Званый гость

                «Незваный гость хуже татарина»
                русская пословица


      Когда-то, давным-давно, один мудрый грек из города Эфес произнес глубокомысленную фразу: «Нельзя войти в одну реку дважды». Это выражение мы, будучи студентами, многократно обсуждали на лекциях и семинарах по философии, спорили, доказывая  свои точки зрения.  Пролетело то веселое время,  утекли  десятилетия, уже забылся и автор этого изречения, и те горячие диспуты с однокурсниками, но сама цитата,  словно шрам от каленого тавра,  въелась в память. 
      И вот, силу жизненных обстоятельств, мне вновь пришлось вернуться в городок юности, и снова поступить в институт, в котором когда-то получил диплом о высшем образовании. В этот раз я поступил на юридический  факультет, на заочное отделение. Довольно интересно  увидеть несколько своих приятелей и подруг юности в роли строгих преподавателей, и  даже  деканов  факультетов.  Да и просто пройтись по знакомым коридорам и этажам уже было забавно. Именно тут когда-то бурлила река моей бесшабашной, веселой жизни, здесь разбивались волны полученных знаний об утёсы сессий и экзаменов, в этом месте проходили вечеринки и капустники,  танцы и забавные случаи, первая робкая, искренняя  влюбленность, настоящая юношеская дружба, групповые побеги с лекций и многое, многое другое.   А теперь я,  уже  взрослый человек, опять погрузился в водоворот студенческих проблем, задач и  волнений.
      Имея за плечами  жизненный опыт и умение  коммуникации с людьми, мне не составляло особого труда постигать логику и риторику, изучать гражданское и уголовное право, решать задачи по арбитражу или твердить пословицы на латыни. Получалось даже выкраивать свободное время  для встреч с теми самыми старыми друзьями юности, с которыми  когда-то вместе  штурмовали  бастионы  знаний  исторического факультета. Ныне мои товарищи стали  взрослыми, степенными мужчинами  и женщинами, но так же и  остались отзывчивыми, веселыми, сердечными. Иногда,  в дни, когда  появлялось  немного свободы от зачетов и экзаменов, мы устраивали вечера встречи в доме  гостеприимной однокурсницы, Ольги. Маленькая, привлекательная, невероятно энергичная и весёлая хозяюшка настолько открыто и приветливо принимала нас, своих старых друзей, что  вошло в традицию – приезжали к ней в один из свободных вечером, лепили манты, строгали овощи для салатов, варили зервак для плова. Встречи  превращались в некое погружение в то, далекое и такое солнечное  время. Воспоминания о курьезах на экзаменах, бурные события в общаге, «археологичку» на раскопках в холодной Чуйской долине, голодные будни и пьяные ночи.  Да, уверен, что у каждого,  кто прошел учебу в институте, есть целый багаж таких моментов, а из них, как из паззлов  соберётся  целая  громада эпизодов, сюжетов того куска  жизни. А если этого нет, то значит, человек жил слишком правильно и одиноко.  Мы же, те, кто до сих пор ощущал крепость студенческого братства, кто берёг в душе тепло и радость дружбы, с превеликим удовольствием реагировали  на внезапное, но долгожданное  приглашение  Ольги вновь встретиться и устроить посиделки.
     Небольшая, весёлая компания бывших студентов истфака, которые проживали в том городке, и с кем я продолжал водить дружбу, тесно общался,  вечером  собиралась в просторной кухне, усаживалась за большим круглым столом и начинали подготовку к празднику. А затем шумная пирушка. Ароматные, сочные манты разлетались с расписного узбекского лягана,  как воробьи с тротуара, при виде алчущего кота, плов  таял, едва блюдо с ним на стол  водружала улыбающаяся Ольга.  Простодушный, огромный, словно местная гора Тугая, Димка, которого, еще с той далекой весны жизни мы звали не иначе как «Зина», исключительно для сокращения его фамилии, разливал в запотевшие рюмки  из бутылки студеную водку и, будучи не многословным, повторял: «Ну-у, давайте, вздрогнем!».
     На наших встречах всегда присутствовала бывший декан, замечательная, отзывчивая  Вера Сергеевна. Бесконечно щебетала, жалуясь нам, уже солидным мужчинам, на современных студентов, называя их легкомысленными, гривуазными юнцами, и горделиво приводила в пример наши группы, поминая, хоть и довольно беспечными, но внимательными и искренними. Эти сравнения, конечно же, льстили пьянеющим гостям. Но, каждый из присутствующих, прекрасно понимал, как ошибается их любимый декан, вспоминал себя в те самые годы, невольно опускал глаза. Совсем не хотелось разочаровывать милую «ВС», как мы ее называли меж собой, в том, что ничем-то особо лучшим мы не отличались от современных школяров.  Только, может быть, были более голодные, шумные и  суетные.  Эти наши нынешние встречи происходили  редко, только лишь когда я приезжал раз в полгода на сессию.  Но еще раз увидеть своих старых товарищей, обняться, спеть песни, поведать о тех давних событиях в жизни каждого – это ли не радость для любого человека, имеющего сердце?!
     Кстати о песнях. Почему я вдруг начал свой очередную историю  о возвращении  в юность, о близких людях, о студенческом братстве, о тех, с кем свела судьба и какими все стали, по прошествии лет? На наши встречи посиделки у прелестницы Ольги так же приезжал один товарищ, назовем его Максимом, который учился на год младше, но был весьма известным гитаристом, и даже организовал вначале девяностых музыкальную группу в стенах института. Пел в подвале факультета, друзья по парте, входившие в ансамбль, аккомпанировали, а мы, пьяные и счастливые, слушали певца, танцевали, хлопали в ладоши.  Максим был парнем  творческим, увлекающимся игрой на гитаре, сочинял песни, и поэтому не дошел до финального пятого курса, бросив учебу, женился, занимался музыкой, трудился в маленьком городке, приютившемся  в северных предгорьях Алтая.  Я  практически не встречал его все  эти годы,  лишь иногда слышал от общих знакомых, что у него родился очередной ребенок,  наш певец уволился с одной работы и перешел на другую. 
      Мы с ним не являлись  друзьями, как с тем же гигантом Димкой – «Зиной», балагуром Васькой, здоровяком Женькой Вальтером, хохотушкой Иринкой, весельчаком Савой, компанейской Наташкой, футболистом Андреем или фантазером паном Иржи, а лишь приятельствовали,  учась на одном факультете, впрочем,  как со многими  ребятами  того периода жизни. 

                ****************
      И вот, по пришествию более двадцати лет Максим снова появился на моем горизонте. Где-то раздобыв  номер моего телефона, стал регулярно звонить, рассказывая о своей жизни, семье, увлечениях. Это был уже не тот маленький, тщедушный паренёк с тонкими усиками, которые он усиленно отращивал для пущей важности, надеясь, что такой вид  более солидный и мудрый. Теперь же наш певец преобразился в объемного дядю, с большими залысинами на голове, жиденькой косичкой волос на затылке,  с густой седой щетиной на щеках. Он стал степеннее, ему нравилось подолгу рассказывать о своей жизни, о переменах, которые преследовали его на протяжении долгого времени.  Воспитывая трех сыновей, Макс погрузился в домашний быт, превратился в рачительного хозяина. Развел кур, увлекся огородом, построил собственными руками баню. Такой настоящий  крепкий домохозяин, судя по длительным телефонным монологам.
       Но, слушая его долгие, утомительные истории, чувствовалось какое-то глухое, скрытое недовольство судьбой. Я пытался, как умел, убедить Макса в том, что жизнь продолжается, не стоит падать духом, что уныние это грех. И чем чаще он  звонил, тем  больше  мне жаловался на жизнь.  Я, как человек добродушный и искренне относящийся к любому, с кем меня свело Проведение в юности, жалел Максима. Обещал, что в следующий раз, когда приеду на сессию, обязательно увидимся. А он, узнав, что я раз полгода  приезжаю на учебу в тот самый  городок, настоятельно приглашал  к себе в гости, говорил, что будет рад видеть в своем доме.
- Послушай, Саша,  ты приезжай ко мне и живи, сколько желаешь – Максим привычно растягивал слова, когда в очередной раз позвонил и ненароком узнал, что я собираюсь приехать на сессию. – Дом большой, места хватит. Маринка любит гостей.
- Спасибо большое, но, пожалуй, откажусь, -  благодарил его за доброту, за приглашение, но стеснять его семью мне не хотелось, да и  совсем не был знаком ни с его супругой, ни с детьми. Поэтому  вновь отказался посетить дом нашего музыканта, под предлогом загруженности на учебе, - От тебя до универа добираться долго, да и занятия длятся до позднего вечера. Не очень удобно будет.  Как-нибудь увидимся, обещаю, - отвечал ему и выключал трубку мобильника. 
    
     Когда я приехал на очередную  сессию, мы вновь решили собраться у Ольги, тем более она сама приглашала повидаться. Я позвонил Димке, чтобы вечером был по знакомому адресу, сообщил ВС, обещая после занятий, заехать за ней и вместе прибыть  на традиционные посиделки к гостеприимной хозяйке в ее просторный светлый дом на берегу Катуни.  Приехал на встречу и Максим. Он привез с собой гитару, на которой пел нам песни из своего репертуара. А мы, захмелев, подпевали ему.
      Когда-то Максим казался мне воплощением настоящей свободы. Не той, про которую кричат на площадях, а тихой, упрямой - он просто делал то, что хотел. Бросил учёбу не из за лени,  а потому что выбрал музыку. В те годы, когда все вокруг судорожно искали «надёжную профессию», он собрал группу, репетировал в подвале, где пахло сыростью и старыми досками, и пел так, будто от этого зависела его жизнь. И мы, его слушатели, верили  словам, музыке и твердили – вот это талант!
      Тогда, в юности,  я  смотрел на него и думал - вот человек, который не прогнулся. Он  не стал тем,  кем его  хотели  видеть родители,  преподаватели, общество. Он выбрал свой путь — пусть неровный, пусть со своими  провалами, но свой. И в этом была какая то особенная смелость, дерзость. Был вызов сложившейся системе ценностей.
    А теперь эта свобода будто растворилась в быте. Куры, огород, баня, три сына, бесконечные хозяйственные заботы… Он всё ещё говорит о музыке, но как о чём то далёком, почти нереальном, будто вспоминает сон, который когда то видел. И от этого становится особенно горько: не от того, что он стал обычным, а от того, что та самая свобода, которой я когда то восхищался, теперь казалась  чем то   неуместным, ненужным, почти стыдным в его глазах.

****************
     И вот однажды, во время очередного телефонного разговора, Максим уговорил меня приехать к нему в гости. Не упрёками в том, что старые друзья обязаны встречаться, а этой своей новой, усталой настойчивостью: «Да ты заезжай, хоть на вечер, заночуешь. Дом большой, места хватит. Маринка любит гостей…» Он повторял это каждый раз, когда мы созванивались, и в его голосе было столько тихой надежды, что мне  становилось стыдно отказать ему. В конце концов, я сдался - пообещал, что заеду вовремя очередной сессии.
     Была середина июня. День выдался изнуряюще жарким. Лекции и семинары тянулись бесконечно, а когда, наконец,  закончились, духота только усилилась — казалось, воздух застыл, и даже ветер устал от зноя и перестал шевелить листву. Студенческая столовая уже была закрыта, а я был голоден так, как бывает только у человека, который весь день перебивался стаканчиком кофе и парой печений, — по настоящему, как в далекой юности.
     Перед тем как ехать к Максиму, я заехал в магазин. Купил бутылку хорошего вина для его супруги, большую коробку конфет для маленького сына  Стёпы, а для посиделок с самим Максимом — пару бутылок пива. Хотелось просто посидеть у него во дворе в тени груш и яблонь, выпить холодного пенного, послушать, как он рассказывает про свой курятник и свежие яйца, и, может быть, съесть тарелку горячей жареной картошки или хотя бы простую яичницу. Он столько раз с гордостью говорил, сколько у него несушек, как соседи хвалят его яйца, — и я искренне надеялся, что сегодня мне достанется кусочек этой его устроенной, основательной жизни хозяйственного семьянина.
     Когда я подъехал, Максим как раз закончил пропалывать огород. Он сразу заметил машину, засуетился, заулыбался и бросился навстречу. В его радости не было ни капли наигранности — он действительно был рад меня видеть. Мы обнялись, и он тут же начал рассказывать про грядки, про то, как нынче плохо растёт морковь, про кур, которые вдруг перестали нестись. Слова лились потоком, будто ему нужно было выговориться, сбросить с себя дневной груз.
    Я достал из машины подарки и прошёл во двор. Максим тут же повёл меня в дом, болтая без умолку, будто боялся, что если замолчит, то тишина станет слишком тяжёлой.
    На кухне за столом сидела его супруга, Марина.  Она неспешно хлебала суп из тарелки, и вид у неё был такой отрешённый, будто весь мир её раздражал. В этот момент в моём животе предательски заурчало. Я поздоровался, протянул ей бутылку вина и небольшой букет цветов, который купил по дороге.
    Она холодно посмотрела на меня, на подарки так, будто это были не знаки внимания, а лишние хлопоты, и сквозь зубы произнесла:
— Здрасьте.
А потом, чуть помедлив, добавила:
— Я вообще не пью.
    Встала из за стола, поставила пустую тарелку в раковину и молча вышла в соседнюю комнату.
    Мне стало неловко. Ситуация явно не располагала к уютным посиделкам, но я промолчал, не зная, что сказать.
     Тут со двора в дом забежал самый младший сын Максима — пятилетний  Стёпа. Мальчишка замер на пороге, внимательно разглядывая меня,  пытаясь понять, хороший человек забрёл к ним в дом или плохой. Я поздоровался с ним, присел на корточки и пожал его крохотную ручку. Потом протянул ему подарок.
    Стёпа заулыбался, глаза загорелись, он уже хотел раскрыть коробку, чтобы поскорее попробовать сладости, но в этот момент из спальни   вышла его мама.
— Стёпа, тебе нельзя столько сладкого, — резко сказала она, выхватила коробку из рук сына и убрала куда то в шкаф, на верхнюю полку.
Мальчик тихо заплакал и, опустив голову, вышел из дома на улицу.
    Максим неловко переминался с ноги на ногу, будто хотел что то сказать, но не находил слов. Он посмотрел на меня с виноватой полуулыбкой, словно извиняясь за всё сразу — за холодность жены, за слёзы сына, за эту странную, неуютную тишину, которая повисла в комнате.
    Затем усиленно потёр загорелую шею и сказал:
— Слушай, я ведь весь день на огороде пробыл,  даже толком ничего не приготовил покушать  тебе. Давай до магазина доедем, я хоть что нибудь куплю… Ну, чтобы посидеть нормально, поговорить.
     Я кивнул. Спорить не хотелось, да и сидеть в чужом доме, где хозяйка смотрит сквозь тебя, а мальчик плачет из за отобранных у него конфет, было неуютно. Хотелось просто обычного человеческого тепла. И еды.
    Мы сели в мою  машину. Мотор тихо заурчал, и мы поехали  по пыльной сельской улице, мимо старых заборов и яблонь, чьи ветви почти касались крыши авто. В салоне пахло землёй и травой — словно Максим  привёз с собой весь свой огород.
    Когда  подъехали к магазину,  Максим  повернулся ко мне:
— Пойдём вместе? Поможешь выбрать, а то я сейчас вообще ничего не соображаю.
Но я только устало улыбнулся и покачал головой:
— Ты иди. Я тут посижу. Весь день были семинары, устал. 
    Максим тяжело вздохнул, будто в этом вздохе была вся его немощь — и от грядок, и от дома, и от этой неловкости, которую он не знал, как исправить. Он медленно вышел из машины и побрёл к дверям магазина, ссутулившись, как человек, у которого каждый день получается слишком длинным и бессмысленным.
     А я остался в машине. Сначала позвонил жене — просто чтобы услышать спокойный, привычный голос, который на минуту вернул меня туда, где всё в порядке. Потом набрал паре друзей, перекинулся с ними о делах, радостях и проблемах, но разговор не клеился: мысли всё время возвращались к тому, что сейчас я сижу в машине, голодный, и жду, когда приятель вернётся с покупками.
    Время тянулось. Минуты складывались в четверть часа, потом в полчаса, потом в час. Живот уже не просто урчал — он  требовал пищи. Я то и дело поглядывал на двери магазина, надеясь увидеть знакомую фигуру. Хотелось верить, что там сейчас Максим выбирает колбасу или сыр, может,  пачку пельменей, или хотя бы пару банок рыбных консервов.  И, скоро мы будем всё это уминать, и вечер, наконец,  станет нормальным.
   Наконец двери сельпо распахнулись, и Максим вышел, сгибаясь под тяжестью огромного пакета. Я невольно выдохнул с облегчением.  Настроение подскочило - теперь точно будет что покушать. Я уже почти чувствовал запах сочных пельменей, слышал, как булькает наваристый бульон…
     Он подошёл к машине, тяжело дыша, будто этот пакет весил не продукты, а все его заботы разом.
— Ну вот, — выдохнул он, ставя пакет на заднее сиденье. — Сейчас всё будет. Сейчас устроим…
   Я улыбнулся, стараясь не выдать, как сильно проголодался.
— Главное, чтобы там были пельмени, — пошутил я, стараясь звучать легко. — Или хотя бы хлеб с колбасой.
    Максим кивнул, но взгляд у него был какой то отсутствующий, будто он сам не до конца понимал, что купил.
— Там… всякое, — уклончиво ответил он,  сел в машину, и мы снова поехали по той же пыльной дороге — обратно к дому, где меня совсем не ждали, но куда я всё таки приехал.
    Мы приехали обратно к дому приятеля.  Пыль, поднятая колёсами, ещё висела в воздухе, оседая на траву и листья, когда Максим, кряхтя, вытащил из машины свою огромную ношу и понёс её на веранду. Потом обернулся ко мне и махнул рукой в сторону приземистого сарайчика:
— Проходи  в каморку. Тут на кухне… ну, ты видел. А в коморке спокойно. Посидим.
     Я кивнул и пошёл по деревянному трапу к невысокому помещению из почерневшего от дождей и времени тёса. Каморка была тесной, пахла сухим деревом, пылью и чуть чуть бензином – в  углу стояла бензопила.  В центре сарайчика расположился стол, покрытый выцветшей клеёнкой, на которой когда то, наверное, были нарисованы яркие узоры, а теперь остались лишь блеклые пятна. Рядом — пара качающихся табуретов, похожих на поддатых мужичков, старающихся сохранить равновесие после застолья. На полке у окна дремал старый радиоприёмник, его решётка потемнела от времени, а ручка настройки была наполовину отломана. На стене висела гитара. Потрёпанная временем и событиями гитара нашего, некогда известного,  музыканта.
      Я сел, стараясь не задеть шаткий край стола, и огляделся. Здесь, среди этой небрежной, но привычной Максиму, тесноты, напряжение, казалось, чуть спало. Не потому что стало уютно, а потому что тут не было чужой холодности, не было резких слов. Тут был просто его уголок.
     Минут через десять Максим зашёл в каморку, в руках он нёс пучок укропа, пару головок редиса и перья зеленого лука. Он положил всё это на стол и,  стараясь придать моменту хоть немного торжественности, произнёс:
— Вот, витамины тебе принёс с огорода. Угощайся, студент.
    А потом,  сообразив, что зелень немытая, снова сгрёб её в охапку и вышел. Я увидел, как он подошёл к большой металлической бочке с дождевой водой, до краёв наполненной после вчерашнего ливня. Он окунул руку с зеленью прямо в бочку, как бы прополоскав её, и вернулся.
— Ну вот, теперь можно, — сказал он, выкладывая овощи обратно на стол. Редис блестел мокрыми красными  боками, с укропа капало, и капли растекались по  клеёнке, расплываясь прозрачными кружками.
     Хозяин сел напротив, неловко подвинул табурет, чтобы тот не качался, и посмотрел на меня с какой то виноватой улыбкой — будто сам понимал, насколько нелепо выглядит этот «угощенье»: пучок зелени да редиска вместо ожидаемого мной сытного ужина.
— Прости, что так… — пробормотал он, опуская глаза, потом снова поднял их, будто пытаясь удержать мой взгляд. — Я ведь правда хотел… Ну, чтобы как в старые времена: посидели, поговорили. А тут… огород, дом, всё навалилось.
     Я не стал говорить, что умираю от голода. Не хотел делать ему больно, хотя внутри начинало клокотать возмущение таким нелепым приёмом. Но вместо этого я взял одну из редисок, отломил тонкий длинный хвостик, хрустнул ею и нарочно преувеличенно одобрительно кивнул:
— Знаешь, а редиска после жары — это самое то. Свежая, бодрит.
Максим чуть расслабился, будто я снял с него невидимую тяжесть.
— Точно, — подхватил он, тоже беря редиску и надкусывая её с таким видом, будто это не просто овощ, а какое то особое лакомство. — Вот раньше, помнишь, мы после пар бегали к ларьку, брали по беляшу, и казалось — лучше еды не бывает. А сейчас… сейчас и редиски  хватит, лишь бы с хорошим человеком.
     Мы помолчали. Тихо бубнил старый приёмник — там шла какая то передача, голоса сливались в ровный, почти убаюкивающий шум. Где то недалеко закричал петух, затем еще один, и этот обычный, мирный звук вдруг показался странно неуместным посреди всей этой неловкости.
       Максим покосился на пакет, который остался на веранде, будто хотел пойти и достать оттуда что то ещё, что превратило бы эту сцену из жалкого перекуса в настоящий пир. Но потом передумал.
— Расскажи, как там у тебя дела, — вдруг сказал он, глядя не на меня, а на редиску в своей руке, будто она помогала ему держать разговор. — Ну, учёба эта, сессии… Ты ведь теперь снова студент. Смешно, да?
    И я понял: ему не столько хотелось услышать про мои зачёты и лекции, сколько нужно было на минуту уйти от себя, от своего дома, от этой неловкой тишины. Ему нужно было услышать про что то нормальное, далёкое от его грядок и ссор.
     И я начал рассказывать. Про расписание, про преподавателей, про то, как смешно видеть старых однокурсников в роли деканов. Рассказывал нарочно просто, без драмы, так, чтобы в этих словах не было ни упрёка, ни жалости — только обычная жизнь, в которой всё идёт своим чередом.
     Максим слушал, кивал, иногда вставлял короткие реплики, и с каждым моим словом в его взгляде становилось меньше напряжения.  Он  понемногу возвращался из той тяжёлой, неудобной реальности, где он был уставшим, затюканным бытом, ссутулившимся постаревшим мужичком, в совсем иную, настоящую и яркую жизнь, где он снова был тем самым парнем, который репетировал  в подвале, писал музыку, сочинял стихи и верил, что музыка — это и есть свобода. Его свобода.
     Но когда я замолчал, тишина вернулась. И в ней уже не было такой тяжести — скорее, в ней было что то сгоревшее, примирившееся.
     Максим потянулся к приёмнику, покрутил ручку, поймал какую то песню — тихую, старую, с хриплым голосом. Он улыбнулся краешком губ, будто эта песня была ему знакома и приятна.
— Эту песню я когда то хотел в репертуар взять, — тихо сказал он. — Да так и не собрался.
       И в этом «не собрался» было столько всего — и времени, которого не хватило, и сил, которые ушли на другое, и той самой свободы, которая растворилась в быте, но не исчезла совсем, а спряталась где то в старых песнях, в пучках укропа, в неловких попытках угостить гостя.
     А я сидел в этой каморке, на качающемся, хлипком  табурете, и чувствовал, как из вечера, который ещё час назад обещал быть хоть каким то, но ужином, окончательно уходит тепло. На столе по прежнему лежала зелень — уже чуть привядшая, потерявшая тот самый хруст, который я ещё недавно пытался считать спасением. А теперь она казалась просто жалкой.
      Максим то вскакивал с табурета и выходил  из каморки во двор, со двора забегал в дом, потом снова возвращался к гостю, будто надеялся, что, если будет двигаться, неловкость сама собой рассосётся. Но она не рассасывалась. Она оседала пылью на выцветшей клеёнке, висела в воздухе вместе с запахом сухого дерева и дождевой воды.
     Когда он в очередной раз зашёл, я не выдержал. Надежда, которая ещё теплилась где то в груди, стала колючей, злой.
— А где пиво? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, будто это не вопрос жизни и смерти, а так, между прочим. Мне хотелось, хотя б выпить привезенное  мною пиво, чтобы  немного приглушить жуткий голод и злость, уже на себя, за то,что решился воспользоваться приглашением приехать в гости.
      Он хлопнул себя по бёдрам, будто только что вспомнил о чём то важном, и снова убежал. И вот вернулся — с двумя бутылками пива и двумя стаканами. Разлил, поднял свой стакан, будто хотел этим жестом всё исправить:
— Рад видеть тебя, мой друг, у себя в гостях.
И залпом опрокинул пиво. Сел, выдохнул, словно сбросил с плеч тяжёлый груз.
    Я тоже выпил. Холодное, горьковатое, оно на секунду сбило жажду, но голод никуда не делся — напротив, стал только острее, агрессивнее.
— Макс, — тихо сказал я, кивая на веранду, — там же у тебя пакет остался. Может, там что то есть… 
    Он снова хлопнул себя по бёдрам, и в этом жесте было столько усталости, что мне вдруг стало не по себе.
— А я и забыл про него, — пробормотал он и опять выбежал из коморки.
    На этот раз его не было долго. Слишком долго. Я жевал укроп, редиску — уже без всякого удовольствия, просто чтобы чем то занять рот, чтобы не думать о том, как глупо я себя чувствую. Когда же он вернулся, я уже решил дожевать последнюю веточку. На полноценный ужин  не было никакой  надежды.
    В руке у него была бутылка водки. Он смотрел на неё так, будто она была не просто бутылкой, а ответом на все вопросы, которые ему задавала жизнь. Поставил на стол, ловко отвинтил пробку, мастерски разлил по пустым стаканам. И, не говоря ни слова, выпил.
    Я не хотел. Совсем. Но злость, обида, усталость от этого бесконечного бега по кругу вдруг толкнули меня: я опрокинул стакан, закусил последней веточкой укропа и замолчал. Водка обожгла горло, неприятно загорелась в желудке.
     Макс снова налил себе и, глядя куда то сквозь стену, будто видел там не доски, а что то совсем другое, сказал:
— Да я собаке кости купил. Со скидкой продавали. Теперь пса можно неделю кормить. В морозилку всё утрамбовал. Хорошо, что ты на машине приехал, а так бы тащить до дома такой большой пакет пришлось.
       Его слова легли на стол так же тяжело, как та бутылка. В них не было оправдания — просто констатация факта. И от этой его простоты стало не по себе.
     Он налил ещё, выпил, потом вдруг поднялся, снял со стены гитару — ту самую, старую, с поцарапанным корпусом, растянутыми  струнами. Провел пальцами по грифу, будто проверяя, жива ли она ещё, дышит  ли ещё, старушка…
— Жаль, что ты водки не привёз, — тихо, почти про себя, пробормотал он. — Давай я тебе свои песни попою.
     Гитара в его руках выглядела странно: как воспоминание, которое пытаются оживить, разжечь, хотя оно уже окончательно остыло. И я вдруг понял, что он не хочет петь мне песни. Он хочет спрятаться в них. Уйти туда, где Максим  снова тот самый  худой, добродушный парень с тонкими усиками,  верящий, что музыка — это свобода, а не просто старый инструмент в пыльной, неуютной каморке.
    Я молчал. Не потому что не знал, что сказать, а потому что любые слова сейчас были бы лишними. Они только бы добавили неловкости туда, где её и так было через чур.
    А Макс уже перебирал струны, настраивал инструмент, и гитара отзывалась хриплым, неуверенным звуком. Она тоже не очень верила, что из этого что то получится. Он начал петь — тихо, не для меня, а для себя. Макс  пытался вернуть тот момент, когда всё было проще, легче, и весомее одновременно лично для него.
      И в его пении, в этих сбивчивых аккордах, в запахе укропа и водки, в качающемся табурете и выцветшей клеёнке вдруг проступила вся его история: не про падение, не про слабость, а про то, как человек пытается удержать хоть что то из того, кем он когда то был. Даже если удержать получается только песню.
    Я сидел и слушал, как поёт Макс. Его песни были жалостливые, плаксивые — о несчастной любви, о тоске по юности, о трудностях и невзгодах. В них не было ни злости, ни силы — только усталая обида на жизнь - он пытался выговорить то, что годами копилось  внутри, и не находил для этого других слов.
     За окошком темнело, сумерки ложились на двор, накрывали яблони и грушу, прятали в тени высокий, глухой забор и старую бочку с дождевой водой. Мне надоело слушать эти слезливые песни. Тем более, когда их поёт пятидесятилетний мужчина, у которого трое сыновей, огород и баня, сложенная собственными руками. Хотелось тишины. Или хотя бы чего то простого: горячей картошки, куска хлеба, обычного разговора двух взрослых мужчин о жизни, делах,  без надрыва и соплей.
— Макс, я спать хочу, — наконец сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало не как упрёк, а просто как факт.
     Он покряхтел, будто тело его само сопротивлялось любому покою, и бросил короткий взгляд на гитару, словно она была единственным, что удерживало его от полного распада.
— Да ладно, ещё пару штук… Концерт ещё не закончен, — пробормотал он пьяным голосом, словно сам себе не верил.
Но я настойчиво повторил:
— Правда, Макс. Сил нет.
     Он вздохнул, зацепил гитару на крюк, и она, звякнув струнами, повисла там, как сдавшийся флаг некогда гордого фрегата. Мы зашли в дом. Мне постелили в зале — на старом диване с продавленными пружинами, накрытом колючим пледом. Простыня была прохладной, и это было, пожалуй, единственным приятным ощущением за весь день. Я упал на неё, закрыл глаза и почти сразу забылся сном — не глубоким, а каким то тяжёлым, будто провалился в вязкую тишину.

                ****************
     Утром я проснулся от ощущения чужого взгляда. Открыл глаза — и увидел, что мой приятель сидит в кресле напротив и ждёт, когда я проснусь. На лице его была странная смесь облегчения и неловкости, словно он боялся, что я исчезну, пока он отвернётся.
— Ну, слава богу. А то я заждался уже, — выдохнул он,  сбрасывая с плеч груз целой бессонной ночи. — Что из напитков ты пьёшь на завтрак — чёрный или зелёный чай?
— Чёрный, — коротко ответил я.
     И он ушёл на кухню, чем то там гремел, звенел чашками,  наверное, нарочно создавая шум, чтобы заполнить тишину. Через минут десять вернулся с кружкой горячего чая. Пар поднимался над  краем, но запах был какой то пустой, без уюта.
- Я сахар кидать не стал. Вдруг ты сладкий не любишь, - «гостеприимный» хозяин виновато улыбнулся и протянул мне кружку.
     Я ожидал, что сейчас он скажет: «Сейчас яичницу соображу» или «Картошку пожарю». Но Макс решил, что чая будет достаточно. Он смотрел на меня с надеждой,  что этим чаем он всё исправил, и чашка кипятка может  стереть вчерашнюю неловкость, водку, редиску и кости для собаки.
    Наспех выпив чай, я собрался уезжать. «Вещи собирать не надо, я ведь ничего  не привозил! – пронеслось в голове. Просто встал, надел рубаху, которая  висела на спинке стула, и сказал, поблагодарив за приём:
— Спасибо, Макс. Пора мне. Сессия, дела…
     И уже вышел на крыльцо, чтобы обуться и побыстрее уехать восвояси, но приятель вдруг всполошился, замахал руками, будто я собирался уйти не из его дома, а из его жизни.
— Подожди, подожди! Десять минут, ладно? Только десять! Я сейчас, я быстро! — и он сорвался с места и куда то исчез, метнувшись из калитки, будто там, за углом, хранилось что то, без чего он не мог меня отпустить.
      Я сел на ступеньки крыльца, оперся локтями о колени и замер. Воздух был свежий, утренний, пах росой — совсем не так, как вчера, когда духота давила на плечи. Мимо меня молча прошла жена Максима. Лицо у неё было серьёзное, словно она несла на себе весь дом, весь огород, все эти бесконечные семейные заботы. Я попытался поймать её взгляд, хотел сказать что нибудь простое: «Спасибо за то, что пустили переночевать», «Хорошего дня», но она прошла мимо, не замедляя шага, и даже не посмотрела в мою сторону.
      Вдруг ко мне подошёл Стёпа. Он остановился в двух шагах, теребил край футболки, смотрел куда то вбок,  словно боялся, что если посмотрит прямо, я исчезну. Потом всё же поднял глаза — и в них было столько тихой надежды, что у меня внутри что то дрогнуло.
— Ты уезжаешь? — тихо спросил он и в его огромных глазах блеснула слезинка.
Я кивнул.
— А конфеты ты мне больше не принесёшь?
    Я не знал, что ответить. Хотел сказать: «Привезу в следующий раз», но  был уверен, что не будет этого следующего раза. Поэтому просто протянул руку и взъерошил ему волосы — так, как делают взрослые, когда не знают, как утешить ребёнка.
— Прости, Стёпа, — тихо сказал я. — В этот раз с тобой не пообщались. Но ты держись тут, ладно? Ты ведь тут самый главный помощник, да?
    Мальчик  чуть улыбнулся. Ведь  эта простая фраза была для него важнее любых конфет. Он кивнул, потом вдруг шагнул вперёд и крепко, по взрослому обнял меня за ногу — так сильно,  словно желал удержать этого большого, взрослого дядю, который вчера привез ему целую коробку конфет. И в этом объятии было столько тепла, столько искренности, что оно вдруг показалось самым настоящим за всё моё пребывание здесь, в этом унылом, печальном месте.
    Затем мальчик отпустил руки и в припрыжку убежал за угол дома. А через пару минут  вернулся ко мне и протянул свою тонкую ручонку – на ладошке лежали рубиновые ягоды клубники.
- Угощайся, дядя, - произнес он,  улыбаясь, - Очень вкусно!
    И в этом маленьком жесте — в горстке клубники на детской ладошке — было больше настоящего гостеприимства и радушия, чем во всех попытках Макса устроить «нормальный» вечер. Не водка, не редиска, не пустой чай, а вот это тихое «угощайся, дядя», сказанное с такой серьёзной надеждой, будто от того, возьму я ягоды или нет, зависело что то очень важное.
Я наклонился к мальчику и сказал:
— Спасибо огромное, малыш. Кушай сам. Тебе полезней.
    Стёпа чуть нахмурил брови,  не понимая, как можно отказаться от такого подарка, будто это было не про еду, а про то, принимает ли его взрослый, видит ли в нём человека, который тоже может что то дать. Он сжал ягодки в кулачке, потом снова протянул их мне — уже не ладонью, а крепко зажатыми пальцами,  боясь,  что я окончательно откажусь.
— Ну, правда, Стёпа, — я мягко накрыл его кулачок своей ладонью, не забирая, а просто удерживая, чтобы он почувствовал, что я не отталкиваю его дар, а ценю его. — Ты их сам собрал? С самой лучшей грядки?
Он кивнул, опустив глаза, но в этом кивке была гордость и  уважение.
— Значит, они самые вкусные. Пусть они будут твоим угощением, ладно? А я буду знать, что ты меня угостил. Этого мне хватит.
     Мальчик, наконец,  расслабил пальцы, и ягоды снова оказались у него в ладони. Он посмотрел на них,  заново их увидел, потом поднял глаза на меня — и в них уже не было той горькой обиды, только тихое облегчение.
— Ладно… — прошептал он и,   решив, что теперь всё правильно, аккуратно положил одну ягоду в рот. Она была мелкая, неровная, но он ел её так торжественно,  словно это был самый дорогой десерт на свете. Стёпа всё ещё держал в руке оставшиеся ягоды, и я присел перед ним на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне.
— Ты тут смотри за всем, ладно? И если что — пиши, звони. Я приеду.
    Мальчик снова кивнул, и в его глазах засветилось что то вроде гордости —  ему доверили что-то очень важное,  по настоящему взрослое дело.
      А мне подумалось - он искренне хотел угостить человека, который пришёл к ним в дом.  Этот пятилетний мальчишка уже понимал жизнь и  сделал гораздо больше, чем его, в прошлом талантливый,  папа и грозная,  неразговорчивая, замкнутая  мама. Мальчишка  просто нарвал клубнику и ответил добром на добро. Не пел песен, не пил водку, не прятал неловкость за суетой, а протянул открытую ладошку: вот, у меня есть, возьми, это тебе. В этом жесте было столько простого, обычного, человечного, что он, вдруг,  перекрыл собой весь вчерашний скомканный вечер — всю эту кривую, неуклюжую попытку Максима быть гостеприимным,  всю холодную отстранённость его жены к гостю.
     Не дождавшись Макса, я обулся и вышел со двора к своей машине. Завёл её, уже было тронулся, как вдруг услышал крик:
— Саня! Подожди!
       Со стороны магазина быстрым шагом двигался Максим. Я вышел из автомобиля. Макс шёл, неся в себе эту неловкую, но теперь уже не злую, а совершенно пустую и глупую тишину.   Я смотрел на него — на этого уставшего, потерянного, но всё ещё цепляющегося за что то живое, человека.
     Мой студенческий товарищ подошёл ко мне, от него пахло табаком и свежим алкоголем.
— Да я до магазина добежал. Четок купил. Чтоб голова не болела, — он неловко улыбнулся, будто эта фраза должна была всё объяснить и заодно извинить всё сразу.
— Береги себя, Макс, — тихо сказал я.
    Он махнул рукой, будто отмахивался от серьёзности этих слов, но в глазах мелькнуло что то тёплое.
— И ты. И приезжай… когда сможешь. Тут хоть и не как раньше, но всё равно… дом.
      Я молча пожал ему руку — крепко, но без лишней тяжести, так, чтобы в этом рукопожатии не было ни упрёка, ни жалости, а только простое: «Я тебя вижу, я помню, каким ты был». Сел за руль, и машина повезла меня обратно в город, в университет, где ждали новые лекции и семинары, где жизнь шла по расписанию, где всё было понятно и расставлено по местам.
    Я посмотрел в зеркало заднего вида - они вдвоем стоят у калитке —  Макс и его сын Стёпа, два человека, каждый по своему пытающиеся удержать что то важное в этом их непростом мире.

                ****************
    После занятий, поздним вечером я уже приехал к себе домой. Меня ждали моя Люба и дети. На столе дымился борщ, а из казана пахло жареным мясом. В моем доме  было всё как и прежде -  уютно и благостно. Так, как бывает, когда ты возвращаешься туда, где тебя ждут, где тебе рады, где не надо ничего доказывать и ни за что оправдываться. Я обнял детей, поцеловал жену, сел за стол, и на секунду   стёрлась вся эта история — и душный вечер в каморке, и горькие, нудные  песни, и неловкие попытки Макса всё исправить.
     Но потом, когда дети уже уснули, а жена ушла на кухню мыть посуду, я остался один в тишине гостиной, и эта тишина вдруг стала слишком громкой. В ней снова всплыл Максим: его усталые глаза, его гитара, его торопливое «чтоб голова не болела». И мне стало зябко на душе.
      Я никак не мог понять, как из добродушного, общительного парня, который когда то создал музыкальный коллектив и собирал своих слушателей   в подвале, смело бросил учёбу ради музыки и верил, что главное — делать то, что любишь, он превратился в этого унылого, печального мужичонку, для которого выпить водки — главная цель каждого дня. Ни талантливые, в прошлом, песни, ни стихи, не смогли помочь ему добиться успеха, и свою тоску он заливает водкой, а отношения с женой давно превратились в рутину, в годы молчаливых шагов мимо друг друга. Мимо самой жизни.
     А ещё я думал про Стёпу. Про то, как он, не зная никаких сложных причин и оправданий, просто взял и сделал то, что было ему, пятилетнему малышу, по силам - нарвал клубники и протянул гостю. В нём ещё жила, еще не была растоптана трудностями и невзгодами  простая человеческая способность — откликаться добром. И мне вдруг стало страшно, что этот маленький огонек его души может погаснуть, если рядом не окажется кого то, кто его сбережёт. Я долго не мог уснуть. Не от усталости, а от того, как много всего разом уместилось в одних сутках— и, чужая тоска, и, детская доброта, и собственная тихая благодарность за свой дом, свою семью. И понимание, что жизнь не обязана быть идеальной, но она не должна становиться глухой, пустой, бесконечно тоскливой и серой. Уже засыпая,  подумал: лучше устать от трудной дороги, чем от такой однообразной, скучной жизни.   Эта мысль пришла не с каким то торжеством, не как победа над чужой утратой, а тихо, почти исподволь — и оттого только сильнее царапнула. Не потому что моя жизнь  оказалась такой уж бурной и насыщенной -  работа,  дом, дети, борщ на столе, заботы близких и проблемы со  здоровьем…
      Я знаю, что всё  в жизни идёт кругу, всё надёжно, всё как надо, если ты уверен в себе, если не ломаешься от невзгод и потерь.  В этом «как надо»   проступила другая сторона  та, где усталость от рутины тяжелее усталости от самого длинного пути.