенный нормального сна, продолжает функционировать в измененном состоянии.

Военные обзоры проблемы подчеркивают, что фармакологические контрмеры должны рассматриваться как краткосрочный мост между периодами сна, а не как их замена.

Слово «мост» здесь особенно точное.

По мосту переходят от одного берега к другому.

На мосту не живут.

Бодрствует ли весь мозг?
В обычной речи сон представляет собой выключатель.

Человек либо спит.

Либо бодрствует.

Реальность сложнее.

После длительного отсутствия сна работоспособность становится нестабильной.

Некоторые функции сохраняются сравнительно хорошо.

Другие ухудшаются сильнее.

Появляются провалы внимания.

Возрастает вариативность реакции.

Человек может выполнить несколько действий правильно, а затем внезапно допустить грубую ошибку.

Именно поэтому военная проблема недосыпания заключается не просто в среднем снижении производительности.

Она заключается в ненадежности.

Для войны это принципиальное различие.

Среднее значение мало интересует командира самолета, который девять раз правильно реагирует на ситуацию, а на десятый пропускает критический сигнал.

Не интересует водителя, который девяносто километров ведет машину нормально, а на девяносто первом на несколько секунд теряет контроль.

Не интересует штаб, который обработал сотню донесений правильно и ошибся в одном — решающем.

Работоспособность не исчезает.

Исчезает гарантия ее устойчивости.

Психостимулятор и проблема маскировки
Это делает стимулятор опасным именно там, где он кажется наиболее эффективным.

Человек чувствует себя лучше.

Сонливость отступает.

Возвращается энергия.

Возникает субъективное ощущение:

«Я снова в норме».

Но «чувствовать себя нормальным» и «полностью восстановить все функции, нарушенные недосыпанием» — разные состояния.

Исследования фармакологических средств против усталости неоднократно показывали, что стимулирование способно поддерживать отдельные показатели работоспособности, однако не все аспекты мышления и самоконтроля восстанавливаются одинаково. В одном из исследований длительной депривации сна, например, на фоне модафинила возникал эффект повышенной уверенности в собственной когнитивной работе относительно ее реального качества.

Это очень опасный военный эффект.

Усталый человек знает, что устал.

Стимулированный утомленный человек может перестать понимать, насколько он устал.

Тем самым исчезает естественный ограничитель риска.

Человек, который уверен, что способен продолжать
Представим летчика.

Он знает, что провел слишком много часов без сна.

Если чувствует сонливость, он осторожнее оценивает себя.

Но после стимуляции появляется ощущение контроля.

Теперь он склонен согласиться еще на одну задачу.

Или командир склонен решить, что летчик способен ее выполнить.

Проблема не обязательно в том, что препарат сделал его хуже.

Проблема в другом.

Он мог сделать его увереннее быстрее, чем восстановил все необходимые функции.

Именно поэтому современные исследования военной психофармакологии различают поддержание бодрствования, восстановление отдельных когнитивных показателей и сохранение полноценного суждения. Исследования риска при длительном бодрствовании показывают, что стимуляторы способны влиять на рискованное поведение, но это не равнозначно полному восстановлению всех компонентов принятия решений.

Для пехотинца это проблема.

Для водителя — проблема.

Для командира армии — потенциальная катастрофа.

Командир опаснее сонного солдата
Чем выше человек находится в военной иерархии, тем меньше нас должна удовлетворять простая характеристика:

«он способен еще несколько часов не спать».

Генералу не нужно нажимать одну правильную кнопку.

Ему нужно работать с неопределенностью.

Информация противоречива.

Противник неизвестен.

Резервы ограничены.

Любое решение имеет последствия.

Необходимо помнить предыдущие распоряжения.

Понимать общий замысел.

Не переоценивать достоверность донесений.

Замечать изменение обстановки.

Иногда — признать, что принятое два часа назад решение стало неправильным.

Для этого требуется не бодрствование как таковое.

Требуется метакогнитивная способность — возможность оценивать собственное мышление и сомневаться в нем.

Именно поэтому главный вопрос военной психофармакологии должен звучать не:

«Может ли командир работать дольше?»

А:

«Сколько времени он способен дольше работать хорошо?»

Это совершенно разные величины.

Дополнительная работа может быть отрицательной
Предположим, стимулятор дает человеку возможность работать еще четыре часа.

На первый взгляд армия получила четыре часа.

Но если за эти четыре часа человек принял три ошибочных решения, армия не получила ресурс.

Она получила убыток.

Получается принцип, который необходимо поставить рядом со всеми расчетами дополнительных часов:

продолжительность деятельности не равна количеству полезной деятельности.

Это касается не только командиров.

Уставший механик может продолжать ремонт и испортить исправную деталь.

Связист — неправильно передать сообщение.

Водитель — продолжать путь, хотя должен был остановиться.

Наблюдатель — видеть то, чего нет.

Военная организация, оценивающая стимулятор только по количеству сохраненных часов бодрствования, измеряет не тот показатель.

Нужно измерять полезные часы с приемлемой вероятностью ошибки.

Это значительно строже.

Механическая и когнитивная усталость
Еще одна ошибка — считать утомление единым состоянием.

Человек может быть сонным.

Может быть физически истощенным.

Может быть эмоционально разрушенным.

Может быть обезвоженным.

Голодным.

Переохлажденным.

Перегретым.

Контуженным.

Больным.

Психостимулятор способен воздействовать на некоторые проявления бодрствования.

Но не превращает физически разрушенного человека в здорового.

Поэтому есть огромная разница между водителем, которому нужно продержаться до смены, и пехотинцем после многосуточного марша с тяжелым снаряжением.

Первому дополнительное бодрствование может быть полезно.

Второму подавление чувства усталости способно лишь позволить продолжать разрушать организм.

Чем тяжелее физическая нагрузка, тем опаснее путать сигнал усталости с самой усталостью.

Психическое истощение
Существует и более трудно измеряемый предел.

Человек может бодрствовать.

Может разговаривать.

Даже достаточно быстро реагировать.

Но эмоциональная и психическая устойчивость уже нарушены.

Раздражительность.

Импульсивность.

Сужение внимания.

Снижение способности к гибкому мышлению.

Чрезмерная уверенность.

Тревога.

Подозрительность.

В условиях войны это особенно опасно.

Потому что человек постоянно имеет дело с неопределенными сигналами.

Шорох может быть противником.

Силуэт — своим танком.

Неясное сообщение — признаком прорыва.

Неожиданная тишина — подготовкой атаки.

Чем хуже работает способность интерпретировать реальность, тем выше вероятность, что армия начнет сражаться не с противником, а с собственными ошибками.

Сон как обслуживание оружия
Может быть полезна другая аналогия.

Армия никогда не считает техническое обслуживание танка проявлением слабости.

Машина должна быть осмотрена.

Заправлена.

Отремонтирована.

Изношенная деталь заменена.

Самолет проходит регламентные работы не потому, что самолет ленив.

А потому, что без обслуживания вероятность отказа становится неприемлемой.

Но по отношению к человеку военная культура веками использовала другой язык.

Выдержать.

Потерпеть.

Не спать.

Преодолеть.

Так возникает странная асимметрия.

Двигатель разрешено обслуживать.

Человеку предлагается проявить характер.

Современная военная медицина постепенно пришла к противоположной точке зрения. В нынешних материалах Walter Reed Army Institute of Research сон прямо рассматривается как критический ресурс боевой эффективности; управление усталостью строится вокруг сна, планирования, кратких периодов отдыха и других средств сохранения работоспособности, а не вокруг идеи фармакологической отмены физиологии.

Это, возможно, самый глубокий урок всей истории Pervitin.

Человек — часть оружейной системы
В механизированной войне человек действительно становится частью технической системы.

Пилот — частью самолета.

Механик-водитель — танка.

Оператор — радиолокационной станции.

Связист — сети управления.

Но отсюда нельзя делать вывод, что человека следует эксплуатировать как машину.

Правильный вывод противоположный.

Если человек является частью системы вооружения, его физиологическое состояние необходимо обслуживать так же серьезно, как состояние техники.

Сон становится техническим обслуживанием мозга.

Питание — обеспечением.

Психологическое восстановление — профилактикой отказа.

Стимулятор — аварийным режимом.

Не нормальным.

Форсаж существует ради момента, а не ради нормы
Теперь становится понятна правильная военная роль психостимулятора.

Он нужен именно потому, что обычный режим иногда невозможно сохранить.

Самолет должен вернуться.

Колонна должна пройти мост.

Штаб должен закончить передачу управления.

Разведывательная группа должна выйти из опасного района.

Возникает небольшой временной промежуток, в котором стоимость остановки выше стоимости временного физиологического форсажа.

Тогда инструмент имеет смысл.

Но если форсаж используется ежедневно, это уже не форсаж.

Это новый нормальный режим.

А человек для такого режима не создан.

Современные военные обзоры сохраняют именно эту логику: фармакологические средства могут временно компенсировать неизбежную потерю сна в продолжительных операциях, но поведенческие и организационные меры остаются первой линией управления усталостью.

Так спустя десятилетия военная медицина пришла к тому выводу, который наша альтернативная советская программа должна была бы сделать в 1940 году.

Нельзя победить собственную биологию
История Pervitin привлекает потому, что кажется историей победы над человеческим пределом.

Солдат хочет спать.

Таблетка позволяет продолжить движение.

Значит, предел преодолен.

Нет.

Предел перенесен.

Это совсем другая вещь.

Стена не исчезла.

Она просто стала на несколько километров дальше.

И если армия продолжает двигаться достаточно долго, она снова в нее упрется.

Только на этот раз человек подойдет к стене с большим накопленным долгом.

Поэтому бесконечной фармакологической войны существовать не может.

Там, где заканчивается сон, рано или поздно начинает заканчиваться человек.

Глава 33. Когда преимущество становится угрозой
Любое военное преимущество создает соблазн использовать его чаще.

Если танк эффективен — государство строит больше танков.

Если авиация дает результат — увеличивает количество самолетов.

Если артиллерийская подготовка помогает атаке — артиллерии становится больше.

Для психостимулятора такая логика опасна.

Потому что здесь объектом увеличения производительности становится не машина.

Человек.

И чем успешнее оказывается первое применение, тем выше риск разрушить систему именно через ее успех.

Первый раз
Представим водителя.

Ночь.

Он почти засыпает.

Колонна должна пройти еще несколько часов.

Военный врач разрешает применение стимулятора.

Водитель доезжает.

Задача выполнена.

На следующий день командир делает совершенно рациональный вывод:

препарат работает.

Через неделю возникает новый ночной марш.

Теперь психологический барьер уже отсутствует.

Почему бы не повторить?

Еще через неделю препарат начинают выдавать заранее.

Потом командование закладывает длинный ночной марш в план, потому что знает, что существует фармакологический резерв.

Так специальное средство проходит четыре стадии.

Исключение.

Повторение.

Привычка.

Норма.

И именно переход между третьей и четвертой стадией представляет для армии наибольшую опасность.

Препарат начинает менять войну не там, где ожидалось
Первоначально средство должно было компенсировать чрезвычайную нагрузку.

Но затем его существование начинает влиять на то, какую нагрузку командование считает допустимой.

Это называется моральным риском в организационном смысле.

Появилась защита от части последствий — можно повысить риск.

Есть средство против сонливости — можно сократить время отдыха.

Есть фармакологическая поддержка пилотов — можно планировать более длинную миссию.

Есть таблетки у водителей — можно увеличить ночной марш.

И тогда преимущество постепенно исчезает.

Потому что новая нагрузка съедает весь ресурс, который препарат должен был создать.

Армия снова оказывается у физиологического предела.

Только теперь сам предел отодвинут ценой дополнительного риска.

Толерантность и зависимость
Для амфетаминовых стимуляторов существует еще более прямой риск.

Повторное и особенно неконтролируемое употребление способно формировать зависимость и приводить к эскалации потребления. Современная клиническая литература также связывает токсическое воздействие амфетаминов с бессонницей, возбуждением, сердечно-сосудистыми нарушениями, психотическими состояниями и, в тяжелых случаях, судорогами и другими опасными осложнениями.

Но для историка важна не только медицинская опасность.

Важно, как зависимость меняет военную систему.

Пока препарат контролирует врач, армия контролирует средство.

Когда военнослужащий начинает искать препарат сам, отношение переворачивается.

Средство начинает контролировать человека.

Это уже совершенно иной уровень риска.

Рост потребления как ловушка
Человек, однажды почувствовавший резкую способность преодолеть сонливость, получает очень сильную субъективную обратную связь.

Он знает, чего ожидать.

Усталость перестает быть абсолютным сигналом остановки.

В кармане находится известный выход.

Это создает риск самостоятельного решения:

«Я знаю, когда мне нужно».

Но пользователь оценивает прежде всего ближайший эффект.

Не долгосрочную систему.

Именно поэтому централизованный медицинский контроль был бы не бюрократической прихотью.

Он защищал бы человека от логики собственного краткосрочного опыта.

Парадокс заключается в том, что наиболее убедительный аргумент против злоупотребления возникает именно потому, что препарат действует достаточно хорошо, чтобы человек захотел повторить опыт.

Передозировка как военный риск
Передозировка в боевой обстановке особенно опасна потому, что ее последствия накладываются на уже существующую нагрузку.

Стресс.

Физическая работа.

Недостаток сна.

Переохлаждение или жара.

Ограниченное питание.

Обезвоживание.

Психологическое напряжение.

На таком фоне чрезмерная стимуляция способна давать не «еще больше бодрости», а совершенно иное состояние: выраженное возбуждение, нарушения сердечно-сосудистой функции, бессонницу, тревогу, нарушения поведения и восприятия; тяжелая токсичность амфетаминов способна включать психоз и судороги.

Для армии это особенно неприятно.

Человек может не просто потерять способность выполнять задачу.

Он способен начать выполнять ее опасным образом.

То есть фармакология превращается из средства поддержания боеспособности в источник новой небоевой потери.

Слишком бодрый солдат
В популярной культуре стимулятор часто связывается с агрессией.

Военная ценность этого качества кажется очевидной.

Солдат смелее.

Активнее.

Напористее.

Но войне далеко не всегда нужен более агрессивный человек.

Чаще нужен дисциплинированный.

Различить своего и чужого.

Не открыть огонь раньше времени.

Не выдать позицию.

Не преследовать противника без приказа.

Не принять риск, который разрушит всю задачу.

Не продолжать атаку, когда необходимо остановиться.

В современной армии огромная часть эффективности определяется не способностью начать действие, а способностью вовремя не совершить неправильное действие.

Поэтому любое фармакологическое изменение уверенности, импульсивности или восприятия риска должно рассматриваться как потенциально военный, а не только медицинский эффект.

Вера в неуязвимость
Особенно опасна комбинация двух состояний.

Человек физически измотан.

Но субъективно чувствует себя сильным.

Если дополнительно растет уверенность, он может решить, что предел исчез.

Не нужно отдыхать.

Не нужно менять водителя.

Можно продолжить вылет.

Можно снова идти в ночь.

Можно принять следующее решение.

Здесь химия вмешивается уже не в сон.

Она вмешивается в модель человека самого себя.

Именно поэтому исследования самоконтроля и самооценки работоспособности так важны. Опыт исследований модафинила при длительной депривации сна показывает, что улучшение некоторых объективных параметров может сочетаться с искаженной уверенностью в собственной эффективности.

Военная система не имеет права опираться только на вопрос:

«Как вы себя чувствуете?»

Иногда именно человек, отвечающий «отлично», требует наибольшей осторожности.

Командное злоупотребление
Но существует риск больше зависимости отдельного военнослужащего.

Командир.

Он обладает властью.

Именно он решает, когда задача достаточно важна, чтобы люди не спали.

Представим, что препарат официально разрешен для чрезвычайной ситуации.

Командир находится под давлением.

Сверху требуют выполнить задачу.

Резервов нет.

Люди устали.

Если он разрешит им спать, план будет сорван.

Если применит стимулятор — задача, возможно, будет выполнена.

Что он выберет?

В отдельном случае ответ может быть разумным.

Но если система повторяется, военный препарат незаметно превращается в инструмент компенсации недостатка людей, плохого планирования и невозможных сроков.

Медицина начинает оплачивать ошибки командования физиологией подчиненных.

Это уже не проблема фармакологии.

Это проблема власти.

Приказ принять препарат
Отсюда возникает один из самых трудных этических вопросов военной медицины.

Имеет ли военнослужащий право отказаться?

Армия вообще построена на ограничении автономии.

Солдат не может отказаться идти на опасную позицию только потому, что риск высок.

Летчик не выбирает все условия операции.

Командир может приказать человеку рисковать жизнью.

Но следует ли из этого право приказать химически изменять его нормальную физиологию для повышения работоспособности?

После Второй мировой войны этот вопрос становится все сложнее именно потому, что военная медицина постепенно переходит от лечения болезни к возможному enhancement — улучшению или расширению функций здорового военнослужащего.

Современная биоэтическая литература о военном усилении человека специально выделяет проблемы информированного согласия, добровольности, допустимого принуждения и конфликта между индивидуальным медицинским риском и интересами подразделения.

Это уже мир, значительно отличающийся от 1940 года.

Но проблема родилась именно тогда.

Когда отказ становится нелояльностью
Даже если формально существует право отказаться, остается неформальное давление.

Представим экипаж.

Четверо готовы использовать утвержденное средство против усталости.

Пятый отказывается.

Из-за этого вся задача может быть изменена.

Как будет восприниматься отказ?

Как медицинское решение?

Или как трусость?

Недостаточная командная надежность?

Нежелание «делать то же, что остальные»?

Военная среда особенно восприимчива к такому давлению, потому что коллективная ответственность чрезвычайно сильна.

Человек способен согласиться не потому, что считает вмешательство приемлемым.

А потому, что не хочет подвести товарищей.

Таким образом, даже добровольное использование в армии никогда не бывает полностью тождественно добровольному решению гражданского человека.

Этическая проблема не отменяет оперативную
Однако было бы слишком легко закончить эту главу моральным запретом.

«Раз существует давление — нельзя использовать фармакологию вообще».

Но тогда возникает противоположная ситуация.

Пилот засыпает.

Водитель теряет управление.

Командир физически не способен закончить критическую задачу.

Имеется медицинское средство, способное временно уменьшить риск сонливости.

Отказ применять его тоже имеет цену.

Иногда очень высокую.

Поэтому военная этика снова оказывается между двумя опасностями.

Риск вмешательства.

Риск невмешательства.

Именно поэтому современная дискуссия о военном human enhancement все чаще строится не вокруг абсолютного «разрешить или запретить», а вокруг требований к доказанности пользы, управлению риском, медицинскому и правовому надзору, а также правам самого военнослужащего. В стратегии НАТО по биотехнологиям и технологиям усиления человека 2024 года прямо подчеркивается необходимость медицинского, правового и политического надзора за подобными технологиями и оценки связанных с ними рисков.

То есть спустя восемь десятилетий проблема Pervitin перешла из аптечки в область военного права и этики.

Кто отвечает за ошибку?
Предположим, военнослужащий использовал официально разрешенный стимулятор.

После этого допустил ошибку.

Кто отвечает?

Он?

Военный врач?

Командир, приказавший продолжать задачу?

Организация, которая создала режим, не позволяющий нормально спать?

Разработчик препарата?

Чем больше вмешательство становится частью официальной системы, тем меньше можно перекладывать весь риск на отдельного пользователя.

Это еще один аргумент в пользу того, что таблетка никогда не является частным предметом.

Она создает цепочку ответственности.

И чем сильнее препарат способен изменять работоспособность, тем важнее эта цепочка.

Ошибка медицинского успеха
Представим программу, в которой препарат действительно снижает аварийность у уставших водителей.

Командование видит хорошую статистику.

Решает расширить применение.

Теперь препарат получает новая категория.

Потом еще одна.

И через несколько лет никто уже не помнит, что первоначальное использование предназначалось только для чрезвычайного режима.

Так успех становится причиной расширения показаний.

Это универсальная история любой эффективной технологии.

Но применительно к психостимулятору расширение имеет предел, заданный зависимостью, индивидуальными реакциями, качеством сна и физиологическим долгом.

Следовательно, показатель хорошей системы — не только способность внедрить средство.

Еще важнее способность остановить расширение его применения, когда выгода становится меньше риска.

Военный наркотик или военное лекарство?
Эта граница не определяется названием вещества.

Один и тот же препарат может существовать как лекарство, средство специального военного применения и наркотик злоупотребления.

Различие создают:

цель;

режим;

контроль;

частота;

контекст;

ответственность;

последующее восстановление.

Именно поэтому слово «наркотический блицкриг» одновременно привлекательно и недостаточно.

Оно подменяет анализ моральной характеристикой вещества.

Нам же интересна система.

Та же молекула в руках врача и в кармане зависимого военнослужащего — два разных военно-медицинских события.

Самая опасная армия — не та, где есть стимулятор
А та, где командование начинает считать сон необязательным.

Это итог всей главы.

Препарат сам по себе ограничен.

Несколько часов.

Определенный эффект.

Определенный риск.

Но изменение командной культуры может быть долговечным.

Если начальник убежден, что фармакология способна исправить нехватку сна, он начинает планировать войну против биологии.

А биология выигрывает такую войну всегда.

Не обязательно сегодня.

Но обязательно позже.

Вот почему наиболее зрелая система управления бодрствованием должна защищать военнослужащего не только от вещества.

Она должна защищать его от командира, который слишком сильно поверил в вещество.

Глава 34. Наследники Pervitin
8 мая 1945 года война в Европе закончилась.

Проблема сна — нет.

Танковые колонны остановились.

Но авиация становилась быстрее.

Дальность полета увеличивалась.

Появлялись реактивные самолеты.

Стратегические бомбардировщики.

Межконтинентальные операции.

Атомные силы.

Круглосуточные командные пункты.

Радиолокационные системы.

Подводные лодки с длительными автономными походами.

Позднее — спутники, беспилотные системы и глобальные сети управления.

Технологическая война становилась еще менее совместимой с нормальным человеческим расписанием.

Поэтому военная фармакология бодрствования не исчезла вместе с Pervitin.

Она повзрослела.

После 1945 года вопрос остался прежним
Самолету все равно, три часа утра или три часа дня.

Ракетному предупреждению тоже.

Подводная лодка не всплывает потому, что экипажу пора спать.

Командный пункт не выключается ночью.

Современная армия обладает инфраструктурой, которая принципиально рассчитана на двадцать четыре часа работы.

Следовательно, проблема, возникшая в механизированной войне 1939 года, не могла исчезнуть.

Она могла только стать более сложной.

Теперь военному человеку требовалось не просто долго идти.

Ему необходимо было часами работать с прибором.

Экраном.

Радаром.

Автопилотом.

Сложной системой вооружения.

Ошибка могла произойти без всякого физического истощения.

Достаточно нескольких секунд провала внимания.

Амфетамин не исчез
Послевоенные вооруженные силы продолжали исследовать и в отдельных сферах применять амфетаминовые средства для управления усталостью.

Особенно естественной областью оставалась дальняя авиация.

Через десятилетия после Второй мировой войны проблема выглядела почти так же, как в RAF 1942 года:

длинная миссия;

ограниченная возможность сна;

дорогая машина;

высокая цена ошибки.

Но теперь применение все больше становилось частью формализованной авиационной медицины.

Показателен опыт американских экипажей B-2 во время операции 2003 года: анализ боевых вылетов длительностью вплоть до нескольких десятков часов показывает сочетание сна в полете, кофеина и назначенного декстроамфетамина как различных контрмер против усталости. Исследование подчеркивало селективность применения и зависимость выбора средства от профиля конкретной миссии.

Историческая линия очевидна.

Pervitin исчезает как символ эпохи.

Задача остается.

От «таблетки силы» к fatigue management
Но меняется язык.

Это очень важно.

В 1930-е препарат легко представлялся как средство бодрости.

Энергии.

Работоспособности.

Позднее военная медицина все меньше говорила о «повышении человека» и все больше — об управлении усталостью.

Разница кажется терминологической.

На самом деле она фундаментальна.

«Повысить работоспособность» означает движение вверх от нормы.

«Управлять усталостью» означает не допустить опасного падения ниже нормы.

Это совершенно другая философия.

И она намного ближе к британской модели военных лет, чем к первоначальному германскому энтузиазму.

Новый препарат
Во второй половине XX века и особенно к концу столетия интерес военной медицины начал смещаться к другим веществам, в том числе к модафинилу — препарату, поддерживающему бодрствование и исследовавшемуся как возможная альтернатива традиционным амфетаминовым психостимуляторам при продолжительном лишении сна.

Военные исследования сравнивали его действие с амфетамином, кофеином и сном. Обзоры начала XXI века рассматривали модафинил именно в контексте sustained operations — длительных операций с вынужденным недосыпанием, подчеркивая одновременно его потенциальную полезность и необходимость учитывать побочные эффекты и индивидуальную вариативность.

Это важный сдвиг.

Военная медицина больше не ищет просто самое сильное средство.

Она ищет приемлемый баланс бодрствования, сохранения функций и риска.

Не «умнее нормы»
Современные исследования также заставили вернуться к старой границе.

Препарат против усталости и препарат для улучшения здорового отдохнувшего человека — не одно и то же.

Обзор военных исследований модафинила 2021 года пришел к выводу, что его потенциальное место наиболее обоснованно именно в условиях депривации сна; авторы выступили против превращения его в обычный когнитивный усилитель для военнослужащих, которые не лишены сна.

Здесь замыкается круг нашей книги.

В 1940 году Pervitin легко переходил из лекарства против усталости в идею повышения производительности вообще.

Современная военная медицина стремится провести границу снова.

Не сделать нормального человека «лучше нормы».

Сохранить приемлемую работоспособность, когда нормальный сон временно невозможен.

Сон возвращается на первое место
И вот происходит самый интересный исторический поворот.

После десятилетий исследований фармакологии военные снова возвращаются к простейшему средству.

Сну.

Современные официальные американские военные материалы формулируют это почти демонстративно. Walter Reed Army Institute of Research называет сон ресурсом, непосредственно связанным с готовностью и устойчивостью военнослужащего; программы управления усталостью включают планирование сна, тактические короткие периоды сна, работу с ночными операциями и использование кофеина как одного из инструментов, но не как замены сна.

Доклад Министерства обороны США о влиянии недостатка сна на готовность также подчеркивает: фармакологические средства могут временно смягчать последствия недосыпания, но являются краткосрочной мерой и не предназначены для постоянной компенсации недостаточного сна.

То есть восьмидесятилетнее исследование войны против сна приводит к простому выводу:

сон оказался незаменим.

Главное достижение — не новый стимулятор
Современная система управления усталостью интересна тем, что таблетка в ней занимает лишь одну позицию.

График.

Сменность.

Освещение.

Циркадный ритм.

Короткий сон.

Планирование операции.

Предварительное увеличение запаса сна перед известным периодом нагрузки.

Контроль кофеина.

Наблюдение за состоянием человека.

Автоматизированная оценка риска усталости.

И только затем, в некоторых ситуациях, фармакологическая поддержка.

Именно к такому результату должна была бы прийти наша альтернативная советская программа.

Начать с фенамина.

А закончить организацией сна.

Машина начинает следить за человеком
Есть еще одно изменение.

Во время Второй мировой войны командир мог оценивать усталость человека главным образом визуально.

Водитель жалуется.

Летчик говорит, что устал.

Офицер выглядит плохо.

Современная система способна опираться на значительно более сложные модели.

Количество сна.

Циркадное время.

Продолжительность смены.

Предыдущую нагрузку.

Показатели внимания.

Алгоритмическое прогнозирование риска.

Walter Reed, например, развивает инструменты оперативного управления усталостью, включая модели прогнозирования эффективности на основе сна и режима деятельности.

Таким образом, фармакологическая война постепенно превращается в информационную войну за состояние собственного человека.

Сначала измерить.

Потом предсказать.

И лишь после этого вмешаться.

Новая проблема: human enhancement
Но технологии снова делают старый вопрос опасным.

Если можно измерять работоспособность, почему только восстанавливать ее?

Почему не увеличить?

Если можно поддержать бодрствование, почему не поддерживать его дольше?

Если можно улучшить внимание, почему не улучшить память?

Реакцию?

Выносливость?

Способность переносить стресс?

Так история Pervitin переходит в значительно более широкую современную дискуссию о human enhancement — технологическом усилении человека.

В 2024 году НАТО приняла стратегию в области биотехнологий и технологий усиления человека, прямо включив в поле внимания когнитивную эффективность, противодействие усталости и взаимодействие человека с новыми технологическими системами. Одновременно стратегия подчеркивает необходимость управления рисками и медицинского, правового и политического контроля.

То есть вопрос уже не только в таблетке.

Он стал стратегическим.

Изменение медицинской этики
Военный врач 1940 года мог смотреть на проблему относительно просто.

Есть задача.

Есть утомленный солдат.

Есть препарат.

Нужно решить, применять или нет.

Современная медицина вынуждена учитывать значительно больше.

Доказанность эффективности.

Краткосрочную безопасность.

Долгосрочные последствия.

Информированное согласие.

Право отказаться.

Ответственность командира.

Риск принуждения.

Воздействие на третьих лиц.

Юридические последствия ошибки.

Возможное неравенство между «усиленными» и обычными военнослужащими.

Даже вопрос о том, считается ли такое вмешательство лечением или улучшением здорового человека, становится юридически и этически значимым.

Это огромный путь от коробки Pervitin, продававшейся как обычный фармацевтический продукт.

Человек по-прежнему остается ограничителем
Но при всей технологической революции фундаментальная проблема не изменилась.

Самолет стал быстрее.

Компьютер — мощнее.

Связь — практически мгновенной.

Данные поступают круглосуточно.

Дроны способны находиться в воздухе дольше оператора, который ими управляет.

Система наблюдения может работать месяцами.

Сервер не нуждается в сне.

Оператор — нуждается.

В некотором смысле проблема стала даже острее.

Во Вторую мировую танк иногда вынужден был остановиться потому, что устал водитель.

Сегодня информационная система способна производить данные непрерывно.

Но человеческий мозг должен эти данные интерпретировать.

Чем совершеннее машина, тем больше она способна требовать от человека.

И тем заметнее становится старый предел.

Наследие Pervitin
Наследником Pervitin является поэтому не модафинил.

И не какая-то конкретная таблетка будущего.

Настоящий наследник Pervitin — сама идея, что состояние бодрствования военнослужащего является управляемой военной переменной.

Вот что родилось в полном масштабе во время Второй мировой войны.

Время сна можно планировать.

Недосыпание можно измерять.

Его последствия — прогнозировать.

Бодрствование — временно поддерживать.

Риск — распределять.

Командира — обучать учитывать физиологию.

Врача — включать в планирование операции.

Это и есть настоящая фармакологическая революция.

Вещество меняется.

Проблема остается.

Война против сна стала войной за сон
И это, возможно, главная историческая ирония.

Начиналось все с вопроса:

как заставить человека не спать?

Через восемь десятилетий наиболее зрелый вопрос звучит почти противоположно:

как обеспечить человеку достаточно сна, чтобы он сохранил способность действовать тогда, когда сон временно станет невозможен?

Это уже совершенно иная военная философия.

Не уничтожить физиологический предел.

Использовать его разумно.

Не постоянно увеличивать рабочий день.

Сохранять резерв.

Не делать сон врагом.

Сделать сон частью боевого планирования.

И именно этим заканчивается история наследников Pervitin.

Не новой победой химии.

А возвращением к человеку.

Заключение. Война за человеческий час
В начале этой книги мы задали намеренно провокационный вопрос.

Могли ли психостимуляторы быть фактором победы во Второй мировой войне?

И мог ли Советский Союз, располагая собственной научной и фармакологической базой, создать систему, которая позволила бы Красной армии использовать дополнительные часы человеческой работоспособности — и тем самым приблизить Победу?

После всего пройденного ответ оказывается одновременно проще и сложнее первоначального предположения.

Да, человеческое бодрствование является военным ресурсом.

Нет, психостимулятор не является оружием, способным самостоятельно выиграть войну.

Все остальное находится между этими двумя утверждениями.

Война измеряет человека временем
Война XX века изменила отношение человека и техники.

Машины ускорились.

Связь ускорилась.

Передвижение ускорилось.

Командование получило возможность передавать приказ быстрее.

Самолет преодолевал за часы расстояние, на которое раньше армии требовались недели.

Но человеческий мозг сохранил древний ритм.

Он все так же требовал сна.

Именно поэтому сон неожиданно превратился в военную величину.

Танк имеет запас горючего.

Орудие — боекомплект.

Самолет — дальность.

Человек — запас устойчивой работоспособности.

И когда этот запас заканчивается раньше операции, физиология становится таким же ограничителем, как пустой бензобак.

Это было главным открытием фармакологической войны.

Германия увидела возможность рано
Германский опыт Pervitin был важен не потому, что Третий рейх изобрел наркотический способ побеждать.

Это миф.

Германия увидела другую возможность.

Если механизированная операция требует непрерывности, а сон человека становится причиной остановки, химическое поддержание бодрствования способно временно уменьшить одно из препятствий оперативному темпу.

Pervitin не создал танковую дивизию.

Не создал радио.

Не создал командную инициативу.

Не создал замысел прорыва через Арденны.

Не заставил французское командование ошибаться.

Но препарат мог позволить отдельным водителям, экипажам, связистам и офицерам дольше функционировать внутри системы, которая уже умела превращать время в результат.

Это и есть правильное место Pervitin в истории блицкрига.

Не двигатель. Усилитель.

Тридцать пять миллионов таблеток не означают тридцать пять миллионов побед
Количество препарата оказалось одной из величайших ловушек этой истории.

Миллионы таблеток впечатляют.

Но количество снабжения не равно количеству военного эффекта.

Таблетка на складе ничего не меняет.

Таблетка, принятая там, где бодрствование вообще не является главным ограничителем, почти ничего не меняет.

Таблетка у человека, чья функция в данный момент поддерживает целое подразделение, может оказаться значительно ценнее.

Именно поэтому мы постепенно ушли от вопроса:

«Сколько стимулятора имела армия?»

к другому:

«Как армия распределяла дополнительные часы?»

Это более сложный вопрос.

Но именно он имеет военный смысл.

Не только Германия
Вторая мировая быстро показала, что проблема не была специфически нацистской.

Британские вооруженные силы использовали Benzedrine.

Американские — тоже.

Япония развивала собственную метамфетаминовую историю.

Различались вещества.

Доктрины.

Масштабы.

Уровень контроля.

Но проблема везде была одна.

Летчик должен вернуться.

Водитель — продолжить путь.

Расчет — сохранить внимание.

Штаб — работать ночью.

То есть фармакологическое управление бодрствованием стало одной из технологий индустриальной войны.

Не главной.

Но и не курьезной.

СССР не был страной одной водки
Миф о «ста граммах» особенно мешал увидеть советскую сторону проблемы.

Да, алкоголь существовал в системе фронтового снабжения.

Да, он имел психологическое, социальное и ритуальное значение.

Но он не был функциональным аналогом психостимулятора.

Алкоголь не решает задачу сохранения внимания у водителя, радиста или летчика после длительного недосыпания.

Главное же заключается в другом.

Советский Союз знал амфетаминовые стимуляторы.

Существовал фенамин.

Существовали физиологи.

Фармакологи.

Военная медицина.

Во время войны проводились исследования применения средств против утомления в различных родах войск.

То есть научная возможность существовала.

Но к июню 1941 года она не была превращена в систему того масштаба и зрелости, которую мы видели в Германии или позднее у западных союзников.

Именно это стало точкой нашей альтернативы.

СССР не нуждался в чуде
Для альтернативной истории очень важно, что нам не пришлось привозить технологию из будущего.

Не потребовалось изобретать неизвестное вещество.

Не нужно было создавать фантастический сверхпрепарат.

Достаточно было ускорить уже доступное направление.

Сделать в 1940 году то, к чему советская военная медицина позже пришла в ходе войны:

признать утомление самостоятельной проблемой боеспособности;

исследовать доступные средства;

определить категории, где бодрствование имеет высокую оперативную цену;

создать ограниченный запас;

разработать медицинские правила.

Самая большая альтернативная инновация была бы не химической.

Организационной.

Финляндия была возможной точкой
Советско-финляндская война дала для этого идеальный урок.

Холод.

Недостаток нормального отдыха.

Ночные действия.

Тяжелые марши.

Сложность управления.

Проблемы снабжения.

Можно было сделать множество выводов.

История показывает, что советское руководство действительно пыталось анализировать опыт Финской кампании.

Наш контрфактический СССР делает всего один дополнительный вывод:

человеческая работоспособность является таким же планируемым ресурсом, как транспорт, боеприпасы и топливо.

Из этой одной мысли постепенно вырастает совсем другая система.

Настоящая программа не должна называться программой фенамина
Потому что тогда средство становится целью.

Правильное название было бы связано с боевой работоспособностью.

Исследование сна.

Утомления.

Сменности.

Режима штабов.

Водительской нагрузки.

Авиационной деятельности.

И только внутри этой системы — фармакология.

Именно поэтому к концу нашего альтернативного эксперимента сам фенамин оказался почти на втором плане.

Главными инструментами стали:

организация смен;

предварительный отдых;

контроль длительности непрерывной работы;

медицинская селекция;

обязательное восстановление;

понимание того, когда дополнительное бодрствование вообще имеет смысл.

И это важнейший результат всей книги.

1941 год таблетка не спасает
Мы сознательно оставили катастрофу катастрофой.

Германия все равно нападает 22 июня.

Красная армия все равно оказывается в тяжелейшем положении.

Авиация несет большие потери.

Связь нарушается.

Механизированные корпуса получают сложные, иногда противоречивые задачи.

Возникают огромные окружения.

Минск.

Смоленск.

Киев.

Вязьма.

Никакое фармакологическое средство не способно устранить причины этих событий целиком.

Иначе наша альтернативная история была бы не исследованием.

А сказкой.

Плохой приказ остается плохим.

Оборванный провод — оборванным.

Неисправный танк — неисправным.

Запоздалое решение — запоздалым.

Бодрствование не заменяет компетентность.

Это необходимо было доказать прежде всего.

Но края катастрофы могли быть другими
Именно здесь возникает пространство возможного.

Не другое 22 июня.

Немного другая статистика внутри 22 июня.

Не спасенный Западный фронт.

Несколько лучше работающих штабных узлов.

Не избежавшие окружения армии.

Больше небольших групп, использовавших ночь для выхода.

Не исправленные волшебным образом мехкорпуса.

Часть меньших аварий из-за сонливости.

Не спасенные ВВС.

Некоторые самолеты, имущество и технический персонал, успевшие раньше перебазироваться после первого удара.

Это не сюжет большого исторического кино.

Но именно так чаще всего работает реальный военный фактор.

Он немного изменяет вероятности.

Малое преимущество становится большим только в системе
Мы пришли к этому выводу сначала на германском примере.

Pervitin имел высокую потенциальную цену именно потому, что германская армия 1940 года уже умела превращать несколько часов в километры.

Затем тот же принцип появился в советской альтернативе.

В 1941-м отдача ограничена.

Слишком много других элементов системы нарушены.

В 1942-м она увеличивается.

В 1943-м подготовленная операция иногда уменьшает потребность в фармакологии.

В 1944-м, когда Красная армия сама становится машиной глубокого оперативного наступления, дополнительный час снова дорожает.

Потому что теперь его есть во что конвертировать.

Передовой отряд пройдет дальше.

Грузовик подвезет топливо.

Саперы закончат переправу.

Связист удержит канал.

Штаб раньше завершит решение.

Вот фундаментальный закон всей нашей гипотезы:

стоимость дополнительного человеческого часа прямо зависит от качества военной системы, которая получает этот час.

Сталинград показал устойчивость
В Сталинграде фармакологический ресурс уже не спасает распадающуюся систему.

Он работает внутри системы, которая научилась поддерживать непрерывный бой.

Переправы.

Связь.

Артиллерия.

Штабы.

Ночной подвоз.

Здесь стимулятор способен повышать надежность отдельных узлов.

Но стратегический результат создают совсем другие вещи.

Воля к обороне.

Ресурсы.

Командование.

Оперативный замысел.

«Уран».

Слабость германских флангов.

То есть снова усилитель.

Не причина.

Курск показал еще более важную вещь
Хорошо подготовленная армия нуждается в стимуляторах меньше.

Это кажется парадоксом всей книги.

Если психостимулятор полезен, сильной армии следовало бы использовать его больше.

Но зрелая армия делает другое.

Она планирует отдых.

Создает смены.

Заранее организует связь.

Подводит резервы.

Сохраняет экипажи.

И тем самым уменьшает количество ситуаций, когда химия вообще необходима.

Именно поэтому Курск является, возможно, более важным уроком фармакологической войны, чем Франция 1940 года.

Франция показывает силу форсажа.

Курск — силу подготовки.

Лучший способ победить усталость — не создавать лишнюю усталость.

1944 год снова возвращает время
Но наступающая армия всегда попадает в новую ловушку.

Успех требует продолжения.

Противник отходит.

Нужно преследовать.

Переправа захвачена — двигаться дальше.

Оборона прорвана — не дать создать новую.

Теперь несколько часов снова получают высокую стоимость.

Именно в этом смысле зрелая советская система управления бодрствованием потенциально могла дать наибольшую отдачу не в момент германского вторжения.

А в момент советского наступления.

В 1944 году.

Когда Красная армия уже умела воевать быстро.

Могла ли Победа прийти раньше?
Теперь мы можем ответить окончательно.

Если под вопросом имеется в виду:

«Мог ли массовый выпуск фенамина привести к тому, что Германия капитулировала бы значительно раньше?»

Доказательств для такого утверждения нет.

Слишком много других факторов определяли ход войны.

Если вопрос звучит:

«Могла ли система управления бодрствованием уменьшить часть потерь и повысить надежность отдельных функций Красной армии?»

Это существенно более правдоподобно.

Если:

«Могла ли она в отдельных операциях увеличить темп на часы или дни?»

Да, такой механизм вполне возможен.

Если:

«Могли ли накопленные малые преимущества в максимальном сценарии немного изменить календарь поздних операций?»

Теоретически — да.

Но точную величину исторически обосновать невозможно.

Именно здесь проходит предел серьезного контрфактического исследования.

Дальше начинаются красивые даты, которые нельзя доказать.

Возможно, важнее не дата
Есть еще один вывод, который кажется мне важнее вопроса о нескольких неделях.

Победа имеет не только дату.

Она имеет цену.

Если война заканчивается 9 мая, но несколько больше людей до нее доживают, это уже другой результат.

Если меньше опытных водителей погибает в авариях.

Если больше специалистов выходит из окружения.

Если часть авиационных экипажей сохраняется.

Если меньше штабных ошибок совершается из-за крайнего недосыпания.

Если некоторые раненые раньше добираются до медицинской помощи.

Если часть техники не теряется исключительно из-за человеческой усталости.

Тогда программа имела смысл, даже если календарь на стене остался тем же.

Это более скромная гипотеза.

И именно поэтому более серьезная.

Победу нельзя свести к одной таблетке
Великие войны не выигрываются одним оружием.

Не танком.

Не самолетом.

Не автоматом.

Не радаром.

Не радиостанцией.

И тем более не таблеткой.

Победу создают системы.

Промышленность.

Люди.

Командование.

Логистика.

Наука.

Связь.

Медицина.

Оперативное искусство.

Способность учиться быстрее противника.

Психостимулятор может существовать только внутри этой системы.

В слабой системе он способен просто позволить ошибке продолжаться дольше.

В сильной — иногда дает драгоценное окно для использования возможности.

Это и есть окончательное место фармакологии в нашей истории.

Не Pervitin победил Францию
Но история Pervitin важна.

Потому что она сделала видимым новый ресурс.

До механизированной войны человек и армия двигались примерно в одном биологическом ритме.

Техника XX века разорвала это равновесие.

Машина могла дальше.

Человек должен был остановиться.

Химия на короткое время позволила приблизить человеческий ритм к техническому.

И это имело военное значение.

Именно поэтому историю Pervitin нельзя сводить ни к скандалу, ни к мифу о «наркотической армии».

Она является эпизодом куда большей истории.

Истории попытки индустриального государства управлять физиологией человека так же, как оно управляет горючим, производством и транспортом.

И СССР мог начать эту историю раньше
У Советского Союза существовали необходимые элементы.

Не все.

Но достаточно для начала.

Научная школа.

Военная медицина.

Фармакология.

Фенамин.

Интерес к проблеме утомления.

Опыт Финской войны.

Информация о новой форме механизированной войны.

Позднейшие советские исследования показывают, что сама идея не находилась за пределами возможностей системы.

Главного не произошло вовремя.

Элементы не были собраны в отдельную программу до 22 июня 1941 года.

Именно это было предметом нашего контрфактического эксперимента.

Не:

«что если бы СССР нашел чудо-наркотик?»

А:

«что если бы СССР на год раньше начал считать бодрствование военным ресурсом?»

Это совершенно другой вопрос.

Человеческий час
Теперь можно вернуться к образу, с которого началось введение.

Час.

Самая обычная величина.

Шестьдесят минут.

Для спящего человека — часть ночи.

Для водителя — еще несколько десятков километров.

Для летчика — возможность закончить полет.

Для штабного офицера — еще один цикл донесений и приказов.

Для разведчика — возможность дождаться движения противника.

Для группы, выходящей из окружения, — несколько километров до рассвета.

Для саперов — законченная переправа.

Для передового отряда — мост, занятый раньше врага.

Сам по себе час ничего не означает.

Значение появляется из ситуации.

Именно поэтому военный ресурс бодрствования невозможно измерять миллионами таблеток.

Его нужно измерять стоимостью момента.

Самый дорогой час войны
Представим два одинаковых часа.

Первый — тихий день в резерве.

Солдат сидит в расположении части.

Ничего не происходит.

Второй — четыре утра.

Колонна находится в двадцати километрах от моста.

К рассвету к мосту подойдет противник.

Водители не спали сутки.

Вот теперь один час имеет совершенно другую цену.

Химическое средство не создало эту цену.

Ее создала операция.

Фармакология только позволяет попытаться купить час именно в момент, когда он дорог.

Вот почему таблетка никогда не является стратегией.

Она является способом оплаты времени.

И цена всегда существует
Час покупается не бесплатно.

Будущим сном.

Физиологическим напряжением.

Риском побочной реакции.

Вероятностью ошибки.

Необходимостью последующего восстановления.

Иногда — опасностью зависимости.

Иногда — искушением командира использовать людей дольше, чем следовало.

Поэтому настоящее искусство заключается не в том, чтобы получить как можно больше дополнительных часов.

А в том, чтобы покупать их только тогда, когда они действительно стоят цены.

Именно это отличает фармакологическое управление от фармакологической авантюры.

Германия увидела половину задачи
Она увидела возможность продлить бодрствование.

Это было важное открытие.

Но недостаточное.

Потому что полная задача состоит из двух частей.

Как получить дополнительное время?

И как вернуть человеку способность работать после того, как это время израсходовано?

Без второй части первая становится долговой ловушкой.

Именно поэтому исторический путь военной медицины после Второй мировой постепенно пришел от идеи сильного стимулятора к более широкой системе fatigue management, в которой сон, сменность, планирование, фармакология и контроль рассматриваются совместно. Современные военные структуры прямо исходят из того, что сон является базовым элементом готовности, а химические контрмеры — лишь временными инструментами.

Это окончательный приговор мечте о войне без сна.

Война без сна невозможна
Но война, в которой одна сторона лучше управляет сном, возможна.

И вот здесь различие огромно.

Армия А заставляет людей работать, пока они не падают.

Затем пытается удерживать их химически.

Армия Б заранее распределяет смены.

Сохраняет ключевых специалистов.

Планирует отдых.

Использует фармакологический резерв только в критические окна.

После этого обеспечивает восстановление.

У обеих армий может быть один и тот же препарат.

Но военное значение будет совершенно разным.

Потому что преимущество создает не молекула.

Преимущество создает организация.

Последний парадокс
Мы начинали книгу с Pervitin.

С таблетки.

С вещества, которое кажется способным дать человеку еще несколько часов войны.

Но чем дальше шло исследование, тем менее важной становилась сама таблетка.

Сначала оказалось, что без танков, связи, авиации и командной инициативы она почти бессмысленна.

Потом — что без медицинского контроля опасна.

Потом — что без последующего сна создает долг.

Потом — что хорошая сменность эффективнее препарата.

И наконец — что настоящим стратегическим ресурсом является не химическое бодрствование.

А способность государства управлять человеческой работоспособностью во времени.

Это значительно больше Pervitin.

И значительно важнее.

Поэтому ответ на главный вопрос книги звучит так
Психостимуляторы могли быть фактором боеспособности во Второй мировой войне.

В отдельных ситуациях — существенным.

Особенно там, где операция зависела от непрерывности движения, внимания или управления и где несколько дополнительных часов могли изменить положение в пространстве.

Они могли усиливать уже эффективную военную систему.

Но не могли создать ее.

Не могли компенсировать ошибочную стратегию.

Не могли заменить снабжение.

Связь.

Подготовку.

Мужество.

Командование.

И самое главное:

не могли отменить сон.

Советский Союз, вероятно, мог раньше создать ограниченную систему фармакологического поддержания бодрствования.

Не копию Pervitin.

Не массовую наркотизацию Красной армии.

А военно-медицинскую технологию, построенную вокруг фенамина, физиологии усталости, сменности, учета и восстановления.

Такая система могла уменьшить часть потерь.

Повысить надежность отдельных функций.

Иногда позволить раньше закончить марш.

Дольше удерживать связь.

Эффективнее использовать ночь.

В поздний период войны — немного увеличить темп некоторых операций.

Но доказать, что она изменила бы дату Победы на месяцы, невозможно.

История не дает нам такого основания.

И все же последний вопрос остается.

Не исторический.

Военный.

Если в критический момент два противника располагают одинаковыми машинами, одинаковым горючим, сравнимым вооружением и сопоставимым умением — но один из них способен сохранить полноценную человеческую работоспособность на несколько часов дольше, действительно ли эти часы ничего не стоят?

Нет.

Иногда они стоят очень дорого.

Иногда — мост.

Иногда — самолет.

Иногда — колонну.

Иногда — жизнь.

А в редких точках большой войны несколько человеческих часов способны стать началом цепи событий, которая на карте будет выглядеть уже не как время.

А как расстояние.

Как окружение.

Как спасенное соединение.

Как освобожденный город.

Как победа в операции.

Поэтому война ведется не только за землю.

Не только за воздух.

Не только за заводы, железные дороги, нефть и боеприпасы.

Существует еще один фронт.

Он проходит внутри человеческой нервной системы.

И его самый дефицитный ресурс нельзя добыть из шахты.

Нельзя захватить на складе.

Нельзя получить по ленд-лизу.

Каждому человеку отведены те же двадцать четыре часа.

Часть из них организм неизбежно потребует вернуть себе.

Вопрос лишь в том, какая армия лучше понимает цену оставшихся.

И, возможно, именно поэтому одну из наименее заметных битв Второй мировой войны можно назвать войной за человеческий час.

****

Приложения
Приложение 1. Хронология развития военных психостимуляторов, 1887–1945
Эта хронология показывает важное обстоятельство: военное применение психостимуляторов не возникло внезапно в 1939 году. Между первым синтезом амфетамина и массовым армейским снабжением прошло более полувека. Сначала существовало химическое вещество, затем лекарство, затем коммерческий рынок и только после этого — военная технология управления бодрствованием.

1887. Первый синтез амфетамина
Румынский химик Лазар Эделяну, работавший в Германии, синтезирует соединение, позднее получившее название амфетамина. Фармакологическое значение вещества тогда практически не было замечено: первоначально это было событие органической химии, а не медицины.

1893. Появление метамфетамина
Японский химик Нагаи Нагаёси получает метамфетамин при исследованиях соединений, связанных с эфедрином. Таким образом, химическая основа будущего Pervitin существовала задолго до Третьего рейха.

1919. Кристаллический метамфетамин
Акира Огата в Японии получает метамфетамин в кристаллической форме. До превращения вещества в массовый лекарственный и военный продукт остается еще почти два десятилетия.

Конец 1920-х. Амфетамин становится лекарством
Гордон Аллес заново исследует амфетамин и устанавливает его выраженные физиологические свойства. Именно на рубеже 1920–1930-х годов амфетамин из химического курьеза начинает превращаться в практически применимое лекарственное средство. FDA связывает этот этап с исследованиями Аллеса и Smith, Kline & French в 1929 году.

1932–1934. Benzedrine выходит на рынок США
Компания Smith, Kline & French начинает продавать Benzedrine как средство от заложенности носа в форме ингалятора. Источники несколько различаются в датировке коммерческого запуска — 1932, 1933 или 1934 год в зависимости от того, какой этап вывода продукта считать началом продаж, — но к середине 1930-х Benzedrine уже становится известным американским фармацевтическим продуктом.

1937. Амфетамин становится препаратом для системного действия
Benzedrine sulfate начинает активно продвигаться уже не как местное средство, а как препарат, воздействующий на бодрствование, настроение и центральную нервную систему. В июне 1937 года JAMA обсуждала проблему так называемых «pep pills», а в декабре американская медицинская система разрешила рекламировать Benzedrine sulfate для ряда медицинских показаний.

Это был принципиальный переход.

Амфетамин переставал быть лекарством только для больного носа.

Он становился лекарством для состояния человека.

1938. Pervitin
В Германии Temmler-Werke выводит на рынок Pervitin — промышленный препарат метамфетамина. Он первоначально свободно распространяется через гражданскую аптечную систему и быстро привлекает внимание благодаря сильному стимулирующему действию.

Практически сразу возникает военный интерес.

В сентябре 1938 года, а затем весной 1939-го Отто Ранке по заданию армейской санитарной системы проводит исследования Pervitin на курсантах военно-медицинского профиля.

1939. Польша: лекарство выходит на войну
К началу Второй мировой централизованной системы армейского снабжения Pervitin еще нет. Препарат приобретается децентрализованно, остается доступным в гражданских аптеках, а решение о его выдаче может зависеть от конкретных командиров и военных врачей.

Польская кампания становится первой крупной полевой проверкой. Сохранившиеся германские медицинские отчеты дают неоднозначную картину, но именно практический опыт 1939 года усиливает стремление военной медицины перейти от стихийного употребления к регламентированной системе.

Зима 1939–1940 годов. Ранке добивается регулирования
После Польши Отто Ранке неоднократно ставит перед Heeressanit;tsinspektion вопрос о централизованном порядке снабжения и использования препарата.

Формируется принцип:

Pervitin может быть полезен в особой ситуации, но должен стать контролируемым военно-медицинским средством, а не свободным армейским стимулятором.

13 апреля 1940 года. Решение на уровне руководства медицинской службы
Начальник санитарной службы сухопутных войск Антон Вальдман докладывает вопрос главнокомандующему сухопутными войсками Вальтеру фон Браухичу. В дневниковой записи Вальдмана смысл решения сформулирован как осторожное, но необходимое в особых обстоятельствах применение Pervitin.

17 апреля 1940 года. Pervitin получает официальную военно-медицинскую инструкцию
В войска направляется документ с приложением:

«Anweisung f;r den Sanit;tsoffizier ;ber das Weckmittel Pervitin» — инструкция санитарному офицеру по применению средства бодрствования Pervitin.

Параллельно распространяется памятка «Mittel zur ;berwindung der M;digkeit» — о средствах преодоления усталости. Архивная карточка Bundesarchiv подтверждает существование обоих документов.

Это одна из важнейших дат книги.

С этого момента можно говорить уже не просто об употреблении стимулятора военнослужащими, а об институциональном включении фармакологического управления усталостью в германскую военную медицину.

Весна — лето 1940 года. Пик германского снабжения
В этот период появляется знаменитая цифра порядка 35 миллионов таблеток.

Но ее необходимо формулировать осторожно.

Ян Хаверкамп, опираясь на исследования Петера Штайнкампа, пишет о более чем 35 миллионах таблеток Pervitin и Isophan, поставленных армии и Люфтваффе с апреля по июль 1940 года. Bundesarchiv подтверждает существование отдельной статистики выдачи Pervitin и Isophan сухопутным войскам и авиации за апрель–декабрь 1940 года.

Волкер Хартманн, ссылаясь на тот же архивный комплекс RH 12-23/1884, формулирует цифру несколько иначе — около 35 миллионов таблеток, поставленных главным санитарным складом армии и Люфтваффе к периоду Французской кампании.

Следовательно, для основного текста книги наиболее корректная формула:

«В пиковый период весны–лета 1940 года германским сухопутным войскам и Люфтваффе было поставлено около или свыше 35 миллионов таблеток Pervitin и близких стимулирующих препаратов».

Без утверждения, что все эти таблетки были употреблены во Франции.

Май–июнь 1940 года. Французская кампания
Pervitin находится в официальной системе снабжения в момент германского наступления на Западе.

Источники подтверждают его применение военнослужащими, в том числе в моторизованных соединениях. Но военно-медицинская историография подчеркивает отсутствие статистики, которая позволяла бы непосредственно связать количество употребленного препарата с конкретными боевыми результатами Французской кампании.

Именно здесь рождается впоследствии миф о «метамфетаминовом блицкриге».

Конец 1940 года. Энтузиазм начинает спадать
Американский историк Николас Расмуссен отмечает резкое сокращение германского военного потребления Pervitin уже к концу 1940 года. Германская военно-медицинская литература также рассматривает раннее лето 1940-го как пик армейского применения.

Причины становятся все более очевидными:

индивидуально различающиеся эффекты;

накопление медицинских наблюдений;

риск злоупотребления;

необходимость восстановления после стимулирования;

постепенное ужесточение контроля.

Январь 1941 года. Открытая медицинская критика
Немецкий психиатр Эрнст Шпеер публикует работу «Das Pervitinproblem», в которой резко выступает против бесконтрольного и необоснованного применения препарата и предупреждает об опасности его использования у людей, уже находящихся на пределе работоспособности.

К этому времени германская медицина уже не может утверждать, что основные риски Pervitin неизвестны.

12 июня 1941 года. Ужесточение гражданского контроля
Pervitin подпадает под германское законодательство об опиатах и наркотических веществах. Контроль над препаратом становится жестче на фоне растущих опасений по поводу злоупотребления и зависимости.

Через десять дней начинается война против СССР.

Лето–осень 1941 года. Восточный фронт и новая осторожность
Pervitin продолжает применяться на Восточном фронте, однако германские военно-медицинские источники оценивают его значение уже ниже, чем во время кампании 1940 года.

В Bundesarchiv сохранилась памятка «Erm;dung und ihre Bek;mpfung (Anwendung und Wirkung des Pervitins)», датированная в каталоге 25 июля 1941 года. Хартманн отдельно упоминает издание армейской санитарной инспекцией аналогичной регулирующей памятки 9 сентября 1941 года. Вероятно, речь идет о разных стадиях или редакциях нормативного комплекса, и окончательное установление их взаимосвязи требует сверки архивных оригиналов.

1941–1945 годы. Японское военное применение метамфетамина
Метамфетамин, известный в Японии прежде всего через торговое название Hiropon/Philopon, используется во время войны для поддержания бодрствования, в том числе в авиации и подразделениях связи. После капитуляции крупные запасы и существующая производственная инфраструктура станут одним из факторов послевоенного распространения препарата.

1942 год. Германия формализует ограничения
18 июня 1942 года появляются «Richtlinien zur Erkennung und Bek;mpfung der Erm;dung» — рекомендации по распознаванию и борьбе с усталостью, включая применение и действие Pervitin. Документ находится в архивном комплексе RH 12-23/1882.

Показательна сама эволюция языка.

1940 год:

средство бодрствования.

1942 год:

распознавание и борьба с утомлением.

В центр постепенно перемещается уже не препарат, а физиологическая проблема.

Ноябрь 1942 года. RAF официально разрешает Benzedrine
Королевские ВВС Великобритании проходят путь от полного запрета на амфетамин в сентябре 1939 года до осторожного разрешения Benzedrine для применения в боевых операциях в ноябре 1942-го. Решению предшествуют лабораторные и эксплуатационные исследования.

Это становится второй крупной моделью военной фармакологии:

не германская схема быстрого внедрения, а осторожное институциональное разрешение после нескольких лет исследований.

1942 год. Британская армия также институционализирует амфетамин
Исследования Николаса Расмуссена показывают, что к концу 1942 года амфетамин уже принят и британскими сухопутными структурами на Ближнем Востоке. Научные данные при этом оставались далеко не однозначными: ученые не смогли убедительно доказать большое преимущество амфетамина перед кофеином по объективным показателям работы.

Февраль 1943 года. США превращают Benzedrine в глобальный предмет снабжения
Американская Army Supply Service объявляет Benzedrine доступным для пятнадцати театров военных действий. Специальные сообщения направляются штабам Дуайта Эйзенхауэра и Дугласа Макартура. В первой половине 1943 года таблетки поступают как сухопутным войскам, так и авиации.

Это уже не просто медицинский эксперимент.

Амфетамин становится предметом глобальной военной логистики.

1943 год. Советский фенамин
В советской научной печати фиксируются исследования фенамина.

В частности, в 1943 году публикуется работа Ю. П. Астанина, Я. А. Эголинского и М. Я. Михельсона об испытании фенамина, лимонника и других стимуляторов центральной нервной системы при физической нагрузке. Другие публикации того же периода также изучают физиологическое действие фенамина, прямо связывая его с Benzedrine.

Это принципиальный факт для контрфактической части книги:

советская фармакология обладала собственным амфетаминовым инструментом.

1943–1944 годы. Союзники накапливают скепсис
Несмотря на продолжающееся снабжение, британские и американские исследователи все яснее видят разрыв между субъективным ощущением бодрости и объективным качеством выполнения сложных задач. Расмуссен показывает, что научное преимущество амфетамина перед кофеином так и не стало безусловным, а британская авиационная медицина к концу войны относилась к препарату гораздо осторожнее, чем в период его внедрения.

6 апреля 1944 года. Советская военная медицина публично говорит о фенамине
В №82 газеты «Красная звезда» появляется материал, связанный с главным гигиенистом Красной армии Федором Кротковым и военно-медицинскими исследованиями борьбы с утомлением. Позднейшие исследования этой публикации отмечают прямое обсуждение фенамина и его применения в боевой обстановке. Сам номер «Красной звезды» за 6 апреля 1944 года сохранился в цифровом архиве Некрасовской библиотеки.

1944 год. Германия переходит к крайним экспериментам
По мере ухудшения военного положения особенно тяжелая проблема длительного бодрствования возникает в специальных формированиях Kriegsmarine — экипажах малых подводных средств и других Kleinkampfverb;nde.

Военно-медицинские документы фиксируют поиск все более сильных сочетаний стимулирующих веществ, а позднее — преступные эксперименты над заключенными концентрационного лагеря Заксенхаузен. Это уже не массовая фармакология Вермахта 1940 года, а специализированная и все более радикальная программа для крайне тяжелых заданий.

1945 год. Конец войны — но не военной фармакологии
Американские военные закупки амфетаминовых таблеток оставались значительными вплоть до второго квартала 1945 года. После войны военные исследования стимуляторов не прекращаются, а переходят в эпоху дальних авиационных операций, холодной войны и систематического fatigue management.

Таким образом, к 1945 году произошел полный исторический цикл:

химическое вещество ; лекарство ; гражданский стимулятор ; военный эксперимент ; массовое снабжение ; регламент ; обнаружение ограничений ; специализированное управление бодрствованием.

Главный результат Второй мировой состоял не в изобретении «таблетки сверхсолдата».

Армии обнаружили новую категорию военного ресурса:

состояние бодрствования человека.

Приложение 2. Pervitin: документы германской военной медицины
История Pervitin имеет важное преимущество перед множеством популярных сюжетов о «наркотиках Третьего рейха».

Она хорошо документирована.

В фондах Bundesarchiv сохранился специальный комплекс документов санитарной инспекции сухопутных войск и Военно-медицинской академии, позволяющий проследить переход от исследований Отто Ранке к инструкциям, снабжению, войсковым отчетам и последующему ограничению применения препарата.

1. Bundesarchiv, RH 12-23/1882 — «Pervitin: Bd. 1»
Один из основных архивных комплексов.

Содержит, в частности:

проекты памятки о борьбе с утомлением;
выступления и статьи Отто Ранке;
протоколы экспериментов;
материалы об опытах с Benzedrine и Pervitin в шведских вооруженных силах;
отчеты 1940 года о повышении работоспособности в моторизованных подразделениях;
материалы о Pervitin и других стимулирующих средствах;
«Richtlinien zur Erkennung und Bek;mpfung der Erm;dung (Anwendung und Wirkung des Pervitin)» от 18 июня 1942 года.
Что этот фонд доказывает
Pervitin не был только предметом стихийного солдатского потребления.

Германская военно-медицинская система:

исследовала препарат;

собирала войсковой опыт;

сравнивала его с другими стимуляторами;

готовила нормативные материалы;

и постепенно переходила от задачи «не дать человеку уснуть» к более широкой задаче управления утомлением.

Чего он не доказывает
Наличие отчета об успешном применении в моторизованной части не позволяет распространить его результат на всю армию.

Это доказательство практики, но не доказательство стратегического эффекта.

2. Bundesarchiv, RH 12-23/1884 — «Pervitin: Bd. 2»
Для нашей книги это, вероятно, наиболее важное архивное дело.

В каталоге перечислены:

переписка профессора Отто Ранке с Temmler-Werke;
документ «Weckmittel» от 17 апреля 1940 года;
приложение «Anweisung f;r den Sanit;tsoffizier ;ber das Weckmittel Pervitin»;
приложение «Mittel zur ;berwindung der M;digkeit»;
отчет врача Отто Гутера о практическом опыте с Pervitin, январь 1942 года;
статистика выдачи Pervitin и Isophan главным санитарным складом армии и Люфтваффе за апрель–декабрь 1940 года;
отчеты войсковых врачей об использовании стимулирующих препаратов;
переписка с рейхсруководством здравоохранения.
Почему RH 12-23/1884 является ключевым
В одном архивном деле сходятся практически все элементы системы:

наука ; производитель ; инструкция ; снабжение ; войсковой опыт ; регулирование.

Именно оно позволяет отказаться от двух крайностей.

Первая:

«Pervitin — выдумка популярной литературы».

Нет. Документация существует.

Вторая:

«35 миллионов таблеток доказывают, что вся Французская кампания была наркотическим блицкригом».

Тоже нет. Архив подтверждает снабжение, но не дает прямой статистической связи между каждой поставленной таблеткой и конкретным оперативным результатом. Современная немецкая военно-медицинская оценка специально подчеркивает отсутствие надежных данных о фактическом употреблении препарата в конкретных боевых ситуациях первых дней Французской кампании.

3. Документ от 17 апреля 1940 года
Полное значение документа состоит не в конкретных медицинских рекомендациях.

Оно организационное.

До него германская армия уже знала Pervitin и использовала его, но система была значительно более стихийной.

После него появляется официальный порядок:

препарат включается в регулируемое военно-медицинское пространство;

право выдачи связывается с санитарным офицером и медицинским персоналом;

предусматривается контроль расхода.

Следовательно, 17 апреля 1940 года можно условно считать датой превращения Pervitin из распространенного гражданского стимулятора в регламентированный ресурс германской военной медицины.

4. Отчеты Польской кампании
В Bundesarchiv сохранились материалы о применении Pervitin во время войны против Польши.

Их значение особенно велико потому, что они не дают однозначно восторженной картины. Хартманн характеризует сохранившиеся сообщения как противоречивые. Именно неоднородность полевого опыта стала одним из аргументов в пользу централизованного регулирования.

Это важный источниковедческий урок.

Историк не должен выбирать только отчеты, где препарат «работал прекрасно».

Негативный или неоднозначный опыт является частью той же истории.

5. Статистика снабжения за апрель–декабрь 1940 года
В деле RH 12-23/1884 хранится отдельный документ:

«Auslieferung von Pervitin und Isophen vom Hauptsanit;tspark an Heer und Luftwaffe».

То есть статистика поставок Pervitin и Isophan из главного санитарного склада армии сухопутным войскам и Люфтваффе. Каталог устанавливает временной диапазон: апрель–декабрь 1940 года.

Это первичный источник для любых будущих графиков снабжения.

Пока его помесячные значения не транскрибированы непосредственно с архивного оригинала, книге лучше не строить точную помесячную диаграмму на основании пересказов вторичной литературы.

6. «Erm;dung und ihre Bek;mpfung», 1941 год
Отдельное архивное дело RH 12-23/783 содержит памятку «Erm;dung und ihre Bek;mpfung (Anwendung und Wirkung des Pervitins)», в каталоге датированную 25 июля 1941 года, а также копии документа 17 апреля 1940-го.

При этом военно-медицинское исследование Хартманна ссылается на памятку Heeres-Sanit;tsinspekteur с названием «Erm;dung und ihre Bek;mpfung», выпущенную 9 сентября 1941 года.

Для научного аппарата книги эту разницу лучше не скрывать.

Возможные объяснения:

разные редакции;

дата подготовки и дата распространения;

два связанных документа.

Пока оригиналы не сопоставлены, корректная формула:

«летом–осенью 1941 года санитарная инспекция выпустила новый комплекс рекомендаций по усталости и применению Pervitin».

7. «Richtlinien zur Erkennung und Bek;mpfung der Erm;dung», 18 июня 1942 года
На следующем этапе происходит заметное концептуальное изменение.

В центре уже стоит не Pervitin.

В центре стоит утомление.

Архивное дело RH 12-23/1882 содержит печатные рекомендации от 18 июня 1942 года о распознавании и борьбе с утомлением, внутри которых рассматриваются применение и действие Pervitin.

Это особенно важно для основной гипотезы книги.

Военная медицина постепенно приходит к выводу:

необходимо управлять не таблеткой.

Необходимо управлять состоянием человека.

8. Kriegsmarine: отдельная линия документов
Военно-морские силы развивали собственную практику стимуляторов.

Хартманн приводит, в частности, следующие архивные комплексы:

BArch Freiburg MBox 882 — медицинский отчет о применении Pervitin во время прорыва тяжелого крейсера «Prinz Eugen» через Ла-Манш в феврале 1942 года;

BArch Freiburg RM 61 II/121 — медицинские материалы военно-морской службы за период от апреля 1940-го до февраля 1945-го;

BArch Freiburg RM 103-10/6 — медицинский военный дневник командования Kleinkampfverb;nde за сентябрь–ноябрь 1944 года, содержащий материалы об экспериментах по поддержанию бодрствования и работоспособности.

Эти источники показывают еще одну эволюцию.

1940:

массовая сухопутная армия.

1942:

контролируемое применение в конкретной военно-морской ситуации.

1944:

специализированные средства для людей, выполняющих экстремально длительные и опасные задания.

Источниковедческий вывод
Германские документы позволяют доказать пять вещей.

Первое. Pervitin реально использовался вооруженными силами.

Второе. Его применение изучалось и регулировалось военной медициной.

Третье. Масштаб снабжения в 1940 году был очень большим.

Четвертое. Побочные эффекты и риск злоупотребления были известны сравнительно рано.

Пятое. Ни один из этих документов сам по себе не доказывает, что Pervitin являлся причиной победы во Французской кампании.

Последнее особенно важно.

Архив подтверждает фармакологическую систему.

Он не подтверждает легенду о фармакологической причине блицкрига.

Приложение 3. Динамика снабжения Вермахта психостимуляторами
При попытке построить количественную историю Pervitin возникает одна из главных методологических проблем всей книги.

Слова:

произведено;

закуплено;

поставлено на военный склад;

передано войскам;

выдано военнослужащему;

фактически принято

не являются синонимами.

Именно смешение этих категорий породило значительную часть легенды о «35 миллионах таблеток блицкрига».

Этап 1. 1938 — лето 1939 года: гражданский рынок и военный эксперимент
Pervitin свободно продается в гражданской аптечной системе.

Отто Ранке проводит первые военно-физиологические испытания.

Центральной системы снабжения армии еще нет.

Модель распространения: преимущественно гражданская и экспериментальная.

Военное значение: изучается.

Качество статистики: низкое.

Этап 2. Сентябрь 1939 года: децентрализованное военное применение
Во время Польской кампании препарат используется в войсках, но централизованный порядок еще не сформирован. Pervitin можно получить через гражданскую аптечную систему, медицинского офицера, командование или иными децентрализованными путями.

Модель: стихийное военное внедрение.

Контроль: слабый и неоднородный.

Значение Польши: формирует массив практических отзывов, после которого санитарная инспекция начинает искать единый порядок.

Этап 3. Зима 1939/40 года: переход к централизованному снабжению
Ранке и Heeressanit;tsinspektion обсуждают порядок официальной закупки препарата и правила выдачи.

Это переходный этап от:

«военнослужащие используют Pervitin»

к:

«военная организация снабжает Pervitin».

Разница принципиальна.

Во втором случае появляются:

планирование;

закупки;

центральный склад;

распределение;

отчетность.

Этап 4. Апрель — лето 1940 года: пик
17 апреля появляется официальная инструкция.

В тот же период масштаб поставок резко возрастает.

Основная количественная оценка выглядит следующим образом:

Период Оценка Что именно считается
Весна–лето 1940 около / свыше 35 млн таблеток Pervitin и, в части источников, также Isophan; поставки Heer и Luftwaffe
Апрель–декабрь 1940 точная помесячная статистика существует в архиве документ RH 12-23/1884
После пика 1940 заметное снижение вторичная военно-медицинская литература фиксирует сокращение военного потребления
Хаверкамп формулирует наиболее часто цитируемую оценку как более 35 миллионов таблеток Pervitin и Isophan, поставленных армии и Люфтваффе с апреля по июль 1940 года.

Хартманн, опираясь на архивную статистику, пишет примерно о 35 миллионах таблеток, поставленных главным санитарным складом армии и Люфтваффе в связи с началом Французской кампании.

Поэтому цифру «35 миллионов» нельзя писать без пояснения
Плохая формулировка:

«Вермахт принял 35 миллионов таблеток Pervitin во время вторжения во Францию».

Мы этого не знаем.

Лучше:

«В пиковый период снабжения весной–летом 1940 года германская военно-медицинская система направила сухопутным войскам и Люфтваффе около или более 35 миллионов таблеток Pervitin и родственных стимулирующих препаратов».

Эта формула соответствует источникам значительно лучше.

Поставка не равна употреблению
Представим десять миллионов таблеток.

Часть находится в центральном складе.

Часть отправлена армии.

Часть дошла до полевого медицинского склада.

Часть передана врачу.

Часть выдана подразделению.

Часть не использована.

Часть потеряна.

Часть употреблена после окончания конкретной операции.

Часть употреблена не по инструкции.

Поэтому одна цифра снабжения никогда не отвечает на вопрос о реальном количестве пользователей.

Хартманн прямо отмечает: надежных данных, позволяющих определить фактическую выдачу и употребление Pervitin в первой фазе продвижения во Франции, нет.

Это один из самых важных источниковедческих тезисов книги.

Этап 5. Вторая половина 1940 года: спад
Раннее лето 1940-го становится пиком.

Затем военное потребление снижается. Хартманн пишет о существенном падении выдачи после пикового периода, а Расмуссен указывает, что к концу 1940 года германские вооруженные силы резко сократили потребление Pervitin.

Причину нельзя свести к одному фактору.

Сыграли роль:

накопление медицинского опыта;

растущая настороженность;

осознание опасности злоупотребления;

постепенный переход к более жесткому регулированию;

позднее — ограничения сырья.

Это противоречит простой популярной модели:

«чем дольше шла война, тем больше метамфетамина получал Вермахт».

Для массового сухопутного применения тенденция была скорее обратной.

Этап 6. 1941 год: контроль усиливается
К началу 1941 года накоплен значительный массив медицинских исследований.

В январе появляется резкая профессиональная критика бесконтрольного использования Pervitin.

12 июня препарат оказывается под более строгим законодательным контролем.

На Восточном фронте Pervitin не исчезает, но его относительное значение уменьшается. Германская военно-медицинская оценка прямо характеризует его роль в войне против СССР как значительно меньшую по сравнению с пиковым периодом Французской кампании.

Это особенно важно для нашей книги.

«Барбаросса» не была просто Францией-1940 с еще большим количеством Pervitin.

Этап 7. 1942–1943 годы: от массового энтузиазма к специальному средству
В 1942 году появляются новые рекомендации по распознаванию и борьбе с утомлением. В 1943–1944 годах германская военно-гигиеническая литература все отчетливее предупреждает, что химическое подавление ощущения усталости способно скрывать физиологический предел и повышать риск повреждения и ошибок.

Таким образом, развивается новая модель:

не массовое повышение работоспособности;

а редкое применение в специальных обстоятельствах.

Этап 8. 1944–1945 годы: экстремальные специальные формирования
В конце войны стимулирующая фармакология вновь становится заметной, но уже в совершенно ином контексте.

Не миллионы солдат сухопутной армии.

Малые группы.

Боевые пловцы.

Экипажи специальных малых подводных аппаратов.

Военнослужащие, от которых требовалась чрезвычайно длительная непрерывная деятельность.

Именно здесь Kriegsmarine начинает экспериментировать с более сложными стимулирующими комбинациями, включая преступные эксперименты над заключенными.

Это не возвращение к модели 1940 года.

Это ее противоположность:

максимальное фармакологическое вмешательство в минимальное количество людей для экстремально специализированных задач.

Схема динамики
Если отказаться от ложной точности, германская динамика выглядит так:

1938 — гражданский препарат.

1938–1939 — военные исследования.

1939 — децентрализованное полевое применение.

весна 1940 — официальное принятие и резкое масштабирование.

весна–лето 1940 — пик снабжения.

конец 1940 — заметное сокращение.

1941 — усиление медицинского и правового контроля; применение продолжается, но роль снижается.

1942–1943 — более жесткая концепция специального применения и предупреждения об опасности утомления.

1944–1945 — крайние специализированные эксперименты прежде всего в отдельных военно-морских структурах.

Почему я бы не рисовал пока помесячный график
Он будет выглядеть убедительно.

Именно поэтому делать его без первичной таблицы опасно.

Bundesarchiv подтверждает существование помесячной статистики выдачи Pervitin и Isophan за апрель–декабрь 1940 года в деле RH 12-23/1884.

Но опубликованные вторичные источники пересказывают итоговые цифры несколько по-разному:

«к началу Французской кампании»;

«апрель–июнь»;

«апрель–июль»;

Pervitin отдельно;

Pervitin вместе с Isophan.

Следовательно, научно корректная последовательность для окончательной редакции книги такова:

сначала получить и транскрибировать первичную таблицу RH 12-23/1884;

затем построить график;

и только после этого делать количественные выводы.

До этого момента лучше оставить в приложении динамику по этапам и надежно установленный порядок величины.

Это менее эффектно.

Зато не превращает легенду о 35 миллионах таблеток в еще одну легенду — только уже нашу собственную.

****

Приложение 4. Benzedrine в вооруженных силах Великобритании и США
История Benzedrine важна для этой книги по одной простой причине. Она окончательно разрушает представление о военных психостимуляторах как о специфически германском или нацистском явлении.

Великобритания и Соединенные Штаты не только знали о применении амфетаминов противником. Обе державы проводили собственные исследования, создавали правила применения, закупали препарат в больших количествах и включали его в систему военного снабжения. Однако их путь отличался от германского.

Если Pervitin был препаратом метамфетамина, то Benzedrine представлял собой препарат амфетамина. Следовательно, говорить о полном фармакологическом тождестве неправильно. Но военная задача была близкой: временное поддержание бодрствования и работоспособности человека в условиях, когда нормальный сон невозможен.

Великобритания: сначала запрет
История RAF начинается не с принятия Benzedrine, а с его запрещения.

В сентябре 1939 года Королевские военно-воздушные силы установили жесткие ограничения на использование Benzedrine летным составом. Британские авиационные медики опасались индивидуально различающихся реакций и считали особенно рискованным давать сильный стимулятор человеку, управляющему самолетом. Уже в ранних документах RAF присутствовала важная мысль: если военнослужащего постоянно приходится фармакологически поддерживать от усталости, возможно, проблема заключается не в отсутствии лекарства, а в том, что от него систематически требуют слишком многого.

Это принципиально отличает британский старт от германского.

Германия сначала получила широко распространенный гражданский препарат, быстро обнаружила его практическую полезность и лишь затем начала ужесточать контроль.

RAF двигались почти в противоположном направлении:

сначала запретить, затем исследовать и только после этого осторожно разрешить.

Немецкий опыт ускоряет британский интерес
Французская кампания 1940 года привлекла дополнительное внимание британцев к стимуляторам. Информация о германском Pervitin обсуждалась на уровне британских военных и научных структур, но само знание о немецкой практике не привело к немедленному копированию. RAF продолжали исследования и сохраняли осторожность.

Это важная деталь.

Если бы сама германская победа являлась убедительным доказательством эффективности Pervitin, британское решение могло бы последовать немедленно летом 1940 года.

Этого не произошло.

Потребовалось еще более двух лет исследований и оперативных испытаний.

Следовательно, даже государство, непосредственно противостоявшее германскому блицкригу и знавшее о стимуляторах противника, не считало причинную связь между таблеткой и военной эффективностью самоочевидной.

RAF изучает не только бодрость
Flying Personnel Research Committee занимался проблемой утомления летного состава еще до того, как Benzedrine был разрешен в боевых операциях. Британских исследователей интересовало не только то, способен ли препарат не дать человеку уснуть, но и сохранится ли после этого качество выполнения авиационной задачи. Это различие было критическим: субъективное чувство энергии еще не гарантировало сохранения суждения, координации и способности безопасно управлять самолетом.

Полевые испытания постепенно дали более благоприятную картину именно в отношении бодрствования. При этом медицинские офицеры предлагали сохранять выдачу препарата под строгим контролем и учитывать его использование каждым членом экипажа. Даже в августе 1941 года официальное разрешение на боевое применение еще не было дано.

Получилась характерная для всей истории военной психофармакологии ситуация.

Научный вопрос звучал:

«Становится ли человек объективно эффективнее?»

Практический военный вопрос:

«Сможет ли он хотя бы не заснуть в тот момент, когда сон особенно опасен?»

На второй вопрос получить утвердительный ответ оказалось проще.

Почему особенно заинтересовался Bomber Command
Для британской бомбардировочной авиации проблема была почти идеально сформулирована самой войной.

Экипаж мог проводить в воздухе много часов. Непосредственно над целью интенсивность угрозы естественным образом поддерживала возбуждение и внимание. Но на обратном пути появлялись монотонность, усталость и накопленный дефицит сна. Дополнительную нагрузку создавало решение отказаться с апреля 1942 года от штатного второго пилота на тяжелых бомбардировщиках Bomber Command: основной пилот теперь во многих случаях не имел полноценной смены в течение долгой операции.

Это изменяло ценность стимулятора.

Он был нужен не обязательно для того, чтобы летчик храбрее атаковал цель.

Значительно рациональнее было рассматривать его как средство, способное уменьшить вероятность физиологического отказа человека в тот момент, когда самолет еще должен несколько часов возвращаться домой.

Иными словами, Benzedrine мог становиться элементом не столько атаки, сколько возвращения экипажа.

Ноябрь 1942 года
Перелом наступил в ноябре 1942 года.

RAF официально разрешили использование Benzedrine в боевых операциях летными экипажами. Исследование Джеймса Пью показывает, что решение стало результатом длительной последовательности лабораторных исследований, испытаний в оперативной среде и обсуждений между врачами, учеными и военным руководством. Формально препарат должен был применяться под квалифицированным медицинским наблюдением, а основной смысл его использования связывался с поддержанием бодрствования и уменьшением связанного с утомлением падения работоспособности.

Это очень важная точка для сравнительной истории.

RAF не приняли концепцию:

«амфетамин делает летчика лучше».

Их гораздо проще убедила более узкая формула:

«амфетамин в некоторых обстоятельствах способен помешать утомленному летчику стать хуже слишком рано».

Это различие между enhancement и сохранением функции будет определять всю дальнейшую историю военного управления бодрствованием.

Британская армия
Сухопутные войска также проводили испытания Benzedrine.

Причем результаты научных исследований были далеко не всегда убедительными. Николас Расмуссен приводит, например, британское контролируемое исследование штабных офицеров, выполнявших расчеты и бумажную работу, где заметного преимущества амфетамина выявить не удалось. В других исследованиях объективные преимущества также оказывались неоднозначными.

Но поле и лаборатория начинали давать разные ответы.

В Северной Африке препарат заинтересовал Бернарда Монтгомери. Полевые испытания, связанные с длительными физическими нагрузками, дали достаточно благоприятное субъективное впечатление, чтобы Benzedrine был использован в контексте кампании в Северной Африке. К ноябрю 1942 года британское командование на Ближнем Востоке уже имело стандартизированный порядок его применения.

Здесь появляется важная историографическая проблема.

Расмуссен считает, что в принятии амфетамина союзными вооруженными силами большую роль сыграли субъективные эффекты — ощущение энергии, уверенности и готовности продолжать действие, — тогда как объективное превосходство над кофеином было доказано значительно хуже. Пью применительно к RAF предлагает более узкую интерпретацию: для британской авиационной медицины ключевым мотивом было все-таки поддержание бодрствования и предотвращение падения работоспособности во время конкретных операций.

Для нашей книги этот спор полезен.

Он показывает, что даже документированное применение Benzedrine не отвечает автоматически на вопрос:

какое именно свойство препарата считалось военным преимуществом?

Бодрствование?

Настроение?

Уверенность?

Физическая выносливость?

Сохранение реакции?

Разные военные и разные исследователи могли отвечать по-разному.

Королевский флот
Benzedrine использовался не только авиацией и сухопутными силами.

Исследование политики Royal Navy показывает применение препарата в различных военно-морских обстоятельствах: на конвойной службе, подводных лодках, в морской авиации, специальных подразделениях, а также в средствах выживания для людей, потерпевших кораблекрушение. Здесь бодрствование сочеталось с другой задачей — сохранением психологической и физической активности человека в чрезвычайной ситуации на море.

Особенно показательны размеры закупок для морской сферы. Только для Royal Navy и торгового флота в период с августа 1942 по июнь 1943 года документы, исследованные Пью, дают совокупный заказ более чем на 28 миллионов таблеток. Это не значит, что все они были употреблены: заказ, поставка, фактическая выдача и прием препарата остаются разными категориями. Но сам масштаб показывает, что к середине войны речь шла уже не об экспериментальной медицинской экзотике.

Семьдесят два миллиона
В исторической литературе и британских правительственных обзорах часто приводится оценка примерно в 72 миллиона амфетаминовых таблеток, поставленных британским вооруженным силам за годы Второй мировой войны.

Эту цифру необходимо читать так же осторожно, как германские 35 миллионов.

Она не означает, что британские военнослужащие приняли ровно 72 миллиона таблеток.

Не означает, что все они предназначались RAF.

Не означает, что каждый британский солдат получал Benzedrine.

И тем более не позволяет сделать вывод, будто британские вооруженные силы были «вдвое более наркотизированы», чем Вермахт.

Она доказывает другое:

Великобритания в ходе войны создала действительно масштабную систему снабжения амфетаминовыми стимуляторами.

Соединенные Штаты: наука сначала сомневается
Американская история также начинается с исследования усталости.

Еще до вступления США в войну проблемой занимались структуры National Research Council, а затем Office of Scientific Research and Development. Одним из ключевых координаторов исследований стал физиолог Эндрю Айви. Первоначальный вывод был осторожным: способность амфетамина поддерживать бодрствование выглядела убедительно, но данные о повышении сложной психической и психомоторной производительности были неоднозначными, а превосходство перед кофеином не было доказано.

Особенно важно, что американские ученые понимали проблему экспериментального дизайна.

Исследования отдохнувших людей плохо отвечали на военный вопрос.

Армии был интересен не здоровый доброволец после нормальной ночи сна.

Ей был нужен ответ применительно к человеку, который уже истощен, долго бодрствует или должен выполнить чрезвычайно продолжительную задачу. Поэтому исследования постепенно смещались в сторону утомленных водителей, авиационного персонала и полевых условий.

Решение принимается раньше окончательного научного ответа
Это еще один важный сюжет.

К 1942 году американская научная система продолжала исследовать препарат. Но военная машина уже двигалась к его принятию.

В сентябре 1942 года был размещен крупный военный заказ на Benzedrine. При этом даже в документах того периода сохранялась осторожная оценка: препарат имел одновременно желательные и нежелательные эффекты, а тщательно контролируемые исследования еще продолжались.

То есть военное решение оказалось принято в условиях неполной определенности.

Для войны это типично.

Вооруженные силы редко имеют возможность ждать идеального исследования, если перед ними уже существует практически полезная технология.

Февраль 1943 года: пятнадцать театров войны
В феврале 1943 года Army Service Forces объявили Benzedrine доступным для пятнадцати театров военных действий по всему миру. Специальное сообщение было направлено штабам Дуайта Эйзенхауэра и Дугласа Макартура — командующим на двух наиболее активно действовавших направлениях. К первой половине 1943 года таблетки поступали как сухопутным войскам, так и авиации.

Для истории военной фармакологии это событие почти столь же важно, как германская инструкция 17 апреля 1940 года.

Здесь психостимулятор становится объектом глобальной логистики.

Не конкретный врач экспериментирует с несколькими людьми.

Не одна эскадрилья испытывает новое средство.

Препарат становится предметом, который центральная система снабжения способна направить на множество театров одновременно.

Америка превратила бодрствование в стандартизируемый ресурс глобальной войны.

Американская авиация
Авиация снова представляла естественную область применения.

Официальные медицинские структуры американских ВВС предупреждали, что Benzedrine следует применять лишь в специальных обстоятельствах. Однако документированные опросы и свидетельства, рассмотренные Расмуссеном, показывают, что практика могла выходить за пределы формально осторожных рекомендаций и в отдельных подразделениях становиться значительно более рутинной.

Так повторяется германская проблема.

Инструкция говорит:

исключительная ситуация.

Война постоянно отвечает:

ситуация и есть исключительная.

Чем интенсивнее боевые действия, тем легче чрезвычайное средство превращается в обычный инструмент.

Флот и морская пехота
ВМС США также исследовали Benzedrine. Причем одно из испытаний было методологически сильным для своего времени: плацебо-контролируемым и двойным слепым.

Результат оказался неудобным для простых выводов.

У сильно утомленных морских пехотинцев препарат не дал убедительного превосходства по главному объективному показателю — точности стрельбы. Тем не менее субъективные и поведенческие эффекты были заметны, а американский флот принял амфетамин для использования морской пехотой; к ноябрю 1943 года препарат присутствовал в контексте боев за Тараву.

Этот эпизод особенно хорошо показывает, почему нельзя писать:

«испытания доказали, что Benzedrine делал солдата более эффективным».

Иногда они этого как раз не доказывали.

Военная организация все равно могла решить, что способность человека продолжать деятельность, субъективно ощущать больше энергии или меньше сонливости имеет собственную практическую ценность.

Был ли Benzedrine лучше кофе?
Это один из главных вопросов всей союзнической программы.

Ответ исторических исследований:

не настолько очевидно, как можно было бы предположить по масштабу военных закупок.

Расмуссен приходит к выводу, что многочисленные британские и американские исследования так и не дали однозначного научного основания считать амфетамин значительно лучшим универсальным средством против утомления, чем кофеин. Эффекты зависели от задачи и конкретного человека, а субъективное ощущение бодрости могло быть выраженнее объективного повышения производительности.

Это не означает, что препараты были одинаковы или что Benzedrine был бесполезен.

Это означает другое.

Для военного использования важной могла быть не максимальная производительность человека, а способность сохранить бодрствование в тот момент, когда он иначе мог уснуть.

И в конкретной военной ситуации это само по себе может быть ценным результатом.

Масштаб американского применения
Вторичная литература приводит очень большие оценки общего количества амфетаминовых и родственных стимулирующих препаратов, распределенных американским вооруженным силам во время войны; один из часто цитируемых порядков величины — около 200 миллионов таблеток. Но подобные общие цифры менее надежны методологически, чем конкретные документы о централизованных заказах и поставках на пятнадцать театров, поскольку в различных подсчетах различаются препараты и категории снабжения.

Поэтому для основной книги безопаснее использовать формулу:

«Американские закупки и распределение измерялись десятками и, по ряду оценок, сотнями миллионов единиц; надежно документирована централизованная поставка Benzedrine на множество театров с 1943 года».

Это исторически сильнее, чем эффектная, но плохо нормированная единая цифра.

Великобритания и США: две близкие, но не одинаковые модели
Характеристика Великобритания США
Начальная позиция RAF запрещают оперативное применение в 1939 году Активная научная оценка с начала 1940-х
Основной ранний вопрос Безопасность и бодрствование летных экипажей Утомление военнослужащих в разных средах
Переход к официальному применению RAF — ноябрь 1942 года Крупный заказ — 1942; массовое театровое снабжение — 1943
Основные области RAF, армия, флот, выживание на море сухопутные войска, авиация, флот, морская пехота
Научная картина объективные результаты неоднозначны; политика осторожная объективные результаты также неоднозначны; система быстро масштабируется
Контроль выраженный акцент RAF на медицинском наблюдении официально рекомендовалось специальное применение, реальная практика могла быть шире
Главный исторический урок селективная институционализация индустриальное и глобальное масштабирование
Эта схема основана на исследованиях политики RAF, Royal Navy и сравнительном исследовании Расмуссена.

Главный вывод приложения
Benzedrine не был союзнической версией «секретного оружия».

Его история важнее.

К 1943 году три крупнейшие западные военные системы — британская авиация, британские вооруженные силы шире и американская глобальная военная машина — признали, что фармакологическое поддержание бодрствования в отдельных условиях обладает достаточной военной ценностью, чтобы иметь собственные исследования, инструкции, медицинский контроль и централизованное снабжение.

При этом сами исследования одновременно показывали предел технологии.

Препарат гораздо легче поддерживал продолжение действия, чем гарантировал качество действия.

Это различие будет особенно важно при оценке советского фенамина.

Приложение 5. Советские исследования фенамина
Советский фенамин — один из наиболее важных и одновременно наиболее плохо документированных для широкой аудитории сюжетов этой книги.

Если германский Pervitin оставил крупный массив хорошо систематизированных военных документов, а британский Benzedrine изучен через фонды RAF и Medical Research Council, советская история значительно фрагментарнее.

Но отсутствие удобной архивной подборки нельзя путать с отсутствием самого феномена.

Мы можем достаточно уверенно доказать три уровня:

фенамин существовал в советской фармакологии; он исследовался в годы войны; военная медицина рассматривала его как средство борьбы с утомлением.

Значительно хуже доказан четвертый уровень:

массовая стандартизированная система армейского снабжения, сопоставимая с германской в 1940 году или англо-американской позднее.

Именно эту границу необходимо сохранить.

Фенамин — не Pervitin
Первая терминологическая оговорка принципиальна.

Pervitin — метамфетамин.

Советский фенамин — амфетаминовый стимулятор, то есть по фармакологической идентичности он ближе к Benzedrine, чем к Pervitin.

Это подтверждает и советская библиография военного времени: в названии опубликованной в 1943 году работы А. М. Тимофеевой прямо стоит формула «фенамин (бензедрин)».

Следовательно, выражение «советский Pervitin» допустимо только как публицистическая функциональная аналогия.

Для научного текста лучше писать:

«советский амфетаминовый психостимулятор фенамин».

1943 год: фенамин в открытой научной литературе
Одно из надежнейших доказательств дает не мемуар и не позднейшая статья, а официальная советская библиографическая регистрация.

В «Летописи журнальных статей» Всесоюзной книжной палаты за 1943 год зарегистрирована работа А. М. Тимофеевой:

«Влияние фенамина (бензедрина) на показатели углеводного обмена», опубликованная в журнале «Фармакология и токсикология».

Эта библиографическая запись важна сразу по нескольким причинам.

Она подтверждает употребление самого термина «фенамин».

Показывает прямую связь с международным Benzedrine.

И доказывает, что в военное время препарат являлся предметом нормальной советской экспериментальной фармакологии, а не засекреченным веществом, о существовании которого знали только несколько военных врачей.

Фенамин и работоспособность
Еще важнее другая публикация того же 1943 года.

Ю. П. Астанин, Я. А. Эголинский и М. Я. Михельсон опубликовали работу «Испытание действия фенамина, лимонника и некоторых других стимуляторов центральной нервной системы при спортивном беге». Библиографическая запись показывает, что работа была опубликована и в журнале «Фармакология и токсикология», и в издании «Военно-морской врач».

Последняя деталь особенно важна.

Перед нами уже не только абстрактная фармакология.

Статья о влиянии стимулятора на работоспособность оказывается в профессиональном поле военно-морской медицины.

Это еще не доказательство массового снабжения флота.

Но это прямое доказательство военно-медицинского интереса.

Что именно изучала советская наука
Сама постановка проблемы показывает достаточно современную для эпохи логику.

Фенамин рассматривался не изолированно, а вместе с другими средствами, которые могли влиять на состояние центральной нервной системы и физическую работоспособность.

Это важно потому, что советская исследовательская программа, по крайней мере в опубликованной части, не выглядит как попытка любой ценой внедрить одну конкретную таблетку.

Вопрос был шире:

какие средства способны влиять на утомление и работоспособность и каковы различия между ними?

В научном отношении это сильнее, чем заранее выбранная идея «нам нужен свой Pervitin».

В военно-мобилизационном отношении — медленнее.

Пока ученый сравнивает несколько подходов, армия может уже нуждаться в готовой инструкции.

6 апреля 1944 года
Следующий источник принципиально другого типа.

В цифровом фонде Библиотеки имени Некрасова сохранился номер «Красной звезды» №82 от 6 апреля 1944 года.

Именно к этому номеру вторичная историческая литература относит публичное выступление главного гигиениста Красной армии Ф. Г. Кроткова о применении фенамина в боевой обстановке. В позднейшем воспроизведении текста Кротков сообщал, что исследования проводились с начала Великой Отечественной войны по заданию Главного военно-санитарного управления, причем называл авиацию, артиллерию, бронетанковые войска и пехоту.

Для окончательного научного издания здесь требуется источниковедческая оговорка.

Сам номер газеты надежно идентифицирован и оцифрован. Но дословную цитату Кроткова и все конкретные заявленные результаты испытаний перед публикацией книги следует сверить непосредственно со сканом соответствующей страницы оригинального номера, а не только с современным воспроизведением.

Это особенно важно, потому что позднейшие пересказы включают очень конкретные утверждения о продолжительности действия и практике приема. Для нашей основной гипотезы они не нужны.

Нам достаточно более надежного исторического ядра:

к 1944 году советская военная медицина открыто обсуждала фенамин как средство борьбы с утомлением и связывала исследования с несколькими родами войск.

Авиация
Почему авиация оказалась среди первых очевидных областей применения, понятно.

Летчик должен сохранять внимание, координацию и способность принимать решения в течение всего задания. Машина не предоставляет возможности просто остановиться и поспать.

В советском случае особенно важно не смешивать два утверждения:

«фенамин исследовался применительно к авиации»

и

«фенамин массово выдавался советским летчикам».

Первое поддерживается сообщением Кроткова в его современном воспроизведении. Для второго пока необходимы значительно более сильные доказательства: инструкции, ведомости снабжения, нормы комплектования или массовая серия первичных свидетельств.

На текущем уровне источниковой базы книга должна придерживаться именно этой границы.

Бронетанковые войска и автомобильные колонны
Особенно интересен советский интерес к работе водителей и экипажей.

Поздние воспроизведения выступления Кроткова связывают испытания с ночными маршами танковых частей и автомобильных колонн. Это полностью соответствует военно-физиологической логике, которую мы уже обнаружили независимо на германском, британском и американском материале: двигатель способен продолжать работу тогда, когда оператор начинает засыпать.

Но здесь опять необходимо разделять правдоподобие механизма и масштаб практики.

Что фенамин мог интересовать военную медицину применительно к ночному вождению — хорошо согласуется с источниками.

Сколько именно танковых и автомобильных частей его реально получало, начиная с какого года и в каком количестве, — отдельный архивный вопрос.

И именно для него пока не хватает эквивалента германского дела RH 12-23/1884 со статистикой поставок.

Артиллерия
Упоминание артиллерии также закономерно.

Военная ценность стимулятора здесь должна была быть связана не столько с тяжелой физической работой самого орудийного расчета, сколько с функциями, требующими устойчивого внимания: наблюдением, управлением огнем, связью и длительной ночной работой командных пунктов.

Кротков относил артиллерию к сферам, где препарат уже испытывался.

Это важный признак зрелости мысли.

Военная медицина рассматривала утомление не только как проблему мышц.

Она начинала рассматривать его как проблему оператора сложной военной функции.

Пехота
Пехота также фигурирует среди областей испытаний.

Однако именно здесь необходимо максимальное осторожное отношение к выводам.

Пехотная усталость — комплексное явление.

Человек может одновременно страдать от недосыпания, длительной физической нагрузки, холода, недостатка пищи, обезвоживания, ранений и психологического напряжения.

Стимулятор способен уменьшить сонливость.

Он не устраняет физическое повреждение или энергетический дефицит.

Поэтому положительное субъективное впечатление бойца еще не доказывает общего повышения его боевой эффективности.

Советский материал здесь следует анализировать по тем же строгим критериям, которые мы применяли к германским и союзническим источникам.

Военно-медицинский интерес доказан. Массовость — нет
Это центральное источниковедческое положение приложения.

К 1943–1944 годам мы имеем несколько независимых признаков реального советского интереса к фенамину.

Официальная библиография фиксирует фармакологические исследования препарата. Одна из работ непосредственно связана с вопросом физической работоспособности и появляется в том числе в издании «Военно-морской врач». Центральная военная газета в апреле 1944 года публикует материал, который позднейшая литература связывает с сообщением главного гигиениста Красной армии о боевых исследованиях фенамина.

Но совершенно другой вопрос — существовала ли в СССР система, подобная германской весной 1940-го или американской в 1943-м.

На нынешнем уровне источниковой базы мы не располагаем сопоставимой надежной статистикой многомиллионных армейских поставок фенамина, довоенным нормативным комплексом массового снабжения или доказательством стандартизированного распределения по всей Красной армии.

Следовательно, нельзя заменять один миф другим.

Неверно:

«В СССР стимуляторов вообще не было».

Но столь же бездоказательно:

«Красная армия широко употребляла фенамин, просто об этом забыли».

Исторически обоснованная позиция находится между ними.

Четыре уровня доказанности
Утверждение Оценка источников
Фенамин существовал в советской фармакологии во время войны Доказано опубликованной библиографией 1943 года
Фенамин исследовался применительно к работоспособности Доказано публикациями 1943 года
Военная медицина изучала его применение в различных родах войск Хорошо подтверждается, особенно материалом Кроткова 1944 года, но точные формулировки следует сверить с оригинальной газетной страницей
Красная армия имела к 1941 году массовую стандартизированную систему снабжения фенамином Не доказано имеющимися у нас источниками
СССР располагал запасами и практикой, сопоставимыми с германскими десятками миллионов таблеток 1940 года Не доказано
Фенамин заметно повлиял на исход конкретной крупной операции Красной армии Не доказано
Именно такое ранжирование должно использоваться в основном тексте книги.

Почему это усиливает, а не ослабляет контрфактическую гипотезу
На первый взгляд отсутствие доказательства массового снабжения — проблема.

На самом деле для второй части книги это делает сценарий интереснее.

Если бы Красная армия уже массово применяла фенамин в 1941 году, никакой альтернативной истории не потребовалось бы.

Если бы Советский Союз вообще не знал соответствующего класса препаратов, альтернативе пришлось бы вводить технологию из будущего.

Но действительная картина находится точно посередине.

Фармакологическая возможность существовала. Система еще не была построена.

Вот идеальная историческая точка для ограниченного контрфактического вмешательства.

Не изобрести вещество.

Не изменить химию.

А ускорить институционализацию знания.

Главный советский вопрос
Поэтому вопрос о фенамине следует формулировать не так:

«Почему СССР не имел собственного Pervitin?»

А так:

«Почему известная советской фармакологии возможность управления бодрствованием не была до июня 1941 года превращена в хорошо документированную, стандартизированную военно-медицинскую систему?»

Ответ на этот вопрос уже невозможно искать только в лаборатории.

Он находится в промышленности.

Снабжении.

Доктрине.

Приоритетах.

Организации военной медицины.

И во времени.

Потому что между статьей 1943 года и мобилизационным запасом июня 1941 года лежат не два года календаря.

Между ними лежит катастрофа начала войны.

Приложение 6. Военно-физиологические последствия депривации сна
В популярном изложении лишение сна часто описывают слишком просто.

После определенного количества часов человек якобы «теряет столько-то процентов эффективности».

После следующего рубежа — «становится эквивалентен пьяному».

Еще позднее — практически перестает функционировать.

Такая схема удобна.

Физиология сложнее.

Не существует единственного момента, после которого все человеческие функции одновременно рушатся.

Разные когнитивные системы страдают неодинаково.

Люди отличаются по чувствительности к недосыпанию.

Большое значение имеет время суток, предшествующий сон, характер задачи, мотивация, физическая нагрузка и накопленная усталость. Исследования показывают устойчивые индивидуальные различия в уязвимости к лишению сна.

Для военной истории гораздо важнее другой вопрос:

какие именно функции начинают становиться ненадежными и что это означает для конкретной военной специальности?

Депривация и ограничение сна — не одно и то же
Следует различать два основных режима.

Полная депривация сна — длительное непрерывное бодрствование.

Ограничение сна — человек спит, но систематически меньше, чем требуется для полного восстановления.

В войне распространены оба.

Штаб может работать всю ночь после внезапного кризиса — это первый случай.

Водитель может несколько суток подряд получать слишком короткий сон — второй.

Они создают разные профили нагрузки, но оба способны приводить к накоплению функциональных нарушений. Экспериментальные исследования хронического ограничения сна показывают постепенное увеличение провалов внимания от дня к дню, а метаанализы подтверждают влияние недосыпания прежде всего на устойчивое внимание и исполнительные функции.

Это особенно важно для военной системы.

Не обязательно не спать двое суток подряд, чтобы начать работать хуже.

Можно спать понемногу несколько ночей — и постепенно накопить проблему.

Что происходит после одной плохой ночи
Даже здесь нельзя применять слишком жесткую формулу.

Метаанализ 44 исследований одной ночи ограниченного сна показал надежное увеличение субъективной сонливости и ухудшение устойчивого внимания: реакции становились медленнее, количество провалов внимания увеличивалось. Но по ряду других когнитивных показателей после одной единственной ночи эффект был менее устойчивым или статистически неубедительным.

Это полезная поправка к драматическим рассказам о недосыпании.

Одна короткая ночь не превращает человека во всех отношениях в недееспособного.

Он способен разговаривать.

Рассуждать.

Иногда хорошо выполнять сложную и интересную задачу.

Но начинает возрастать вероятность того, что в определенный момент внимание провалится.

И для войны именно вероятность редкой ошибки может оказаться важнее среднего уровня производительности.

Внимание: первая линия разрушения
Наиболее воспроизводимый эффект лишения сна связан с устойчивым вниманием.

В исследованиях с психомоторным тестом бдительности человек после недосыпания не обязательно постоянно реагирует очень медленно. Значительная часть реакций может оставаться относительно нормальной.

Изменяется распределение.

Появляется больше редких, но длинных задержек.

Возрастает вариативность.

Человек несколько раз отвечает нормально, затем внезапно пропускает сигнал.

Это принципиально важнее простой фразы:

«реакция замедляется».

Настоящая проблема —

реакция становится ненадежной.

Военная система очень плохо переносит такую ненадежность.

Водитель
Для водителя это почти идеальный механизм аварии.

Он не должен ошибаться каждую минуту.

Достаточно одного провала.

Тысячу раз удержать машину на дороге.

На тысяча первый не заметить поворот.

Или поздно увидеть остановившуюся колонну.

Или на короткое время потерять контроль.

Поэтому задача длительного монотонного вождения чрезвычайно чувствительна к недосыпанию именно через ухудшение устойчивого внимания и рост вариативности реакции. Современные исследования прямо используют вождение как пример деятельности, для которой нарушения внимания после одной ночи ограниченного сна имеют практическое значение.

Именно поэтому водитель снова и снова появляется в истории Pervitin, Benzedrine и фенамина.

Не случайно.

Физиология делает его одной из самых очевидных точек приложения.

Наблюдатель
Еще более чистая ситуация — наблюдение.

Пост ПВО.

Радар.

Разведывательный пункт.

Ночной дозор.

Человек может часами видеть практически одно и то же.

Большая часть времени не происходит ничего.

А затем появляется единственный сигнал, который нельзя пропустить.

Так называемый time-on-task effect — ухудшение бдительности по мере продолжения монотонной задачи — усиливается при лишении сна. Возрастает вариативность времени реакции и вероятность провалов внимания.

Поэтому для наблюдателя опасна не только сильная сонливость, которую он сам замечает.

Опасно состояние, когда он считает себя бодрствующим, но его внимание уже нестабильно.

Реакция
Скорость реакции также страдает.

Систематические обзоры sustained military operations отмечают нарушения реакции, бдительности и рабочей памяти уже по мере развития продолжительной нагрузки, хотя конкретная скорость ухудшения сильно зависит от условий и исследования.

Для войны это означает, что лишение сна особенно опасно там, где между сигналом и действием существует очень короткое окно.

Пилот.

Механик-водитель танка.

Расчет ПВО.

Часовой.

Оператор сложной системы.

Человек может прекрасно знать правильное действие.

Проблема заключается не в знаниях.

Он начинает выполнять его позже или нестабильнее.

Рабочая память
Рабочая память — система, позволяющая удерживать небольшое количество актуальной информации непосредственно во время выполнения задачи.

Для военного это может быть последовательность команд.

Координаты.

Позывной.

Недавнее донесение.

Направление движения соседнего подразделения.

Порядок действий.

Систематические исследования длительных военных нагрузок относят рабочую память к функциям, чувствительным к утомлению, недосыпанию и многокомпонентному стрессу.

Проблема рабочей памяти незаметна внешне.

Человек не обязательно выглядит сонным.

Он просто начинает чаще забывать промежуточное звено.

Для штабной и связной работы этого достаточно.

Память вообще
Нужно быть осторожным с формулой «недосыпание разрушает память».

Разные типы памяти страдают неодинаково, и результаты зависят от характера эксперимента.

Но метаанализ исследований ограничения сна показывает статистически значимое ухудшение в том числе долгосрочной памяти, одновременно с более выраженными изменениями устойчивого внимания и исполнительных функций.

Для военной деятельности особенно опасна комбинация:

внимание нестабильно;

часть новой информации кодируется хуже;

рабочая память перегружена;

а человек вынужден непрерывно обновлять картину обстановки.

Так возникает штабная ошибка без всякой драматической потери сознания.

Решение стандартной задачи и решение новой задачи
Это одно из наиболее интересных открытий исследований сна.

Сильно мотивированный человек иногда способен сравнительно долго поддерживать выполнение знакомой структурированной задачи.

Проблемы резко увеличиваются, когда обстановка меняется.

Нужно заметить неожиданность.

Отказаться от старого плана.

Придумать новый.

Игнорировать отвлекающие сигналы.

Сопоставить противоречивые данные.

Эффективно сообщить решение другим людям.

Классический обзор Харрисон и Хорна показал, что лишение сна особенно опасно именно для принятия решений, включающего неожиданное событие, необходимость инновации, пересмотр плана, конкурирующие отвлекающие факторы и эффективную коммуникацию.

Это почти точное описание работы штаба в первые дни большой войны.

Почему командир особенно уязвим
Обычная задача командира редко напоминает простой тест реакции.

У него нет красной лампочки и одной кнопки.

Есть неполная картина.

Противоречивые сведения.

Давление времени.

Действия противника.

Риск.

Предыдущий план, который, возможно, уже устарел.

И необходимость решить, продолжать ли его выполнение.

Именно такие задачи оказываются особенно чувствительны к недосыпанию. Исследования показывают, что потеря сна ухудшает способность гибко менять решение при изменении условий и обновлять поведение на основании новой обратной связи.

Следовательно, утомленный командир опасен не только тем, что думает медленнее.

Он может слишком долго продолжать думать по-старому.

Для войны это иногда гораздо хуже.

Персеверация
Это явление заслуживает отдельного внимания.

Когда план перестал соответствовать ситуации, человек должен признать ошибку и перестроиться.

Но недосыпание способно ухудшать когнитивную гибкость.

Тогда появляется склонность продолжать уже выбранную линию поведения, даже если новая информация требует ее изменения.

На штабной карте это может выглядеть так.

Командование считает, что главный удар противника идет здесь.

Поступают новые сведения.

Отдельно каждое еще не является окончательным доказательством.

Нужно увидеть структуру.

Отказаться от первоначальной гипотезы.

Переместить резерв.

Уставший мозг может продолжать защищать прежнюю картину дольше, чем следует.

В этот момент сон превращается в оперативный фактор.

Связь и речь
Эффективное принятие решения включает не только мысль, но и передачу мысли.

Харрисон и Хорн специально относили эффективную коммуникацию к областям, которые ухудшаются при недосыпании в сложной кризисной среде.

Для военного штаба это означает двойной риск.

Офицер может правильно понять обстановку, но плохо сформулировать распоряжение.

Или неправильно интерпретировать чужое.

Или не заметить, что собеседник понял его иначе.

Чем сложнее приказ, тем опаснее эта деградация.

Таким образом, усталость может создавать ошибки не только в решении, но и между решением и исполнением.

Не все функции падают одинаково
Это нужно подчеркнуть еще раз.

Современные исследования не поддерживают простую модель тотального равномерного ухудшения.

После одной ночи частичного ограничения сна устойчивое внимание страдает надежнее, чем некоторые другие когнитивные показатели. В отдельных сложных задачах высокая мотивация и интерес способны временно компенсировать часть нарушений.

Именно поэтому сонный командир иногда способен провести блестящее совещание.

А потом через десять минут сделать элементарную ошибку.

Проблема не обязательно проявляется как постоянная тупость.

Она проявляется как нестабильность производительности.

Это один из ключевых выводов современной науки сна.

Индивидуальные различия
Некоторые люди действительно переносят лишение сна лучше других.

Исследования повторных эпизодов депривации и ограничения сна обнаруживают устойчивые индивидуальные различия в том, насколько быстро снижаются внимание и когнитивная работоспособность. Причем субъективная сонливость, объективное качество выполнения задач и эмоциональная реакция не всегда меняются параллельно.

Для военной медицины это означает, что универсальная норма вида

«любой человек после такого-то количества часов обязательно имеет такую-то эффективность»

научно груба.

Один военнослужащий окажется значительно более устойчив.

Другой начнет совершать ошибки раньше.

Следовательно, система должна управлять риском, а не считать часы единственным диагностическим критерием.

Циркадный фактор
Важно не только сколько человек не спал.

Важно когда он не спит.

Физиологическое давление сна зависит от взаимодействия накопленной потребности в сне и циркадного ритма. Поэтому один и тот же период непрерывной работы может переноситься различно в зависимости от времени суток. Обзоры бдительности при депривации сна прямо связывают вероятность провалов внимания и колебания производительности с сочетанием этих двух процессов.

Для войны это имеет очевидное следствие.

Четыре часа утра и четыре часа дня физиологически не эквивалентны.

Именно поэтому ночной водитель, наблюдатель или штабной дежурный представляет особую группу риска.

Накопление долга
Пожалуй, наиболее опасный режим — не одна бессонная ночь, а хронический дефицит.

Если человек регулярно получает меньше сна, чем необходимо, нарушения внимания способны нарастать в течение нескольких суток. В лабораторных исследованиях хронического ограничения сна количество провалов внимания росло последовательно от дня к дню.

Это разрушает популярную идею:

«Сегодня поспим четыре часа, завтра привыкнем».

Субъективно человек действительно может начать воспринимать такой режим как обычный.

Но объективная работоспособность не обязательно адаптируется вместе с самоощущением.

Для армии это особенно опасно.

Личный состав может перестать жаловаться именно тогда, когда физиологический долг продолжает расти.

Военная операция добавляет другие стрессоры
Лабораторная депривация сна — еще не война.

В бою сон теряется одновременно с другими ресурсами.

Недостаток пищи.

Длительная физическая нагрузка.

Жара или холод.

Психологический стресс.

Обезвоживание.

Неопределенность.

Современные военные исследования sustained operations показывают, что при сочетании таких факторов ухудшаются бдительность, время реакции, память и рассуждение. В симуляциях боевой нагрузки у хорошо подготовленных людей также фиксировалось заметное падение ряда когнитивных функций, даже когда некоторые показатели физической деятельности или меткости могли сохраняться лучше.

Поэтому невозможно взять лабораторный эффект «суток без сна» и напрямую перенести его на советского танкиста июня 1941 года.

У танкиста одновременно есть еще десяток нагрузок.

Это делает историческую реконструкцию сложнее.

Но не делает сон менее важным.

Почему физическая способность может пережить когнитивную
Человек способен продолжать идти, когда уже начинает плохо принимать решения.

Это чрезвычайно важное военное обстоятельство.

Мышцы еще работают.

Солдат физически способен двигаться.

Командир способен говорить.

Водитель способен держать руль.

Но внимание и качество обработки информации уже становятся менее надежными.

Обзор военных последствий депривации сна отмечает ухудшение настроения, мотивации, внимания, бдительности, кратковременной памяти, выполнения рутинных задач и физической производительности по мере накопления долга сна.

Следовательно, внешний вид человека может отставать от деградации его функции.

Он еще не падает.

Но уже начинает ошибаться.

Именно этот период наиболее опасен.

Не «человек выключается», а «человек становится непредсказуемым»
Это, пожалуй, главный физиологический вывод для всей книги.

Самая страшная стадия недосыпания начинается не тогда, когда человек наконец заснул.

Спящего легко распознать.

Проблема возникает раньше.

Когда он еще работает.

Но работает нестабильно.

Большинство действий нормальны.

Потом провал.

Снова нормальные действия.

Потом ошибка.

Исследования устойчивого внимания описывают это как увеличение вариативности реакции и учащение кратких провалов внимания.

Для сложной военной системы такая непредсказуемость хуже равномерного снижения производительности.

Если оператор всегда работает на 20 процентов медленнее, это можно учитывать.

Если он девяносто девять раз работает нормально, а на сотый внезапно пропускает критический сигнал, риск значительно труднее управляем.

Военное отображение физиологии
Военная функция Особенно уязвимая способность Возможное последствие недосыпания
Водитель устойчивое внимание, реакция позднее торможение, пропуск препятствия, ошибка маршрута
Механик-водитель танка внимание, реакция, пространственная оценка маршевая авария, неправильный маневр
Летчик внимание, реакция, рабочая память, исполнительный контроль навигационная или пилотажная ошибка
Наблюдатель, ПВО, часовой длительная бдительность пропуск краткого сигнала или цели
Радист, связист внимание и рабочая память ошибка приема, передачи или регистрации сообщения
Штабной офицер рабочая память, когнитивная гибкость, коммуникация неверное сопоставление донесений, задержка пересмотра плана
Командир принятие решений при неопределенности чрезмерная приверженность прежнему решению, неправильная оценка риска
Разведчик бдительность и контроль внимания пропуск перемещения противника или демаскирующая ошибка
Сопоставление основано на данных исследований бдительности, принятия решений и sustained military operations.

Почему «24 часа без сна» не являются магической границей
В историческом тексте очень соблазнительно использовать красивую фразу:

«После суток без сна человек уже не способен нормально воевать».

Она слишком категорична.

Двадцать четыре часа — удобная единица времени, но не физиологический рубильник.

Ухудшение начинается раньше.

Его величина зависит от задачи и человека.

Некоторые функции еще могут сохраняться.

Другие уже становятся ненадежными.

Поэтому правильная формулировка для книги:

«после продолжительного бодрствования возрастает вероятность ошибок, особенно в устойчивом внимании, реакции и сложном адаптивном принятии решений; степень нарушения индивидуальна и зависит от времени суток и предыдущего сна».

Это менее эффектно.

Но научно сильнее.

Что тогда дает психостимулятор
Для приложения достаточно одной оговорки.

Средство поддержания бодрствования может уменьшить отдельные проявления сонливости и временно поддержать некоторые функции.

Но из этого нельзя вывести:

«препарат возвращает человека в состояние полностью отдохнувшего».

Именно поэтому вся наша книга постепенно пришла от концепции стимулятора к концепции управления усталостью.

Современная военная литература рассматривает фармакологические контрмеры как временные инструменты внутри более широкой системы сна и восстановления, а не как способ отменить необходимость сна.

Главный военно-физиологический вывод
Усталость опасна не потому, что солдату неприятно хотеть спать.

Сонливость — только субъективная часть проблемы.

Военный риск появляется тогда, когда снижается надежность оператора:

он позже реагирует;

чаще пропускает сигнал;

хуже удерживает новую информацию;

сложнее меняет план;

менее устойчив к отвлекающим факторам;

хуже работает с неожиданным изменением обстановки.

Именно поэтому проблема сна особенно значима для механизированной войны.

До появления сложных технических систем физическое истощение человека часто останавливало деятельность целиком.

В современной войне человек способен продолжать находиться на рабочем месте еще долго после того, как качество его работы стало нестабильным.

Танк едет.

Радиостанция работает.

Самолет исправен.

Карта лежит на столе.

Приказы продолжают выходить.

Но внутри системы постепенно ухудшается единственный элемент, который нельзя заменить сталью:

способность человека надежно замечать, понимать и решать.

Вот почему сон должен рассматриваться не как комфорт военнослужащего, а как компонент боевой готовности.

И именно поэтому психостимуляторы могли представлять военную ценность.

Не потому, что превращали человека в сверхсолдата.

А потому, что война XX века впервые массово создала ситуации, в которых несколько часов сохраненного внимания стали стоить почти столько же, сколько несколько часов сохраненной работы машины.

***

Приложение 7. Сравнительная таблица практик применения стимуляторов во Второй мировой войне
Сравнивать военные психостимуляторы только по количеству произведенных или поставленных таблеток неправильно.

Действительно значимы как минимум пять параметров:

какое вещество использовалось;

насколько оно было институционализировано;

кому оно предназначалось;

как осуществлялся контроль;

что именно позволяют доказать сохранившиеся источники.

По этим критериям Германия, Великобритания, США, Япония и СССР представляют пять различных моделей.

Государство Основной стимулятор Период военно-институционального применения Основные предполагаемые получатели и задачи Характер системы Масштаб и качество доказательств Главный исторический вывод
Германия Pervitin — метамфетамин; также другие стимулирующие средства Военные испытания с 1938–1939 гг.; официальная армейская инструкция — апрель 1940 г. Моторизованные части, водители, экипажи, военнослужащие при длительной работе; применение также в авиации и ВМФ Быстрое внедрение, пик массового снабжения, затем усиление медицинского контроля Очень высокая документированность институциональной системы. Bundesarchiv хранит инструкции, испытания, войсковые отчеты и статистику поставок Pervitin и Isophen за апрель–декабрь 1940 г. Форсаж: препарат стал средством временного поддержания темпа уже существующей высокомобильной системы
Великобритания Benzedrine — амфетамин RAF: от запрета в сентябре 1939 г. к осторожному разрешению в ноябре 1942 г.; флот и армия также применяли амфетамин Прежде всего авиаэкипажи при длинных операциях; флот — длительные боевые действия и выживание на море; отдельные сухопутные задачи Более медленная институционализация, медицинская селекция, выраженная осторожность Хорошая документированность. Политика RAF прослеживается от полного запрета до разрешения после исследований; Royal Navy также сформировал собственную ограничительную практику. Селекция: не сделать нормального военнослужащего лучше, а не позволить утомленному специалисту слишком быстро потерять функцию
США Benzedrine — амфетамин Крупные закупки с 1942 г.; централизованное распределение по множеству театров в 1943 г. Авиация, сухопутные силы, флот, морская пехота; длительные операции и периоды вынужденного недосыпания Сильная научная база плюс особенно мощное промышленное и логистическое масштабирование Хорошо документированы исследования и централизованная военная логистика. Материалы находятся в фондах Surgeon General, Army Air Forces, Office of the Secretary of War и OSRD. Масштабирование: психостимулятор становится стандартно распределяемым ресурсом глобальной армии
Япония Hiropon/Philopon — метамфетамин Военное применение в 1940-е гг. Военная авиация, связь и другие категории военнослужащих, для которых требовалось длительное бодрствование; также мобилизационный труд Военное использование соединялось с более широким промышленным распространением; после 1945 г. препарат вышел в гражданское общество Сам факт военного использования хорошо подтверждается, но количественная структура военного снабжения документирована значительно хуже германской. Послевоенная связь военного производства с массовой проблемой стимуляторов хорошо прослеживается в японских источниках и исследованиях. Военно-социальное наследие: чрезвычайное средство пережило войну и стало крупной послевоенной проблемой
СССР Фенамин — амфетамин; исследовались также другие стимулирующие средства Научные и военно-медицинские исследования надежно фиксируются в 1942–1944 гг.; для довоенной массовой армейской системы доказательств нет В опубликованных материалах фигурируют длительное бодрствование, физическая работоспособность; позднейшие свидетельства связывают исследования с авиацией, бронетанковыми войсками, артиллерией и пехотой Научная и военно-медицинская работа существовала, но сопоставимая с германской 1940 г. система массового снабжения пока не доказана Советская библиография фиксирует как сравнительные испытания стимуляторов, так и специальную работу 1944 г. «Бензедрин (фенамин) как средство повышения работоспособности при длительном бодрствовании». Несостоявшаяся институционализация: необходимые научные элементы существовали, но к июню 1941 г. не были сведены в доказанную массовую систему
Что таблица позволяет утверждать
Первое.

Военные психостимуляторы не были специфически германским явлением.

Германия оказалась ранним и особенно хорошо документированным примером массовой военно-медицинской институционализации, но британские и американские вооруженные силы пришли к собственной практике амфетаминового поддержания бодрствования. RAF прошли путь от запрета до разрешения после многолетней оценки, а американская система быстро превратила Benzedrine в объект централизованной логистики.

Второе.

Один и тот же класс веществ мог обслуживать разные военные доктрины.

Для Германии 1940 года особенно важным был непрерывный темп моторизованных операций.

Для RAF — функциональность авиаэкипажа в длительном полете.

Для США — возможность иметь стандартизированный резерв бодрствования в глобальной армии.

Для Японии военное стимулирование оказалось тесно связано с мобилизационной экономикой и тяжелым послевоенным наследием.

Третье.

Масштаб поставок не является мерой боевого эффекта.

Германские архивы позволяют установить существование централизованной статистики Pervitin и Isophen и большого пика снабжения в 1940 году, но количество переданных таблеток само по себе не сообщает, сколько было фактически употреблено, кем, в какой момент и с каким результатом.

То же относится к Великобритании и США.

Поступление препарата на склад доказывает военно-логистическую доступность.

Не причинную роль в победе.

Четвертое.

СССР занимает особое место.

Источники уже не позволяют поддерживать формулу:

«у Красной армии не было амфетаминовой фармакологии».

Фенамин существовал и исследовался. В 1943 году советская библиография фиксирует испытание фенамина вместе с другими стимуляторами, а в 1944-м — специальную большую работу о Benzedrine/фенамине при длительном бодрствовании.

Но пока столь же необоснованна противоположная формула:

«Красная армия имела массовую скрытую систему фенамина».

Доказательств для нее недостаточно.

Именно поэтому советский контрфактический сценарий строится не вокруг изобретения неизвестного вещества.

Он строится вокруг более раннего превращения существующего знания в организационную систему.

Приложение 8. Методика построения контрфактических сценариев
Контрфактическая история необходима историческому причинному анализу и одновременно чрезвычайно легко превращается в литературу.

Любое утверждение:

«Фактор X был причиной события Y»

неявно содержит второй вопрос:

«Что произошло бы с Y, если бы X отсутствовал или изменился?»

В современной методологии исторической причинности контрфактическое рассуждение рассматривается именно как инструмент проверки причинных зависимостей, а не как произвольное сочинение альтернативного мира.

Для этой книги применялась следующая система ограничений.

1. Правило минимальной переписи истории
Главное правило можно сформулировать так:

изменять следует как можно меньше.

В методологической литературе оно обычно называется minimal-rewrite rule. Его смысл — начинать с реального мира и не переписывать длинные участки предшествующей истории только для того, чтобы сделать желаемый результат возможным.

Поэтому наш СССР не получает:

современные препараты;

послевоенные технологии;

идеальную связь;

новое поколение танков;

другую политическую систему;

безошибочный Генеральный штаб;

предварительное знание точной даты и замысла германского нападения.

Меняется только один комплекс переменных:

более раннее институциональное признание боевой усталости и ограниченная система управления бодрствованием.

Все остальные недостатки 1940–1941 годов первоначально сохраняются.

2. Точка развилки должна иметь исторического предшественника
Контрфактическое решение сильнее, если его предпосылки существовали в реальной истории.

Поэтому точкой развилки выбрана не условная фантазия:

«Сталин внезапно заинтересовался амфетаминами».

Выбрана Финская война и последовавший за ней реальный период анализа опыта Красной армии.

Такое вмешательство требует значительно меньшей переписи истории.

К тому же советская военная медицина позднее действительно занималась фенамином и длительным бодрствованием. Работа 1944 года прямо посвящена повышению работоспособности при длительном бодрствовании.

То есть мы переносим реальную область исследования назад.

Не создаем новую с нуля.

3. Технологическая допустимость
В сценарий нельзя вводить технологию, которой участники эпохи принципиально не могли располагать.

Для этой книги запрещены:

послевоенные стимуляторы;

современные биомаркеры усталости;

цифровые системы мониторинга;

современные знания о нейрофизиологии;

препараты и способы управления сном, отсутствовавшие в фармакологии рассматриваемого периода.

Разрешены только:

доступный советской фармакологии фенамин;

кофеин и другие реальные средства эпохи;

обычные медицинские наблюдения;

организация смен;

учет;

приказы;

создание запасов;

обучение медицинского персонала.

Это одно из важнейших ограничений сценария.

4. Институциональная допустимость
Недостаточно спросить:

«Могли ли советские химики знать такое вещество?»

Необходимо спросить:

«Существовали ли учреждения, которые могли провести исследование, принять решение, произвести препарат и распределить его?»

Довоенное Санитарное управление Красной армии реально существовало; его документы за период до 1941 года находятся в РГВА, фонд 34, а путеводитель прямо отмечает, что документы управления с 1941 года хранятся в ЦАМО.

Следовательно, контрфактическая программа может использовать:

военную медицину;

существующие научные институты;

фармацевтическую промышленность;

систему медицинского снабжения;

военные округа.

Она не требует создания совершенно нового государства внутри государства.

5. Необходим лаг времени
Решение не начинает действовать в момент подписания.

Между постановлением и боевой способностью существуют этапы:

исследование;

стандартизация;

серийный выпуск;

упаковка;

создание нормативов;

обучение врачей;

формирование запасов;

доставка в округа;

войсковые испытания.

Поэтому точка развилки после 22 июня 1941 года слишком поздняя.

Весна 1940-го значительно правдоподобнее.

Она оставляет примерно год для институциональной подготовки.

6. Причинная цепь должна быть расписана полностью
Самая частая ошибка в истории стимуляторов выглядит так:

препарат ; победа.

Между этими понятиями отсутствует почти вся причинная цепочка.

Для книги используется более строгая модель:

препарат
; уменьшение сонливости
; сохранение определенной функции
; более надежное выполнение конкретной задачи
; результат подразделения
; оперативное следствие
; возможное стратегическое следствие.

Каждый переход требует отдельного обоснования.

Например:

фенамин помогает водителю не заснуть;

водитель действительно проходит дополнительный участок;

грузовик не ломается;

дорога остается открыта;

груз существует;

подразделение еще находится там, куда он следует;

поставка прибывает достаточно рано, чтобы иметь значение.

Только после этого можно говорить об оперативном эффекте.

Если любое звено отсутствует, дальнейшая цепь прекращается.

7. Принцип узкого места
Дополнительное бодрствование ценно только тогда, когда именно бодрствование является текущим ограничителем.

Если танк неисправен — эффект близок к нулю.

Если мост уничтожен — бодрый водитель не проходит реку.

Если связь оборвана — бодрствующий штаб не получает отсутствующую информацию.

Если самолет уничтожен на земле — бодрый летчик не совершает вылет.

Следовательно, главный вопрос каждого эпизода:

«Что именно сейчас ограничивает результат?»

Человек?

Машина?

Информация?

Топливо?

Дорога?

Приказ?

Если ответ не «человеческая сонливость или снижение внимания», фармакологический контрфакт должен быть минимальным или нулевым.

8. Разделение уровней причинности
В книге используются четыре уровня.

Физиологический: человек дольше сохраняет бодрствование или отдельную функцию.

Тактический: экипаж, расчет, группа или автомобиль выполняют задачу надежнее.

Оперативный: изменяется темп соединения, снабжения, выхода из окружения или преследования.

Стратегический: меняется результат кампании или продолжительность войны.

Переход от каждого уровня к следующему становится все менее надежным.

Поэтому утверждение

«водитель мог пройти дальше ночью»

значительно сильнее, чем

«армия могла раньше занять город».

А утверждение

«армия могла раньше занять город»

значительно сильнее, чем

«Германия капитулировала бы на месяц раньше».

9. Неопределенность должна расти вместе с дистанцией от развилки
Чем дальше альтернативная линия удаляется от 1940 года, тем больше новых событий начинают зависеть друг от друга.

Методология контрфактического анализа именно поэтому требует ясности исходного изменения и осторожности с длинными цепями последствий. Современная литература также подчеркивает модельную зависимость и необходимость явного описания альтернативного состояния, с которым сравнивается реальная история.

В практическом виде это означает:

1941 год — можно обсуждать конкретные механизмы сравнительно подробно;

1942–1943 годы — преимущественно вероятностно;

1944–1945 годы — диапазонами;

альтернативную точную дату капитуляции Германии — не назначать.

10. Обязателен негативный контрфакт
Любая альтернативная технология может не только помогать.

Она может создавать новые проблемы.

Для системы стимуляторов это:

злоупотребление;

нарушение восстановления;

побочные реакции;

ошибочная уверенность;

давление командиров;

увеличение плановой нагрузки;

перенос препарата на задачи, где он бесполезен;

попытка компенсировать организационные дефекты фармакологией.

Поэтому сценарий должен содержать не только:

«что выигрываем?»

Но и:

«какую новую уязвимость создаем?»

Без этого контрфакт систематически будет завышать положительный эффект.

11. Правило неизменного противника
Германия в сценарии не обязана пассивно принимать советское преимущество.

Если советские действия меняются достаточно заметно, противник способен адаптироваться.

Но вводить германскую реакцию нужно только после того, как альтернативное изменение становится наблюдаемым на оперативном уровне.

До этого момента нельзя заранее переписывать немецкие решения.

Иначе модель начинает бесконтрольно разветвляться.

12. Три сценария вместо одного
Поэтому книга использует три уровня.

Консервативный
Препарат существует в ограниченном военном снабжении.

Организационная культура почти не меняется.

Эффект — локальный.

Системный
Создается специальная военно-медицинская программа, приоритетные категории, контроль, запасы и правила восстановления.

Эффект — накопление небольших преимуществ.

Максимальный исторически допустимый
Проблема сна и утомления входит в военное планирование шире.

Создаются смены, нормы отдыха, резерв водителей, процедуры круглосуточной штабной работы.

При этом сохраняются реальные технологические и организационные ограничения СССР.

Важно:

максимальный сценарий не означает максимального употребления стимулятора.

Наоборот.

Наиболее зрелая система может использовать препарат реже, потому что лучше организует сон.

13. Сценарии должны иметь условия остановки
Контрфактическое преимущество прекращается, когда меняется узкое место.

Пример:

водитель поддерживает бодрствование и проходит дополнительные двадцать километров.

Затем колонна упирается в разрушенный мост.

На этом фармакологический эффект прекращается.

Нельзя продолжать начислять «дополнительные километры», будто мост отсутствует.

То же правило действует на всех уровнях.

Стимулятор может сохранить штабного офицера функциональным.

Но после потери связи его дополнительное бодрствование больше не дает прежнего результата.

Это правило защищает сценарий от бесконечного накопления положительных последствий.

14. Нельзя считать все выигранные часы чистой прибылью
Физиологическое время берется в кредит.

Следовательно, дополнительная работа сегодня может потребовать отдыха завтра.

Если операция заканчивается — кредит может оказаться выгодным.

Если завтра начинается новый кризис — часть преимущества исчезает.

Поэтому при анализе продолжительных кампаний необходимо учитывать восстановительный долг.

Именно этот фактор делает многомесячную «фармакологически ускоренную армию» гораздо менее правдоподобной, чем локальное использование в критическом окне.

15. Не следует выбирать только удобные эпизоды
Серьезная гипотеза обязана проходить испытание как там, где она сильна, так и там, где слаба.

Поэтому в книге рассмотрены:

1941 год — система в кризисе, потенциальная ценность бодрствования высокая, но множество других ограничителей подавляют эффект;

Сталинград — непрерывная, но уже организованная война;

Курск — заранее подготовленная операция, где хорошая организация уменьшает необходимость фармакологии;

1944 год — высокотемповая зрелая советская наступательная система, в которой небольшой резерв бодрствования потенциально имеет наибольший коэффициент конверсии в оперативный результат.

Если бы анализ рассматривал только наиболее удобный эпизод, он был бы почти неизбежно предвзят.

16. Главный критерий — не красивый исход, а устойчивость механизма
Филип Тетлок и Аарон Белкин предложили оценивать контрфактические построения по исторической и логической согласованности и ограничивать переписывание прошлого; более поздние работы развивают тот же подход применительно к причинному анализу.

Поэтому хороший контрфакт этой книги должен выдерживать вопрос:

мог бы описанный механизм работать даже в том случае, если итог войны остался бы тем же?

Для советской программы бодрствования ответ — да.

Она могла уменьшить часть аварий, помочь отдельным ночным маршам и улучшить некоторые процессы штабной работы даже без изменения даты Победы.

Это делает гипотезу значительно устойчивее.

Методологический итог
Эта книга не утверждает:

«вот что обязательно произошло бы».

Она ставит более ограниченный вопрос:

«при каких исторически допустимых условиях изменение одного фактора могло изменить вероятность некоторых событий?»

Это не альтернативная хронология.

Это проверка причинной силы фактора.

Именно поэтому наиболее содержательный итог может оказаться отрицательным.

Если после всех допущений выясняется, что Минск, Киев, Вязьма, Сталинград и Курск в своих главных чертах остаются на месте, это не провал гипотезы.

Это измерение ее реального масштаба.

Приложение 9. Источники и архивные фонды
Ниже приведен рабочий путеводитель по источникам, на которых должна строиться финальная научная редакция книги.

Он разделяет первичные архивные комплексы, печатные источники военного времени и исследования, помогающие интерпретировать документы.

Германия
Наиболее важен Bundesarchiv, Freiburg, прежде всего документы Heeressanit;tsinspektion и Milit;r;rztliche Akademie.

BArch RH 12-23/1882 — Pervitin: Bd. 1
Ключевой комплекс включает проекты памяток по борьбе с утомлением, материалы Отто Ранке, протоколы испытаний, войсковые отчеты по моторизованным частям и рекомендации от 18 июня 1942 года по распознаванию и борьбе с утомлением.

Для книги особенно важны темы:

первые эксперименты;

сравнение стимуляторов;

военная физиология;

обратная связь от войск;

переход от стимулирования к более общей проблеме утомления.

BArch RH 12-23/1884 — Pervitin: Bd. 2
Главное дело для количественной истории.

Оно содержит переписку Ранке с Temmler-Werke, документ «Weckmittel» от 17 апреля 1940 года с военно-медицинскими приложениями, войсковые отчеты и, что особенно важно, статистику выдачи Pervitin и Isophen главным санитарным складом сухопутным войскам и Люфтваффе за апрель–декабрь 1940 года.

Именно с оригинальной таблицы этого дела необходимо окончательно выверять приложение о «35 миллионах».

BArch RH 12-23/783
Содержит памятку «Erm;dung und ihre Bek;mpfung (Anwendung und Wirkung des Pervitins)» от 25 июля 1941 года, а также копии апрельских документов 1940-го.

Особенно полезен для прослеживания эволюции политики после пикового периода Французской кампании.

Kriegsmarine
Для морской линии особенно важны:

BArch Freiburg MBox 882, Bd. 2 — медицинский отчет, связанный с действиями тяжелого крейсера Prinz Eugen в 1942 году;

BArch Freiburg RM 61 II/121 — специальные медицинские указания за 1940–1945 годы;

BArch Freiburg RM 103-10/6 — медицинский военный дневник командования малых боевых соединений Kriegsmarine осенью 1944 года, включающий материалы об экспериментах по поддержанию работоспособности и бодрствования. Эти шифры приводятся в источниковедческом исследовании военно-медицинской академии Бундесвера.

Основная вторичная источниковедческая работа
Volker Hartmann, Neuro-Enhancement in der Wehrmacht am Beispiel von Pervitin – Sachstand und Quellenlage.

Ее особая ценность — не пересказ популярной истории, а карта первичных военно-медицинских фондов и предупреждение против сенсационной интерпретации Pervitin как объяснения германских побед.

Великобритания
Основной архив — The National Archives, Kew.

Исследования Джеймса Пью и Николаса Расмуссена позволяют выделить наиболее важные серии.

AIR 57 — Flying Personnel Research Committee
Особенно:

AIR 57/9 — FPRC Report 493, исследование Benzedrine для борьбы с усталостью в оперативных полетах Bomber Command;

AIR 57/42 — протоколы Flying Personnel Research Committee, включая обсуждение политики 1942 года.

Это центральные материалы для перехода RAF от запрета к официальному применению.

AIR 2/4172
Переписка и решения Director General of Medical Services и высшего руководства RAF по проблеме Benzedrine в 1942 году.

AIR 20/8783
Протоколы совещаний медицинских офицеров летного состава и обсуждение оперативного применения.

CAB 120/784
Материалы правительственного уровня и переписка, показывающая, что вопрос стимуляторов рассматривался не только как узкая авиационно-медицинская тема.

FD 1
Фонды Medical Research Council.

В частности, FD 1/6379 связан с исследованием психологического действия Benzedrine у здоровых взрослых; в более широком комплексе MRC находятся материалы по военной оценке стимуляторов.

Royal Navy
Следует отдельно исследовать серии ADM, а также медицинские журналы кораблей и Admiralty medical records. Пью показывает, что флот развивал собственную, сравнительно ограничительную политику применения амфетаминов как для поддержания бодрствования, так и в условиях выживания на море.

Imperial War Museum
Для проверки того, как официальные правила работали в реальности, особенно полезны интервью и устные свидетельства бывших экипажей Bomber Command. Пью прямо использует эту коллекцию для сопоставления политики RAF с практикой летчиков.

Соединенные Штаты
Главное хранилище — U.S. National Archives and Records Administration.

Record Group 112 — Office of the Surgeon General, Army
Один из основных комплексов по военной медицине и медицинскому снабжению. NARA описывает в RG 112 материалы по медицинскому имуществу и снабжению, профессиональным службам и деятельности Office of the Surgeon General.

Расмуссен приводит особенно важную ссылку:

RG 112, Entry 30, Box 85, folder “Benzedrine” — материалы по централизованному распределению препарата и сообщениям 1943 года.

Record Group 107 — Office of the Secretary of War
Фонд включает материалы руководства War Department. В исследовании Расмуссена используются документы Assistant Secretary of War, в том числе переписка 1942 года по Benzedrine. Сам RG 107 официально описан NARA как фонд Office of the Secretary of War.

Record Group 341 — Headquarters U.S. Air Force / predecessor Army Air Forces records
NARA включает в RG 341 документы высшего воздушного командования и его армейских предшественников.

Расмуссен ссылается на военные материалы Aeromedical Laboratory в:

RG 341, Entry 44, Box 123, включая папки по Benzedrine и fatigue.

Record Group 227 — Office of Scientific Research and Development
Особенно важен Committee on Medical Research.

NARA указывает, что OSRD координировал научные и медицинские исследования, связанные с национальной обороной, а отдельный раздел фонда содержит документы Committee on Medical Research за 1940–1946 годы.

Для книги этот фонд важен как доказательство взаимодействия:

науки;

государства;

военного заказчика;

медицинского эксперимента.

То есть именно той институциональной цепочки, которую мы моделируем для альтернативного СССР.

Советский Союз
Советская источниковая база требует работы сразу в нескольких хранилищах.

РГВА, фонд 34 — Санитарное управление Красной армии
Российский государственный военный архив хранит фонд 34, «Санитарное управление Красной Армии», с документами до 1940 года включительно. Путеводитель особо указывает, что документы управления с 1941 года находятся уже в ЦАМО.

Для довоенной части книги именно этот фонд следует исследовать в первую очередь по темам:

военно-медицинские научные программы;

медицинское снабжение;

номенклатура препаратов;

работоспособность и утомление;

авиационная и танковая медицина;

решения после Финской войны;

1940 год.

ЦАМО РФ
Военные документы с 1941 года требуют перехода к Центральному архиву Министерства обороны.

Особый интерес представляют материалы:

Главного военно-санитарного управления;

санитарных управлений фронтов;

военно-медицинских научно-исследовательских учреждений;

медицинского снабжения;

ВВС;

бронетанковых войск;

фронтовых отчетов о специальных средствах поддержания работоспособности.

Поскольку открытый путеводитель РГВА сообщает о передаче документов Санитарного управления с 1941 года в ЦАМО, конкретные номер фонда, описи и дела по фенамину необходимо окончательно устанавливать уже по актуальному каталогу ЦАМО, а не угадывать по вторичной литературе.

Это тот случай, где книга должна предпочесть отсутствие номера ошибочному номеру.

Филиал ЦАМО РФ — Архив военно-медицинских документов
Бывший Архив военно-медицинского музея ныне действует как филиал ЦАМО по военно-медицинским документам. Официальная страница Военно-медицинского музея прямо направляет архивные запросы туда.

Хранилище особенно важно для:

документов лечебных учреждений;

военно-медицинской отчетности;

обобщения опыта войны;

материалов исследовательского характера.

История самого архива показывает, что он создавался именно для концентрации и научного обобщения опыта советской военной медицины Великой Отечественной войны.

Военно-медицинский сборник, 1944
Особенно важен печатный «Военно-медицинский сборник» Академии наук СССР, Военно-санитарной комиссии, с предисловием Л. А. Орбели. Его экземпляры доступны через Национальную электронную библиотеку.

В библиографии 1944 года фиксируется работа:

М. И. Виноградов, В. С. Воробьева, П. И. Гуляев, Е. К. Жуков — «Бензедрин (фенамин) как средство повышения работоспособности при длительном бодрствовании», Военно-медицинский сборник, вып. I, 1944, с. 39–74.

Для советской части книги это один из ключевых первичных печатных источников.

Он должен быть изучен полностью, а не только по библиографической записи.

Публикации 1943 года
Ю. П. Астанин, Я. А. Эголинский и М. Я. Михельсон:

«Испытание действия фенамина, лимонника и некоторых других стимуляторов центральной нервной системы при спортивном беге», опубликовано в «Военно-морском враче» и «Фармакологии и токсикологии».

Это надежный первичный след соединения физиологии работоспособности с военно-медицинским интересом.

«Красная звезда», №82, 6 апреля 1944 года
Сам выпуск газеты надежно зафиксирован в цифровой коллекции Некрасовской библиотеки.

Перед финальным изданием необходимо сверить непосредственно с оригинальной страницей все цитаты, приписываемые Ф. Г. Кроткову, особенно конкретные заявления о родах войск и результатах испытаний.

Это позволит удалить зависимость от позднейших журналистских пересказов.

Архив РАН и материалы школы Орбели
Для более глубокого исследования научной среды необходимо привлекать материалы Академии наук СССР, Военно-санитарной комиссии и физиологической школы Л. А. Орбели. Архив РАН подтверждает биографический и институциональный контекст Орбели как одного из ведущих советских физиологов и военных медиков эпохи.

Здесь основной вопрос не:

«Где лежит приказ о фенамине?»

А:

как научная проблема утомления и экстремальной работоспособности переходила между Академией наук, военной медициной и фронтом.

Япония
National Institute for Defense Studies — Military Archives
NIDS хранит крупные массивы документов Императорской армии и флота, включая документы Army Ministry и возвращенные после войны японские военные материалы. Официальный путеводитель описывает коллекцию как одно из основных хранилищ документов японских сухопутных и военно-морских сил до 1945 года.

Для темы Hiropon следует искать:

медицинские инструкции;

авиационную медицину;

связные части;

мобилизационную фармакологию;

снабжение;

медицинские ведомости.

Japan Center for Asian Historical Records
JACAR дает цифровой доступ к большому количеству документов армии, флота и государственных органов Японской империи. Это основной инструмент предварительного тематического поиска перед работой с оригиналами NIDS.

National Diet Library
Особенно важны две группы:

японские документы военного периода;

материалы американской оккупации.

National Diet Library имеет отдельный путеводитель по Japanese Records during World War II и крупный массив оккупационных документов, позволяющий прослеживать переход от военного производства лекарственных средств к послевоенному регулированию.

Послевоенная государственная статистика
Японские полицейские исторические обзоры прямо связывают раннюю послевоенную волну злоупотребления стимуляторами с массовым военным производством и распространением таких средств после капитуляции.

Для главы 12 эти материалы полезны тем, что позволяют избежать слишком простой формулы:

«все произошло только из-за армейских складов».

Необходимо анализировать одновременно:

остаточные запасы;

производственные мощности;

легальный рынок;

социальный спрос;

послевоенное регулирование.

Источники по физиологии сна
Исторические документы необходимо проверять современной физиологией, но не подменять ею прошлое.

Современные исследования нужны для ответа на вопросы типа:

насколько устойчиво страдает внимание;

что происходит с рабочей памятью;

почему появляются редкие длинные провалы реакции;

как недосыпание влияет на адаптивное решение.

Но нельзя по современному лабораторному тесту автоматически утверждать:

«вот настолько же хуже действовал конкретный командир в 1941 году».

Современная физиология дает механизм и диапазон, а не ретроспективный индивидуальный диагноз.

Иерархия источников для книги
Для окончательной редакции разумно использовать следующий приоритет:

1. Первичный нормативный документ.

Приказ, инструкция, памятка, ведомость снабжения.

2. Первичный отчет.

Врач, командир, исследователь, подразделение.

3. Научная публикация самой эпохи.

4. Архивно-источниковедческое современное исследование.

5. Общая академическая работа.

6. Мемуар.

7. Популярная литература и журналистика.

Последние уровни могут подсказать направление поиска.

Но не должны подтверждать сильное утверждение, если существует возможность проверить первичный архив.

Именно так особенно важно работать с тремя цифрами книги:

масштабом германских поставок;

масштабом британско-американского снабжения;

масштабом советского применения фенамина.

Там, где первичные данные неполны, честный ответ «точно неизвестно» сильнее эффектного числа.

Приложение 10. Именной и предметный указатели
Окончательный указатель с номерами страниц может быть составлен только после верстки книги.

До этого момента наиболее полезен рабочий указатель по главам и приложениям. При подготовке печатного издания обозначения «гл.» и «прил.» заменяются либо дополняются номерами страниц.

Именной указатель
Аллес, Гордон — гл. 2; прил. 1. Исследования амфетамина, ранняя история Benzedrine.

Астанин, Ю. П. — гл. 14–15; прил. 5, 9. Советские исследования фенамина и других стимуляторов.

Браухич, Вальтер фон — гл. 3, 5; прил. 1–2. Решение о регулируемом применении Pervitin в германской армии.

Вальдман, Антон — гл. 3, 5; прил. 1–2. Руководство германской военно-санитарной службы, политика Pervitin.

Виноградов, М. И. — прил. 5, 9. Исследование Benzedrine/фенамина при длительном бодрствовании.

Воробьева, В. С. — прил. 5, 9. Советские исследования длительного бодрствования.

Ворошилов, Климент Ефремович — гл. 13, 17. Советско-финляндская война, «ворошиловский паек».

Гудериан, Гейнц — гл. 6–8. Германские подвижные операции и проблема темпа.

Гуляев, П. И. — прил. 5, 9. Исследование фенамина при длительном бодрствовании.

Жуков, Георгий Константинович — гл. 26, 28–31. Москва, зрелое советское оперативное управление.

Захаров, Матвей Васильевич — гл. 21, 24. Одесский военный округ, приведение войск и авиации в готовность.

Иви, Эндрю — гл. 11; прил. 4, 9. Американские исследования военного утомления и Benzedrine.

Кротков, Федор Григорьевич — гл. 14–16; прил. 5, 9. Советская военная гигиена, исследования борьбы с утомлением.

Макартур, Дуглас — гл. 11; прил. 4. Американское снабжение Benzedrine на Тихоокеанском театре.

Михельсон, М. Я. — гл. 14–15; прил. 5. Исследования фенамина и работоспособности.

Монтгомери, Бернард — гл. 10–11; прил. 4. Британская армия и полевой интерес к Benzedrine.

Нагай Нагаёси — гл. 2, 12; прил. 1. Ранний синтез метамфетамина.

Огата, Акира — гл. 2, 12; прил. 1. Кристаллический метамфетамин.

Орбели, Леон Абгарович — гл. 14–15; прил. 5, 9. Советская физиология и военно-санитарная наука.

Пью, Джеймс — гл. 10; прил. 4, 9. Историография применения Benzedrine в RAF и Royal Navy.

Ранке, Отто — гл. 3–5, 8–9; прил. 1–3, 7, 9. Институт общей и военной физиологии, исследования и институционализация Pervitin.

Расмуссен, Николас — гл. 10–11; прил. 4, 9. История союзнического военного амфетамина.

Роммель, Эрвин — гл. 6–7. Французская кампания, командная инициатива и оперативный темп.

Рябышев, Дмитрий Иванович — гл. 23. 8-й механизированный корпус, маршевые нагрузки и переутомление водителей.

Спеер, Эрнст — гл. 9; прил. 1–2. Ранняя германская медицинская критика Pervitin.

Сталин, Иосиф Виссарионович — гл. 17–18, 21, 25. Военные решения СССР и рамка контрфактической развилки.

Тимофеева, А. М. — гл. 14; прил. 5. Советская фармакологическая работа по фенамину/Benzedrine.

Тимошенко, Семен Константинович — гл. 17–18. Реорганизация Красной армии после Финской войны.

Хаусшильд, Фриц — гл. 3; прил. 1. Temmler-Werke и ранняя фармакология Pervitin.

Чуйков, Василий Иванович — гл. 27. 62-я армия и непрерывность Сталинградской обороны.

Шапошников, Борис Михайлович — гл. 17–18. Советское военное планирование и перестройка армии.

Эйзенхауэр, Дуайт — гл. 11; прил. 4. Американское театровое снабжение Benzedrine.

Эголинский, Я. А. — гл. 14–15; прил. 5. Советские испытания фенамина.

Жуков, Е. К. — прил. 5, 9. Исследование Benzedrine/фенамина при длительном бодрствовании.

Предметный указатель
Авиация — гл. 6, 10–12, 14–15, 19, 21, 24, 26; прил. 4–7. Усталость летчиков, технического персонала, дальние и повторные вылеты.

Автомобильные войска — гл. 5–8, 15, 19–20, 21, 23, 26, 29–31. Водители как одно из главных узких мест механизированной войны.

Алкоголь — гл. 13. «Сто граммов», психологические функции, отличие от стимуляторов.

Амфетамин — гл. 2, 10–11, 14–16, 32–34; прил. 1, 4–7.

«Багратион», операция — гл. 29–31. Глубокие операции и советская война темпа.

Benzedrine — гл. 2, 10–11; прил. 1, 4, 7, 9.

Блицкриг — гл. 4–7. Темп, маневр, связь, командная инициатива и миф о «наркотической армии».

Бодрствование, бюджет бодрствования — введение; гл. 1, 7–9, 15, 17–20, 32–34; прил. 6, 8.

Великобритания — гл. 10; прил. 4, 7, 9.

Вермахт — гл. 3–9; прил. 1–3, 7, 9.

Водители — гл. 6, 8, 15, 19–21, 23–26, 29; прил. 6.

Военная гигиена — гл. 3, 9, 14–16, 20, 32–34; прил. 2, 5, 9.

Военная медицина — сквозная тема; особенно гл. 3, 9–11, 14–20, 32–34.

Военно-медицинская академия, германская — гл. 3; прил. 2, 9.

Военно-санитарная система СССР — гл. 14–18, 20; прил. 5, 9.

Восстановление после нагрузки — гл. 9, 18–20, 30, 32–34.

Восточный фронт — гл. 8–9; сравнение с Францией и предел фармакологического форсажа.

Выход из окружения — гл. 25, 30–31.

Германия — гл. 3–9; прил. 1–3, 7, 9.

Депривация сна — гл. 1, 9, 32–34; прил. 6.

Зависимость — гл. 2, 9, 12, 32–33.

Инициатива командиров / Auftragstaktik — гл. 7.

Isophen / Isophan — гл. 5; прил. 2–3. Учитывать отдельно при работе со статистикой германского снабжения.

Когнитивная гибкость — гл. 1, 9, 22, 32; прил. 6.

Командиры — гл. 1, 7, 9, 19–20, 22, 32–33.

Командное злоупотребление стимуляторами — гл. 9, 20, 32–33.

Контрфактический анализ — гл. 17–20, 30–31; прил. 8.

Кофеин — гл. 2, 9–11, 18, 34; прил. 4.

Красная армия — гл. 13–31; прил. 5, 7–10.

Курская битва — гл. 28, 30–31.

Логистика — гл. 4–8, 11, 16, 19–20, 23–31.

Люфтваффе — гл. 5–8; прил. 2–3, 7.

Маршевая усталость — гл. 4, 8, 15, 17, 23, 25, 29; прил. 6.

Медицинский контроль — гл. 5, 9–11, 18–20, 32–34.

Механизированная война — гл. 1, 4–8, 17–20, 23, 29.

Метамфетамин — гл. 2–9, 12, 32–34; прил. 1–3, 7.

Микросон — гл. 1; прил. 6.

Минское окружение — гл. 21, 25, 30–31.

Москва, битва за Москву — гл. 26, 30–31.

Моральный риск — гл. 9, 20, 33. Рост нагрузки после появления средства, компенсирующего усталость.

Нарушения восприятия — гл. 9, 32–33.

Ночные действия — гл. 4, 6, 8, 10–11, 15, 17, 19, 21–29.

Окружения 1941 года — гл. 21, 25, 30–31.

Оперативный темп — введение; гл. 4–8, 19–20, 23–31.

ПВО — гл. 19, 24, 26, 27; прил. 6.

Передовые отряды — гл. 29–31.

Передозировка — гл. 33.

Pervitin — гл. 3–9, 16–18, 32–34; прил. 1–3, 7, 9.

Пехота — гл. 4, 8, 15, 19–20, 27. Ограниченность фармакологической поддержки при тяжелом физическом истощении.

Польская кампания 1939 года — гл. 4; прил. 1–3.

Постстимуляторный спад — гл. 9, 32.

Психическое истощение — гл. 9, 32–33.

Рабочая память — гл. 1, 22, 32; прил. 6.

Радиосвязь — гл. 6–8, 19–22, 25–29.

RAF / Royal Air Force — гл. 10; прил. 4, 7, 9.

Royal Navy — гл. 10; прил. 4, 7, 9.

Разведка — гл. 19–20, 25, 29; прил. 6.

Реакция — гл. 1, 9, 32; прил. 6.

Саперы и переправы — гл. 19, 27, 29–31.

Связисты — гл. 6–8, 15, 19–22, 25–29.

Смена и сменность — гл. 10, 18–20, 22, 26–34.

Снабжение психостимуляторами — гл. 5, 10–11, 16, 18; прил. 2–5, 7, 9.

Сон — центральное понятие книги; введение, гл. 1, 9, 17–20, 32–34; прил. 6.

Сон как военный ресурс — введение; гл. 1, 17–20, 29–34.

Сонливость — гл. 1, 9–11, 15, 19–20, 32; прил. 6.

СССР — гл. 13–31; прил. 5, 7–10.

США — гл. 11; прил. 4, 7, 9.

Сталинградская битва — гл. 27, 30–31.

Стратегические запасы — гл. 16, 18, 20.

Стимуляторы центральной нервной системы — гл. 2–12, 14–16, 32–34; прил. 1, 4–7.

Темп принятия решений — гл. 1, 7, 19, 22, 26, 29–31.

Танковые войска — гл. 4–8, 15, 19, 23, 28–29.

Технический персонал авиации — гл. 10–11, 19, 24, 26.

Толерантность — гл. 9, 32–33.

Усталость — центральная тема; введение, гл. 1, 3, 8–11, 14–20, 32–34.

Фармакологический рычаг — гл. 19, 27, 29. Максимальный оперативный эффект от поддержки ограниченного числа ключевых специалистов.

Фармакологический форсаж — гл. 7–9, 20, 29, 32.

Фенамин — гл. 14–20, 30–31; прил. 5, 7, 9.

Физиологическая логистика — гл. 20, 30–34; заключение.

Финская война 1939–1940 годов — гл. 13, 17–18.

Французская кампания 1940 года — гл. 5–7; прил. 1–3.

Human enhancement / усиление человека — гл. 33–34.

Human performance / работоспособность человека — гл. 1–2, 14–20, 32–34.

Hiropon / Philopon — гл. 12; прил. 1, 7, 9.

Циркадный ритм — гл. 1, 32, 34; прил. 6.

«Сто граммов» — гл. 13.

Штабная усталость — гл. 1, 7, 19–22, 26–29, 32; прил. 6.

Япония — гл. 12; прил. 1, 7, 9.

22 июня 1941 года — гл. 21–24, 30–31.

1940 год, точка альтернативы — гл. 17–20; прил. 8.

1944 год, советская война темпа — гл. 29–31.

В окончательной верстке этот указатель целесообразно сделать двухуровневым: крупные предметные статьи — например, «сон», «Pervitin», «фенамин», «оперативный темп», «военная медицина» — должны иметь подрубрики. Тогда указатель станет не просто способом найти слово в книге, а картой ее аргумента.

**********