Стрекоза и Оми

Предисловие

В книге, буквы которой вы перебираете, всё правда. От первого до последнего слова. Как модно сейчас говорить, повествование основано на реальных событиях. Сообщаю об этом не без доли сарказма и с предвкушением мести, а месть, сами понимаете, она сладка. Так сладка, что не могу не повторить одну неотступную, навязчивую мысль, и делаю это, откинувшись в кресле, прикрыв глаза и томно вытянув губы: здесь не придумано ни одного слова, ни один факт не извращён и не вывернут наизнанку. Всё было так, как написано, и очень надеюсь, что вы мне не поверите.

И ещё раз: я не стал менять ни имён героев, ни времени действия, ни локации – всё, что вам покажется совпадением, вовсе не совпадение. Так было.

Раньше я твёрдо верил, что настоящий писатель, потому он и писатель, что умеет придумывать истории. И я сочинял их напропалую, не забывая о сюжетных поворотах и смысловых переплетениях общих и частных деталей. То, что происходило в этих историях, не могло быть правдой хотя бы потому, что такого в реальной жизни никогда не было. Но в том-то и фокус, что люди, прочитавшие мои повести, и в первую очередь друзья и коллеги, нисколько не сомневались, что пишу я только о себе любимом и всё, о чём рассказано в книге, происходило именно со мной. Какими бы хитрыми именами я ни называл второстепенных героев, кто-нибудь обязательно узнавал в них своих знакомых. Знакомые обижались и переставали здороваться. Случилось страшное: люди хотели верить, что написанное – правда.

Сначала я сильно комплексовал по этому поводу. И было почему, ведь отдельные мои герои – далеко не безупречные люди, с массой недостатков и даже пороков. Но потом, спустя какое-то время, решил: «А чего расстраиваться-то? Наоборот – нужно радоваться!» Возможно, я не такой плохой рассказчик, раз придуманное похоже на правду. Ничего, что описанные в книгах истории никогда не случались, гораздо важнее, что подобные события и герои могли быть. Они выглядели реальными. И это стало для меня утешением.

Потом я находил подобные рассуждения и у других писателей. Томас Вулф, к примеру, рассказывал, как земляки чуть не линчевали его за самый первый роман в ярости оттого, что он вынес на публику безмерную пошлость их жалкого существования. Не смешивайте реальность и реализм, говорил Вулф: описывать событие так, как оно имело место в действительности, есть ложный путь в искусстве. Сильно подмечено. Но…

Но так уж я противно устроен: мне всегда хочется противоречить. И я подумал: а что, если взять и написать всё так, как было на самом деле? Интересно, поверят ли мне? Не исключено, что на этот раз всё примут за выдумку. Да я и сам хочу, чтобы так оно и случилось.

Теперь, когда я объяснил, почему выбрана реальная, а не реалистическая форма повествования, осталось сказать о том, почему жанр обозначен как «антипаланик», а не «антивулф». Во-первых, потому, что так благозвучнее, а во-вторых, потому, что в сюжетах Чака всё постепенно становится хуже и мрачнее, а я уверяю, что в моей истории, несмотря на её глупость, будет не так погано, как если бы она была изначально придумана. По большому счёту, с Палаником история Стрекозы никак не связана, просто жанр у книги такой. Поэтому решайте сами, читать её или нет, а я вас предупредил. Абсолютно честно.

СВ, 4 июля 2018 г.




Благодарности

Спасибо всем, кто помогал мне в создании этой книги!

Отдельное спасибо

Джеку Керуаку – за дорогу и взорванный мозг,
Генри Миллеру – за спокойное течение мыслей,
Федерико Феллини – за искусство,
Николаю Карамзину – за бедную Лизу,
Николаю Свечину – за хронологию,
Стивену Хокингу – за время,
Сиду Мейеру – за «Цивилизацию»,
Аматэрасу Омиками – за ненависть,
Настасье Плещеевой – за любовь,
Зухре – за откровения.






Часть 1. «Без женщины не может быть романа»




Роман – это прелюдия к любви, а женщина даёт чувственное начало, к которому искусство всегда апеллирует.




Вместо пролога

Профессиональный писатель-фантаст – автор двадцати девяти романов и как минимум двухсот рассказов – встречает бывшую супругу, с которой не виделся восемь или более лет. Так получилось, что они вместе едут в лагерь. В какой абсолютно не важно – важно, что в одном автомобиле, в соседних креслах. А о чём можно говорить в дороге? Конечно, не только о прошлом – об отгоревших радостях и обидах, можно, например, похвастаться новой книгой или поделиться любовными переживаниями. Но самое главное – можно говорить откровенно, не стесняясь друг друга, пытаясь разобраться в череде трагических ошибок, вставших на пути к простому человеческому счастью.


1. Трасса

Мы с Зухрой едем в лагерь. Я знаю, зачем это делает она, и не понимаю, почему это нужно мне. Я просто еду, ни о чём не думая. Мне сегодня бесконечно нравится ни о чём не думать – ни о прошлом, ни о будущем, ни тем более о настоящем. Я просто наслаждаюсь поездкой, сидя рядом со своей бывшей. Кто-то может запретить мне делать это?

Зухра за рулём серебристой «тойоты» и заметно нервничает, не разделяя моего блаженства. Нервничает, потому что мы с трудом продвигаемся в потоке автомобилей. Впереди выходные, и горожане хотят провести их вдалеке от каменных стен – в деревне, или на даче, или вот, например, в каком-нибудь лагере. Как на грех, правая полоса моста через Белую дала трещину и сейчас на ремонте. Это создаёт проблемы: машины перед мостом перестраиваются, и Зухре приходится всё время вертеть головой, чтобы не столкнуться с каким-нибудь раззявой. Но сколько ни томись, развязка все равно будет. За мостом мы сворачиваем вправо от основной трассы. Land Cruiser начинает набирать скорость и жадно поглощает пространство. Время вдруг замедляет течение, как река, стремительно вырвавшаяся из узкого каменного ущелья и неторопливо несущая воды по широкой равнине.

Зухра меня о чём-то спрашивает, глядя вперёд, на дорогу, и сначала я отвечаю чисто механически, заворожённый июньской зеленью полей и лесных массивов, потом наконец до меня медленно доходит смысл её слов.

– Я не люблю, когда скрипит карандаш, – продолжает она фразу, к началу которой я не прислушался.
– Ну вот… – Притворяюсь обиженным. – А я пишу только карандашами.
– Ты, стало быть, теперь писатель?
– Нет, Зухра, я не писатель.
– Но ведь тех, кто пишет рассказы, называют писателями. Разве я не права?
– Права. Только тех, кто пишет рассказы, называют ещё и рассказчиками.

Зухра смеётся – так, как умеет только она. Звонко и раскатисто. Азартно. Мне всегда нравился её смех; увы, время добавило в него взрослые нотки, и исчезла детская непосредственность, радовавшая меня каких-то восемь лет назад. Теперь смех её кажется чуть настороженным, недоверчивым.

– Поняла. Если пишешь повести, ты повествователь, если романы – романист. Так?
– Сложный вопрос. Я не знаю, как на него ответить.
– Что ж тут сложного? Ответь как умеешь.
– Писателей в наше время развелось слишком много. Я не хочу быть таким, как все.
– Тогда кто же ты?
– Я сочинитель.
– Человек, называющий все по имени, отнимающий аромат у живого цветка?
– И это название не столь верно. Но пусть будет так.

Неожиданно набегают тучки, и первые капли дождя бьются о стекло, растекаясь тонкими нитями. Зухра включает дворники, щётки бегают и стучат, словно отбивают такт, – похоже, что время очнулось и вновь заспешило куда-то за горизонт – в страну, где отчаявшиеся люди прячут сердца от одиночества.

Лето в этом году нежаркое, и мне оно нравится. В жару одолевает сонливость, ты слаб и ничего не хочешь делать. А в дождливую погоду очень даже неплохо пишется.

– Трудно сочинять книги?
– Да нисколько. Это очень просто.
– Совсем-совсем?
– Да. Надо только знать, как это делается.
– Ты научишь меня писать?
– Легко. Прямо сейчас. Смотри…
– Я должна на дорогу смотреть.
– «Смотри» в смысле «слушай», так говорят. Сегодня утром я позавтракал килькой. Знаешь ведь, есть такие кильки в томате – в консервных банках…
– Килькой? Фи-и!
– Ну да, «фи», ничего противнее не ел, но завалялась она в холодильнике. А больше, как назло, ничего не завалялось. Понимаешь?

– Угу.
– Так вот, заметь, я съел эту кильку – вонючую, протухшую, измазанную томатом кильку. Я съел её и чуть не обрыгался, будь она проклята.

Зухра хохочет, подпрыгивая от восторга, и давит на газ, отчего машина дёргается, словно норовистая кобыла, но она тут же осаживает её, натянув удила, отчего я устремляюсь в объятия лобового стекла, и только страховочный ремень не позволяет состояться неожиданному поцелую.

– А при чём тут килька?
– Ты не понимаешь. Я съедаю кильку, а килька меня никогда съесть не сможет. Такова жизнь. А в книгах наоборот: килька тебя обязательно съест.

Зухра задумывается. Какое-то время мы едем молча, мне даже кажется, что она грустит.

– А надо непременно кого-то съесть? – спрашивает Зухра.
– Разумеется. А как же иначе?
– Чем же тогда книги отличаются от жизни?

Зухра чрезвычайно серьёзна. Я, кажется, испортил ей настроение своим дурацким сравнением.
Я не отвечаю, задумавшись, и тогда она спрашивает меня снова:
– У тебя была женщина в Ульяновске?
– Зухра, ты зачем задаёшь трудные вопросы?
– Хочу поиграть в день откровений. Это возможно?


2. Дорога

«Дался тебе этот Ульяновск? – укорял я себя. – Зачем он вообще нужен? И где он там на карте?» У чёрта на куличках, естественно! Надо быть полным идиотом, чтобы, имея выбор между Женевским озером и Ульяновском, выбрать Ульяновск. Или законченным тупицей. Что практически одно и то же… Да, это одно и то же. Но я выбрал Ульяновск и теперь трясся в автобусе по плохой дороге.

Автобусная поездка всегда мучительна. Это некое испытание. Проверка на выдержку и терпение. Ведь ты вынужден сидеть безвылазно в неудобном кресле долгие часы, пытаясь обмануть себя, допустим, чтением. Но читать неуютно. Писать – здесь ударение нужно поставить на втором слоге – тоже не хочется. Остаётся думать, что я и делаю, поглядывая в окно на серое снежное поле в опускающихся сумерках. За окном – зима, поэтому так и хочется сказать, что вокруг белым-бело, как это было написано в старых школьных учебниках по чтению, но на самом-то деле всё серым-серо, и кажется, нет этой серости ни конца ни края.

Скоро совсем стемнеет, а в Женеве ещё день в самом разгаре. И сейчас можно было бы сидеть где-нибудь в пятизвёздочном отеле d’Angleterre и в совсем другое – широкое и чистое – окно наслаждаться панорамным видом на Женевское озеро и гору Монблан. Солнце в это время яркое, небо синее, в белых облаках, и вода, отражающая белизну облаков, тоже синяя. Правда, это для меня синяя, а кто-то считает, что на самом деле она бурая. Вполне может быть. В конечном счёте всё зависит от восприятия: если долго трястись на заднем сиденье «НефАЗа», то, конечно, снег за окном будет исключительно серым, и даже серее серого, а беспечным женевским буржуям и зимой лужайки кажутся зелёными. Хотя вполне возможно, что они искусственные и потому безжизненнее самого серого снега.

Пока я так рассуждаю, молодые мужчины и женщины в разноцветных куртках неспешно прогуливаются по набережной, а старики сидят на скамейках, закутавшись в пальто, и наблюдают за фонтаном Же-До, бьющим посреди озера. Скамеек немного, но каждую занимает только один старик. Никто рядом не подсаживается, хотя места предостаточно. Так они и сидят одиноко-одиноко и безнадёжно смотрят на озеро. Столб воды поднимается высоко в небо, а потом падает вправо, рисуя в воздухе трепещущее полотно треугольного паруса. А за ним – десятки заснувших на причалах яхт с торчащими иголками мачт. На фоне грандиозного водяного потока они кажутся никчёмными игрушками.

Кстати, никогда не понимал людей, пишущих в путеводителях для туристов, что высота фонтана составляет 147 метров. Зачем эти лишние подробности – «семь метров»? Для чего? Читатель такой писанины сразу же думает: да-а, красивый фонтан, но до 150 метров всё-таки не дотянул, сплоховали швейцарцы. Конечно, можно ответить, что в изданиях требуется указывать реальные числа. Но зачем такая точность? Это же не швейцарские часы. И реальность вычислений тоже какая-то сомнительная. Думается, что высота фонтана – величина переменная и зависит от многих факторов, а читатель всегда предпочитает правдивость сомнительной реальности. Да, именно так: иногда правдивость правдивее правды – простите мне сей речевой выпендрёж.

Из бара со странным названием Leopard доносится живая музыка. Кажется, исполняют что-то из Чета Бейкера. Что-то ностальгическое, из давно ушедшего времени. Как бы не заскучать-затосковать. Но если вдруг заскучаешь, можно попросить, чтобы принесли свежие фрукты и домашний шоколад, или заказать массаж прямо в номер, чтобы размять затёкшие в автобусе ноги…

Чуть-чуть удаётся вздремнуть, резко просыпаюсь оттого, что голова устремляется куда-то вниз, словно отрубленная стремительной, безжалостной гильотиной. Ловлю её и на всякий случай прилаживаю обратно на место. Интересно, о чём думал Людовик XVI, когда холодное лезвие рассекало его шею? Хотя, конечно, в тот момент он уже, скорее всего, ни о чём не думал. А за миг до этого? Когда ещё стоял на эшафоте. Он тогда шепнул что-то своему палачу…

За окном совсем темно. Скоро-скоро долгожданный Ульяновск…


3. Станция
Окна на станции были ненастоящими. Эхна это знал, но тем не менее каждое утро, просыпаясь, раздвигал шторы.

– Могли бы что-нибудь и поинтересней придумать, – упрекнул он великих конструкторов, взглянув на двор.

Солнца не было. За окном стояла серая зима. Снег неподвижно лежал на погрустневших тополях и берёзах, на крыше невысокого многоквартирного дома напротив, на откосах безжизненных окон. Вчера на почерневшей ветке промёрзшего насквозь тополя качался одинокий ворон. Смотрел куда-то вбок, чуть склонив голову. Возможно, ждал подругу. А сегодня и его не было. На улице пусто. Ни души. Лишь следы автомобильных покрышек на снегу. Типа «все уехали».

Он открыл окно, морозный воздух ворвался в комнату привычной утренней свежестью. Точнее, полной иллюзией свежести. «Мозгу все равно, какую реальность воспринимать – первичную или вторичную, – учил его в школе учитель биологии по фамилии Сапковский, за невероятную легкомысленность прозванный Приматом. – Для него имитация порой существенней, чем настоящее». Эхна подсыпал пшена в висящую за окном картонную кормушку, хотя уже давно ни воробьи, ни синицы не подлетали к ней. Кормушку он когда-то смастерил сам, использовав для этого тетрапакет из-под молока, и своей находчивостью весьма гордился.

Зазвенела крылышками стрекоза и, чуть не врезавшись в стекло, сделала кульбит перед самым носом Эхны, а потом унеслась в сторону безлюдной улицы.

– Совсем сдурели! – проворчал Эхна. – Никто ни о чём не хочет думать и не желает учиться. Ну откуда зимой могут быть стрекозы?!

Он с досадой захлопнул раму.
– Но ведь ты сам только что пожелал чего-нибудь поинтересней, а теперь возмущаешься, – пронеслось в мозгу.

– Не до такой степени, ребята, не до такой степени, – ответил Эхна. – Различайте реальность и фантастику. В конце концов, это разные жанры.

Его раздражало неумение молодых коллег. Их стойкое нежелание учиться чему-нибудь и анализировать реальность. Новая генерация с самого раннего детства жила во вторичной действительности и не желала разбираться в устройстве настоящего мира, казавшегося невероятно скучным и занудливым. Более того, молодое поколение конструкторов даже не пыталось изучать историю создания первых миров и их структурные особенности, то есть основу основ конструирования вселенной, не желало штудировать первоисточники: разработанные когда-то отцом-основателем не без участия Эхны примитивные учебники для начинающих вполне устраивали. Но самым отвратительным было то, что никто не желал овладевать конструкторскими технологиями и умениями хоть что-то рассчитывать. Молодые люди довольствовались готовыми кубиками-шаблонами материи, они тасовали, смешивали их по своему усмотрению, без всякой логики, как заблагорассудится, наслаждаясь неожиданными эффектами получаемого коктейля. Никого не волновала цель проекта в динамике, в развитии. Сиюминутные восторги брали верх, и разрозненные, нестыкующиеся куски материи подменяли цельное устройство мира и взаимообусловленность явлений.

Эхну не впечатляла работа коллег, он редактировал их труды и удивлялся, как это, к примеру, возможно, чтобы в семье явных европеоидов вдруг ни с того ни с сего родилась японка. Если бы её мать изменяла мужу с азиатами, то всё было бы понятно, но нет же, она вела себя безупречно, как благопристойная, добропорядочная женщина. Конструкторов ничуть не волновало, как такое могло произойти. Они не позаботились ни о причинах, ни о мотивации и, скорее всего, не имели абсолютно никакого представления о подобных вещах. Презренный дилетантизм во всём брал верх, возобладав среди конструкторов, и эпитет «великий», казалось, превратился в насмешку. В горький сарказм. Раздосадованный Эхна осознал тогда, что лавину безграмотности в одиночку не остановить, и не стал редактировать ошибку. Японка так японка. По крайней мере, пусть дурость каждого конструктора видна будет. А для этого нет ничего лучше, чем раздуть глупость до полного маразма. До профанации.

Размышляя так, он стал готовить себе кофе. Что бы ни случилось, эта традиция им никогда не нарушалась. Горсть ароматных, хорошо обжаренных зёрнышек перемалывалась на мельничке, и кофе варился в медной турке на небольшом открытом огне. Словом, всё по старинке. Потом уже, в течение дня, он мог пить и сладкий растворимый кофе, и жгуче-горький цикорий, как, впрочем, и любой другой суррогат, но утро должно было начинаться с настоящего. Таково было правило, им же самим единожды установленное, соблюдение которого обеспечивало стабильность и, как ни странно, надёжное функционирование вверенной ему станции.

Надо сказать, что главный конструктор сделал для Эхны исключение. На самом-то деле, на кофе давно существовал запрет: на станции не были разрешены напитки, тем или иным способом воздействующие на работу мозга. Стимуляция сознания считалась действием абсолютно недопустимым. Эхна не раз был наказан, прежде чем на него махнули рукой: профессиональные качества его оказались настолько убедительны, что главный предпочёл больше не замечать шалостей строптивого сотрудника, решив, что результативная работа важнее. Это, разумеется, совсем не понравилось великим конструкторам, которые, не имея смелости возразить боссу, затаили на Эхну злобу.

Когда тот совсем молодым парнишкой пришёл сюда простым оператором, никто и не предполагал найти в нём будущего инженера-стратега. Но ему повезло, его задатки заметил сам главный конструктор и стал опекать как сына. Каждая высадка Эхны подвергалась детальному анализу. Бывало так, что когда процесс вторжения растягивался во времени, то в какой-то момент наступала усталость и мозг позволял себе расслабиться и схалтурить. Думалось, что никто этого и не заметит, поскольку подобные действия никак не влияли на общий прогресс в развитии миров и результаты все равно рано или поздно достигались. Однако от отца, как называли босса на станции, невозможно было скрыть даже малейших огрехов.

– Подключитесь-ка ко мне, молодой человек, – раздавалось на станции.

И Эхна вздрагивал. Это стариковское «молодой человек» не предвещало ничего хорошего. Более того, оно было самым грозным предупреждением.

Когда на большом – на всю стену станции – экране появлялась каштановая голова с огромной роговой оправой на крупном носу, пристыженный Эхна готов был взяться за самое убогое задание в наказание за свой проступок.

– Я бы мог отправить тебя в монолит, – говорил главный конструктор, – но не для того я тебя готовил все эти годы.

Монолитом он называл группу операторов, изо дня в день выполнявших монотонную рутинную работу. Там абсолютно не были нужны мозги, ценилась лишь быстрота реакции; человек в монолите тупел, и физиологические системы организма быстро изнашивались.

– Изживай в себе авантюризм и поклоняйся одному лишь опыту.
– Отец, ты же ценил во мне интуицию, – дерзнул он возразить однажды.
– Интуиция всегда обусловлена опытом, считай это аксиомой, – главный конструктор не позволил стратегу развить ничтожную мысль.

Но Эхна не унимался:
– А как же божественное откровение? Как же бог?
– На станции я твой бог, малыш, – улыбнулся главный конструктор, и Эхне показалось, что в его улыбке промелькнуло скрытое презрение.

«И покорился он словам босса своего, и простил тот ему, ибо был прощающим и милосердным», – съязвил про себя Эхна. Тем не менее одной вспышки отцовского гнева было достаточно, чтобы последующие несколько лет потратить на то, чтобы чёткими, надёжными действиями стратега пытаться сохранить едва не утраченное доверие. Отец приходил к нему во сне – крепкий, даже могучий старик с непременно каштановой головой. Он красил волосы, и великие конструкторы воспринимали сокрытие седины как проявление слабости, однако сам Эхна считал эту причуду отца совершенно естественной. Она словно говорила, что перед ним настоящий человек, цельный в своих противоречивых качествах.

Постепенно опека стала ослабевать, а потом её и вовсе не стало. Эхна даже растерялся и почувствовал себя неуверенно, осознав, что его действия никто не контролирует. Но опыт не позволил совершить ошибки, Эхну больше не тянуло проверять новые идеи в ходе развивающейся стратегии. Как хороший преферансист, он помнил и понимал все возможные варианты выпавших карт: играл, когда оно того стоило, и пасовал при неудачном раскладе. В любом случае выигрыш оставался за ним.

Сегодня ожидалась очередная высадка. Ничего неожиданного не предвиделось. Всё шло по плану. Сейчас он допьёт чашечку эспрессо и сядет за пульт управления. А впрочем, он уже в кресле. Кофе горячий, и Эхна медлит. Эх, хорошо бы сейчас сюда и бабушкины блинчики – его бабушка умела печь настоящие блинчики на настоящей сковороде, которую ставила на открытый огонь газовой плиты, – и маленькому Эхне нравилось наблюдать за процессом готовки и за ловкими бабушкиными руками. А ещё больше нравилось уплетать горячие блинчики, смазанные сливочным маслом с помощью гусиного пёрышка: они обжигали пальцы и рот, но было невероятно вкусно. Тут он вспомнил стрекозу за окном, и эмоция – глупая эмоция гнева – вновь затмила разум. Эти великие конструкторы совсем обнаглели! Мало того что лишают его солнечного света, так ещё и издеваются.

Эхна вернулся на кухню, снова взглянул в окно, и в памяти всплыл текст из письма Неферы – он часто перечитывал её письма: «Очень красиво как-то по утрам, давно такого не замечала. Вот сегодня тихо и безмятежно падали с неба снежинки, всё кругом искрилось, несмотря на тусклый свет фонарей в темноте... а потом вдруг закружилось... Днём совсем по-другому: так же медленно и неприхотливо летят на прохожих снежные хлопья, но нет больше того утреннего очарования...» Ему явственно слышался тихий голос ушедшей супруги, и он откликнулся: «Ты права, Нефера, не стало утреннего очарования, – а потом, улыбнувшись нечаянным мыслям, добавил: – Наверное, старею».

Эхна открыл дверцу шкафчика, в котором обычно хранился кофе. Сегодня, беря с полки баночку с зёрнами, он обратил внимание на бумажные пакетики, которые не один год валялись невостребованными, и вспомнил, что в них были семена растений, собранные когда-то Неферой на Мадере. Неожиданно подумалось: а что если забросить в сегодняшней капсуле старые семена? Взойдут ли они? А вдруг ещё не лишились своих свойств после длительного хранения в совершенно неподходящих условиях? Зато если взойдут, появится хоть какая-то возможность вернуть частичку утраченного прошлого.


4. Мадера

Он вспомнил, как с женой и детьми облюбовал местечко на реке в почти безлесной долине. Они расположились на песчаной косе у переката, где мелко и можно не беспокоиться за сына и дочку. А те, предоставленные сами себе, тут же наловили обыкновенной марлей пескариков и взялись поджаривать их на костре.

Эхна и Нефера беззаботно купались в воде и солнце, валялись на горячем песке – беззаботность часто воспринимается как счастье, но им больше ничего и не нужно было в тот день. Порой романтическая мечтательность сменялась безудержной весёлостью, и они забавлялись игрой в догонялки. Нефера отличалась сильными ногами и была вынослива, но догнать её стремительному, физически хорошо подготовленному Эхне, конечно, не составляло труда. Когда он ловил её у кромки воды, она капризно надувала губы, потом лукаво пыталась его обнять и, когда он наклонялся к ней, чтобы поцеловать, вдруг повисала на нём и роняла его в воду. Они хохотали и, не размыкая объятий, валялись в тёплой прибрежной воде. И над ними были небо и солнце, и большеглазые стрекозы пытались «атаковать» их.

– Стрекозы приносят удачу, – сказала тогда Нефера, рассматривая золотисто-зелёный прозрачный узор на крылышках насекомого, беспечно севшего ей на плечо.

Эхна заглянул в счастливые глаза супруги.
– Чего бы ты хотела такого, что в моих силах исполнить? – спросил он. – Скажи, я буду стараться ради тебя. Хочешь луну с неба?

Она погрустнела.
– Это слишком простой трюк. Но и я прошу немногого: пусть наконец нас оставят в покое здесь, на Мадере. Хочу, чтобы ты забыл о работе и безжалостном боссе. Хочу, чтобы ты был только со мной и детьми. Ты можешь сделать так, чтобы принадлежать только нам?

Он покачал головой.
– Нет, Нефера, благодаря работе мы можем не беспокоиться о нашем будущем, она даёт финансовое благополучие и возможность отдыхать в этом райском месте. Босс меня ценит, и скоро я смогу вести несколько миров параллельно, наши доходы возрастут.

– Меня заботит не будущее, а настоящее, Эхна. Ты с нами всего лишь две недели в году, а всё остальное время мы с детьми проводим в ожиданиях. Боюсь, что я такого больше не выдержу. Пожалуйста, брось изнурительную работу, и будем жить как люди.

– Прости, Нефера, ты сказала это, не подумав. Единственное, что я умею, – обеспечивать рост миров, и не готов к другой жизни.
– Твои миры, они не настоящие, Эхни.
– Моя работа – делать их настоящими.
– Настоящая только я.

– Ты просишь невозможного, Нефера. По крайней мере, невозможного сейчас. В будущем, думаю, найдётся способ изменить нашу жизнь. Потерпи немного.
– Я натерпелась, Эхни, – она вскочила. – Ты сам начал этот разговор. Никто тебя за язык не тянул.

Рассерженная, она быстрыми шагами направилась к сыну и дочке, беспечно игравшим на прибрежном песке.
– Дети, собирайтесь, мы возвращаемся.


5. Станция

Эхна прервал воспоминания и подумал, что дух авантюризма, должно быть, ещё сохранился в нём. По крайней мере, того, что осталось, будет достаточно, чтобы не только вновь пережить прошлое, но и попытаться изменить его. В конце концов, зачем он столько лет учился и терпел лишения, в то время как его товарищи по детским играм жили в своё удовольствие и поднялись до вполне респектабельных, уважаемых членов общества? Да к тому же очень хотелось отомстить назойливым великим конструкторам, изводившим его мелкими пакостями. Они стали особенно надоедливыми после того, как босс снял с него опеку и предоставил свободу действий.

«Вот будет потеха!» – улыбнулся Эхна своим мыслям.

Он распечатал пакетики и признался себе, что не помнит, какие семена находятся в них. Об этом знала только Нефера, предложившая воспользоваться ими при следующей высадке. Но они тогда так и не пригодились.

«Видел бы это отец, получил бы от него по полной», – подумал Эхна. Но и мысль «получить по полной» ему тоже понравилась. Он уже давно не видел главного конструктора и соскучился по отеческой заботе, поэтому получить заслуженный нагоняй было бы даже приятно.

Довольный, предвкушая сладкую месть, Эхна вернулся к пульту, включил экран и, пока он разгорался, натянул на голову наушники. Это была традиция. По большому счёту, никакие наушники давно были не нужны – пережитки прошлого, но ритуал помогал сосредоточиться и отключиться от всего внешнего. «Соблюдайте ритуалы, – советовал когда-то босс молодым стратегам. – А зачем, это вы потом и сами поймёте. Нет времени разжёвывать каждому элементарные истины». И Эхна понял и принял. И от своих подопечных требовал неукоснительного соблюдения древних правил, ставших своеобразными обрядами.

Он глотнул из чашки эспрессо. Привычное тепло напитка разбежалось по телу, разгорячило кровь, и поднявшееся давление тут же отозвалось в висках звонким эхом: утренняя вялость тела постепенно исчезала, возвращались уверенность, чёткость движений и ясность мыслей.
Экран загрузился.


6. Дорога

Зачем я ехал в Ульяновск так долго и тяжко? Я ехал за лёгкой жизнью. Пытаясь полностью окунуться в мир людей XVIII века, я хотел яснее представить, какие события и в какой хронологической последовательности переживали они, что их волновало и мучило. Можно было попробовать извлечь какую-то информацию из Интернета, однако Интернету я не доверяю. Очевидно же, что книга – более надёжный источник. Но и сводить нужные данные из сотен умных и не очень фолиантов мне тоже не хотелось. И тогда я обратился к Зухре.

«Поезжай в город твоего любимого Карамзина, – отмахнулась она от меня, – там, в местной библиотеке, ты наверняка найдёшь, что ищешь». Ей, как всегда, было некогда. Мне иногда до боли обидно, что я у неё на последнем месте, но давно привык терпеть эту боль. Тем не менее на всякий случай робко и без всякой надежды переспросил:

– А может, лучше в Швейцарию? На Женевское озеро?

– Я тебе сказала в Ульяновск, значит, в Ульяновск, – отрезала Зухра и повесила трубку.

Что ж, у каждого своя судьба: кто-то томится в Швейцарии, кто-то расцветает в бывшем Симбирске…

Рассказываю я эту историю, а сам думаю, как странно ложатся на ум слова. «Она отмахнулась», – говорю я, а ведь мы разговаривали по телефону, и я никак не мог увидеть, как она отмахивается от меня. «Повесила трубку», – говорю я, хотя на самом деле она ничего не вешала, ведь общались мы по мобильнику. Если в языке всё так запутанно, что без большой чашки швейцарского кофе не разберёшься, то способны ли мы понять метафоры XVIII века? Надо будет очень-очень для этого постараться!

И тут мне хочется немедленно смолоть немного зёрен «Эгоиста» и приготовить отменный напиток. Я уже слышу его аромат. Он божественен!


7. Станция

Эхна проделывал это бессчётное количество раз и довёл навыки до совершенства, то есть до холодного расчётливого автоматизма. Так учил отец, и Эхна был хорошим учеником. Он накопил громадный опыт вторжения и миссионерства, тем не менее сегодня тревожился: день был особенным, ведь он должен преступить запрет Паули. Хотя почему «должен»? Он никому ничего не должен, только лишь своей собственной совести. Оно пришло внезапно, это устаревшее понятие, изжившее себя ещё в конце бумажного века, – и стало грызть его душу. Совесть приняла облик Неферы, что вполне объяснимо. Кому ж, как не жене, грызть хорошего человека? А душа образа не имела. Она была смутной, расплывчатой, туманной…

Всё внимание Эхны теперь сосредоточилось на панорамном экране: самым главным было найти планету, хотя бы отдалённо напоминавшую Мадеру. Он задал параметры: возраст около четырёх с половиной миллиардов лет, стандартное соотношение воды и суши, наличие континентов, умеренный климат. Для обеспечения преимущественного развития высадки установил лёгкий, наиболее слабый уровень варварских цивилизаций. И нажал на поиск.

Планета появилась на экране. У Эхны не было времени любоваться ею: заряженная капсула ждала отправки. Вот здесь начиналось то, что миссионеры называют везением. Высадка – самый ответственный и тревожный момент, потому что не знаешь, куда упадёт капсула и на какой части суши окажется – на плодородной почве, которая вызовет бурное развитие, или же на бедной, и тогда рост неминуемо будет замедлен, и придётся прилагать усилия, чтобы защитить слабеющие ростки нового мира.

«Отец, помоги мне», – мысленно попросил Эхна и нажал на заветную кнопку пульта. Экран переключился на капсулу. Эхна немного помедлил, боясь испытать разочарование.


8. Конкордия

Он просканировал место высадки и не почувствовал особой радости. Капсула отклонилась от намеченной цели и оказалась в лесу. Рядом не было ни долины, ни реки, о которых он мечтал. Однако лес давал массу преимуществ, поскольку было много доступного материала для строительства города.

Совсем недалеко, в нескольких часах ходьбы, лежали луга, за которыми плескалось море, но, чтобы перебраться туда, нужно было потратить время. А время дорого. Кому-кому, а старому, опытному стратегу Эхне было ясно, что появление капсулы на планете даёт толчок развитию варварских племён, и они стремительно начинают конкурировать, захватывая пространство. Этого допустить было нельзя.

Тем не менее он сделал небольшой переход и основал первое поселение в лесу, выходящем к морю. Запасы пищи были скудны, но совсем недалеко находилось поле, которое впоследствии можно использовать под пашню. Имелись и залежи руд благородных металлов, которые наверняка пригодятся его подопечным. В целом Эхна остался доволен и назвал столицу Конкордией, то есть Согласием.

Как он и предполагал, скудность пищи замедлила развитие появившихся в результате высадки людей. Но Эхна ещё больше затруднил им жизнь, переключив все добываемые материальные ресурсы на получение знаний и ничего не оставив на досуг и развлечения. Кто владеет знаниями, тот владеет миром. В чём в чём, а в науках надо опережать соперников-варваров. Они ещё не были обнаружены, но весь опыт вторжений Эхны подсказывал, что они есть. Не могут не быть. Но и бог с ними, с варварами, пока не до них: следовало терпеливо ждать появления того человека, ради которого Эхна намеревался нарушить запрет Паули.

Момент везения всё же был, поскольку неожиданно в городе самоорганизовалось небольшое войско, и оно незамедлительно было направлено разведывать местность. Конкордийцы разработали и утвердили специальный кодекс воина, которым теперь руководствовался каждый, присягнувший на верность городу и миру. Эхна знал, что первейшей задачей было найти зачатки чужих цивилизаций и по возможности ослабить их, дав преимущество развитию Конкордии. Так уж устроен мир, что каждое человеческое племя пытается выжить по одиночке, подавляя инородцев, – в устах историков это называется «покорять», то есть делать другие народы покорными.

Эхна понял, что добиться спокойной жизни хоть на какое-то непродолжительное время ему не удастся, когда появился вражеский лазутчик. Эх, он, конечно, все равно появился бы, но было бы лучше, если б это случилось позднее. Большеголовый, необычайно подвижный, он походил на огромного муравья. Тело его было выкрашено природной зелёной краской, для того чтобы лучше маскироваться в лесу, спасаясь от хищников. Благодаря встрече с этим первым разведчиком соплеменников его конкордийцы первоначально прозвали «зелёными муравьями».

Племя зелёных муравьёв жило, по всей видимости, на северо-востоке, а воины Конкордии к тому времени ушли на запад, оставив город совершенно без прикрытия.

Разведчика, по мнению Зву Раба, на правах старейшины управлявшего городом, следовало немедленно убить. Правда, с этим «мероприятием» чуть замешкались. Было понятно, что в разведку не ходят поодиночке, наверняка чужеземца поджидали его товарищи, и расположение города теперь скрыть не удастся. К отрядам конкордийцев тут же отправили гонцов с приказом вернуться, а тем временем старейшина Зву Раб завёл беседу с разведчиком.

Тот был молод и глуп. И казалось, что он хвастается географическими открытиями, поскольку попытался изобразить на бумаге нечто, похожее на карту. Однако разобрать что-либо в его каракулях было невозможно.

– Кто ты и откуда держишь путь? – пытался спрашивать его Зву Раб.

Но тот не понимал языка конкордийцев. Его занимало изображение воинов на выделанной бычьей шкуре, висящей над входом в жилище старейшины в качестве своеобразного штандарта. Тогда, для того чтобы запугать чужеземца могуществом Конкордии, Зву Раб знаками пояснил, в чём заключается сила конкордийских воинов, а потом для чего-то рассказал об их моральном кодексе, дающем стойкость и позволяющем выигрывать сражения.

Зелёный разведчик, видимо, мало что вынес из беседы с Зву Рабом, но все равно пришёл в восторг от рассказа и нелепо замахал руками, словно пытался выразить удивление. Он что-то говорил, яростно жестикулируя, при этом едва пробившиеся над верхней губой усики смешно двигались в разные стороны – абсолютно несимметрично, чем вызвали умиление у женщин, пришедших понаблюдать за незнакомцем. В отличие от мужчин, они не видели в нём грозного воина. Скорее, он напоминал им восторженного ребёнка.

– Отведай доброй еды, чужеземец, – предложил Зву Раб, приглашая его за стол.

Тот принял предложение, но когда подали яства, казалось, был чем-то расстроен. Он стал объяснять что-то Зву Рабу. Старейшина, уже давно вслушивавшийся в речь молодого человека, стал понемногу понимать его и разъяснил собравшимся:

– Зелёный человек удивляется, почему у нас нет посуды, которую можно делать из красной земли, что прямо под нашими ногами. Чудной какой-то!

Разведчик радостно закивал и объяснил, как из глины делаются горшки и затем обжигаются на огне.

Приступили к трапезе. Молодой человек был явно голоден, но чувство собственного достоинства не позволяло ему выказывать это. Он неторопливо откусывал куски хорошо прожаренной говядины, не забывая нахваливать гостеприимство хозяина.

Ничто не предвещало трагедии. Но в самый разгар пиршества Зву Раб подошёл к молодому человеку сзади, вытащил из-за пояса острый клинок и быстрым движением мясника с ловкостью перерезал ему горло.

Хотя собравшихся и ужаснуло убийство нелепого, но милого на вид юноши, они с любопытством наблюдали за агонией чужака. А тот не терял сознания и жизненные силы не спешили покинуть его, несмотря на то, что кровь била фонтаном из раны и ручьями стекала с пиршественного стола. Чужеземец хрипел и красными, окровавленными руками пытался зажать рану на горле. Зрителей бессмысленного жестокого убийства удивило, что кровь разведчика оказалась не зелёной, как они предполагали, а точно такой же, как и у них самих, – цвета увядающей вечерней зари.

Когда всё было кончено, Зву Раб сказал:
– Это война.

Его короткая речь не вызвала радостного отклика. Наступило молчание. Конкордийцы поняли, что вместе с горлом зелёного разведчика Зву Раб перерезал и путь к мирному сосуществованию с соседним племенем, в то время как город был абсолютно не защищён, а хозяйственная структура его оставалась неразвитой.

Спешно возвратились военные отряды, мрачные полководцы выслушали объяснения Зву Раба. Для поиска племени зелёных муравьёв было решено разделиться на два отряда. Один направился на северо-запад, откуда появился чужеземец, другой, чуть помедлив, взял курс на юг. И вновь город остался без прикрытия.


9. Дирус

Первый отряд конкордийцев подвергся неожиданной атаке. Впрочем, нападавшие оказались плохо вооружены, поэтому были с лёгкостью отброшены, а воины Конкордии получили столь необходимый опыт сражения. Южный отряд немедленно перебросили на север, и теперь конкордийцы, обладая более мощной силой, стали пробираться вглубь неизведанных территорий, сплошь покрытых девственным лесом. С одной стороны, это обеспечивало скрытность передвижения, но с другой – и враг мог легко маскироваться в густой листве, и можно было нарваться на засаду. Понадобилось сделать несколько дневных переходов, пока воины не вышли на открытое пространство и не увидели возделанное поле. Где-то далеко за ним высвечивались на ярком солнце крыши городских строений.

Люди, работавшие в поле, оказались беспечны, позволили незаметно приблизиться к себе и немедленно были захвачены в плен. И тут стало понятно, что они не из племени зелёных муравьёв, а из мирных до сей поры хиулков. Хиулки, не оказавшие никакого сопротивления, искренне удивлялись, почему неизвестно откуда взявшиеся воины ограничивают их передвижение. С трудом удалось объяснить им, что они теперь пленники.

Полководец Сутяга, которого Эхна поставил первым среди равных в Конкордии, возглавлял северный отряд. Он был ранен в бедро при стычке с зелёными, однако мужественно совершил переход – плечом к плечу с воинами, – ничем не выказав испытываемых страданий. И только сейчас Сутяга позволил себе расслабиться. Его знобило, поскольку глубокая рана загноилась. Увидев это, один из хиулков – высокий, жилистый молодой человек с иссиня-черными волосами – рукой отодвинул в сторону оторопевших от небывалой дерзости охранников, отлучился в лес и вернулся с какими-то сочными листьями. Обеспокоенные воины преградили ему путь, когда он попытался приблизиться к раненому полководцу, однако Сутяга знаком приказал пропустить его. Хиулк осторожно очистил рану, выжал на неё сок таинственного растения и обмотал повреждённую ногу листьями. Сутяге полегчало в тот же вечер. Опухоль спала, рана стала затягиваться, и он осознал, что хиулки – отличные лекари.

– Как звать тебя? – спросил Сутяга лечившего его черноголового юношу, даже не надеясь, что тот поймёт чужую речь.

Но тот понял.
– Ценна, – сказал он. – Меня зовут Ценна.
– Да, ты действительно ценный, – подтвердил Сутяга. – Надеюсь, нам ещё удастся свидеться.

Сутяга оказался на удивление щедрым и подарил хиулку нож, который изготовил собственноручно ещё в Конкордии. Рукоять ножа имела нехитрое изображение летящей стрекозы – тотемный знак его рода. Острый широкий клинок блеснул на солнце, и молодой хиулк залюбовался подарком.

– Найдёшь в Конкордии моего сына и покажешь ему этот нож, – сказал Сутяга. – Он всё поймёт и не даст тебя в обиду.

Ценна молча кивнул – проницательный взгляд хиулка свидетельствовал, что его ум заточен не хуже острого клинка Сутяги.
Эхна внушил воинам, что самой ценной добычей на первом этапе вторжения могут быть только рабы, поэтому конкордийцы решили отправить пленных в столицу, а город подвергнуть атаке.

Атака началась рано утром, когда хиулки мирно спали, однако, к удивлению конкордийцев, горожане оказались мужественны и, быстро организовавшись, дали достойный отпор. А потом и вовсе разгромили южный отряд, не имевший военного опыта. С наступлением темноты конкордийцам пришлось отступить глубоко в лес, для того чтобы прийти в себя и залечить раны.

Наутро разгорячённые сражением молодые воины вновь рвались в бой, но Сутяга умерил их пыл, понимая, что время для стремительной победы упущено и теперь необходимо набраться сил, перейдя к осаде. А пока он отправил воинов перерыть идущие к городу дороги и уничтожить имеющиеся посевы и шахты, решив, что нужно перекрыть хиулкам все возможные ресурсы жизнеобеспечения.

Эхна, сидя за экраном, наблюдал за действиями полководца и тоже полагал, что это единственно правильное решение. Однако его беспокоило, что поход затягивается и столица надолго остаётся без защиты, тогда как в ближайшее время следует ожидать войны с племенем зелёных, поэтому особое внимание он решил сосредоточить на Конкордии.


10. Симбирск

Кофе я готовлю с чужой женщиной. Она ни о чём мне не рассказывает, хотя наверняка знает много, особенно о Карамзине.

– Почему ты мне ничего не рассказываешь? – спрашиваю я.

Я говорю ей «ты». Женщина не возражает. Да и как она может возразить мне, если сразу же позвала к себе домой, как только меня увидела?

– Вы, наверное, голодны, – сказала она вместо приветствия, пойдёмте ко мне, я вас накормлю.

Я только сошёл с автобуса и встал у какого-то столба, укрывшись им на всякий случай от несущихся мимо автомобилей. И сразу узнал её, как только заметил, потому что она была в точности как на фотке «ВКонтакте». А ещё потому, что встречающие женщины выглядят всегда одинаково.

Мне почему-то стало весело при виде её неуклюжей фигурки.
– Я боюсь твоего злого мужа, – сказал я.
– С чего вы решили, что он дома? И что злой?
– Темно на улице и холодно. В это время все мужья сидят дома. Голодные и злые.

Она даже не улыбнулась – я тут же и пожалел, что сказал глупость, – только посмотрела на меня угасающим, угольно-пепельным взглядом тридцатидвухлетней женщины. Мои мужские инстинкты шепнули мне, что такие взгляды самые опасные: остывающие угли коварны и могут обжечь сильнее яркого пламени…

Я готовлю кофе на чужой кухне и потому чувствую себя неуверенно. К тому же готовлю его на ночь глядя, понимая, что все равно не спать. Женщина наблюдает, как я колдую над туркой. Брови её густы, и кажется, что она хмурится. Женщина высока, выше меня, и от этого некомфортно. Хоть бы присела, что ли. И она будто слышит, приглаживает на попе юбку и опускается на табурет. Вот так-то лучше.

– Почему ты мне ничего не рассказываешь? – спрашиваю я, разливая кофе по крохотным чашкам. – Я столько часов трясся в автобусе, чтобы услышать о твоих исследованиях.

Она не отвечает, задумавшись. Будто не слышит.
– Давайте пить при свечах, – предлагает она и приносит из комнаты огромный, видавший виды ретроканделябр.

Мы пьём кофе при свечах, наши тени колеблются на стенах и делают вид, что общаются. На самом деле говорю лишь я, практически не переставая. Рассказываю про Настасью Плещееву и о письме её Кутузову. Потом – о романах Эмина, потом… А потом встаю и начинаю раскланиваться: пора идти устраиваться в гостиницу.

– Вы можете остаться, – говорит женщина, поднимаясь из-за стола. – Муж не придёт, потому что его нет.

– Это не порок, – отвечаю я и чувствую подлость в безответственно брошенных словах. Я колеблюсь и пытаюсь сопротивляться:
– Дело, собственно, в том, что у меня есть Зухра…
– Понимаю, – кивает она и кладёт мне руки на плечи. – Потанцуем?
– Ты забыла включить музыку.
– Разве ты не слышишь её?
– Ты сказала мне «ты»?

Мы танцуем и больше ни о чём не разговариваем. Медленно кружась, пробираемся в зал, поближе к дивану. В тишине я слышу музыку, и это, конечно, Чет Бейкер:

От огня останутся лишь тлеющие угли,
Потому что пламя живёт совсем недолго…

О свечах мы забыли, и они догорели полностью, лишь оплавленный парафин сталактитами застыл на бронзе канделябра.

Разумеется, я приехал сюда не ради свечей и не ради женщины, я приехал сюда в поисках книги, о которой давно знал. Видимо, можно было заполучить её и в Москве, но там как-то суетно и сложно, в провинции всё намного проще. И спокойнее. Делов-то – написать незнакомой женщине в Ульяновск, свихнувшейся, как и ты сам, на Карамзине, и попросить помощи в «важном деле». А теперь она, проклиная тот час и миг, когда решилась ответить, и тебя заодно, судорожно носится из комнаты в ванную и из ванной обратно в комнату, искренне веря, что приводит себя в порядок.

Мы, конечно, проспали. Для меня это обычное явление – проспать куда-нибудь и прийти не вовремя. А для женщины это стресс.

– Я ещё никогда никуда не опаздывала, – кричит она из ванной.
– Вот поэтому у тебя и нет мужа.
– Тогда почему у тебя нет жены?
– У меня есть Зухра.
– Дурацкое имя!

– Вовсе нет, Зухра – это звезда, которую древние римляне называли Венерой. Это моя звезда, Настя, и она светит мне.

Женщина появляется из ванной растрёпанная, с включенным феном в руках. Она не по-детски серьёзна.

– Давай не будем об этом, ладно? – И вновь скрывается в ванной.
Я заглядываю в дверь.
– Настя?
– Что?
– Прости!


11. Конкордия

– Страшно ли птицам в ночном лесу? – спрашивала Оми своего спутника – молодого человека двадцати лет.

Того веселило простодушие девушки, и он улыбался, и сладкая улыбка растягивалась до ушей. Девушка, слава богу, этого не заметила, иначе бы обиделась, приняв за издёвку. Было совсем раннее утро, и её привлекло пение проснувшегося зяблика. Тот сидел невысоко на ветви вяза, задрав клюв к небу, и самозабвенно выделывал звонкие рулады: фьи-фьи-фьи, тья-тья-твирь – тиу-у-уить.

Молодого человека звали Стрекозой. Это было воинское звание конкордийской армии, и получил он его ещё в детстве, едва научившись метать копьё. Потом звание упразднили, признав неуместным, но за Стрекозой оно сохранилось и постепенно вытеснило имя, которого никто не помнил. Вот и Оми знала его только как Стрекозу.

– Не соизволите ли уделить мне внимание, Стрекоза? – насмешливо обратилась девушка к замечтавшемуся юноше.
Тот наконец опомнился и буркнул:

– Прости, я подумал, ты опять сочиняешь стихи. Для зяблика лес – это дом. Разве может быть страшно в собственном доме?

– Если судить по-твоему, то и Конкордия – наш дом и в нём должно быть спокойно, но горожане в тревоге, они опасаются вражеского вторжения, и потому мы с тобой в дозоре. Ты думаешь, у стервятников и волков тоже есть дозорные и они сейчас наблюдают за нами?

– Ты говоришь разумные вещи, Оми, – сказал юноша. – Только конкордийцы никого не боятся, просто они обязаны быть осторожными.

– Зву Рабу не следовало убивать зелёного муравья, – сказала девушка, – тогда бы не было причин для излишней осторожности. Любое бедствие постигает нас лишь за то, что вершили мы сами.

Юноша возразил:
– Зву Раб – праведник, говорит, что он посланник самого Эхны и действовал в соответствии с заповедями. Многобожники несут нам несчастье, а потому их необходимо истреблять…

– Или обращать в нашу веру, – перебила его Оми и продекламировала:

Тысячи звёзд, отправляясь в поход, превращаются в камни –
Просто в песчинки, простые песчинки, забытые в море.
Разве осмыслить, зачем родилась и живёт Омиками,
Если ответом, вместо надежды, – страданье и горе?

Юноша задумался.
– Почему ты молчишь?
– Когда говорят музы, их нужно слушать.
– Не слушать, а слышать. Почему праведник не попытался рассказать разведчику об Эхне и чудесах, которые он творит, а предпочёл обагрить руки кровью?

«Праведник» прозвучало в устах девушки с явным сарказмом, но Стрекоза сделал вид, что не заметил этого.

– Оми, мы должны держать в тайне от вероятных врагов новые знания. Если передать их многобожникам, они смогут подавить неокрепшие ростки нашей молодой цивилизации. Сначала нам надобно обезопасить себя и окрепнуть настолько, чтобы, имея за собой силу, предложить выгодное союзничество.

– Ты дружишь с Лезбием, сыном Зву Раба, и потому пропитался их семейными идеями, – фыркнула Оми. – Они полагают, что не может быть союза на равной основе.

– Зву Раб лишь посредник между нами и Эхной, – ответил юноша. – Он хранит заповеди, которым мы обязаны следовать. Оми, тебе лучше заниматься поэзией и не вникать в политику.

– Я лучница, – сказала девушка. – Отец с детства готовил меня в воительницы и приучил к строгой дисциплине. Но дисциплина не то же самое, что слепое повиновение. Быть послушной овцой в чужом стаде – значит смириться с тем, что тебя пасут ради шерсти и мяса. Очевидно, что Конкордия слаба, и тому виной неразумное правление Зву Раба. Несколько десятков обученных смельчаков могут захватить город без особых усилий. Если того захочет Эхна, я отдам жизнь за славных конкордийцев. Только у меня есть собственные счёты со Зву Рабом. Впрочем, как и у тебя.

Стрекоза помрачнел и кивнул в знак согласия.
– Этот человек погубил моих родителей и сделает всё возможное, чтобы избавиться от твоих, – продолжила Оми. – Зву Раб претендует на единоличное правление и сосредоточивает власть в руках своего родового клана, в то время как законный властитель сражается с врагами где-то на севере. Зву Раб сделает всё, чтобы держать твоего отца Сутягу подальше от столицы, и в конечном итоге этот ничтожный праведник погубит Конкордию…

«Твинь!» – Зяблик встревожился и вспорхнул с ветки.
– Тс-с! – Стрекоза насторожился и прижал ладонью губы девушки.

В ночном лесу раздался еле заметный шум раздвигаемого при ходьбе кустарника, а потом послышались отдалённые голоса. Стрекоза и Оми затаились.

Вскоре появились люди. Они шли спокойно, ни от кого не скрываясь, и ничем не походили на врагов, замышляющих недоброе. Можно было подумать, что это рыбаки, собравшиеся на утреннюю рыбалку, поскольку в руках они несли нечто, подобное свёрнутым сетям. Чужаки тихо переговаривались, и их неторопливая речь напоминала жужжание насекомых – пчёл или шмелей.

Уже светало, поэтому, когда они подошли совсем близко, Оми ужаснулась зелёному цвету их мускулистых тел. Она чуть не вскрикнула, но сдержалась, со страхом взглянув на Стрекозу: вдвоём им было не справиться с десятком физически крепких мужчин. Стрекоза казался суров и внимательно следил за передвижением чужаков. Оми видела, как на его напряжённом от волнения лице перекатываются желваки и по телу идёт мелкая дрожь. Вот-вот он не выдержит и, вооружённый одним лишь копьём, набросится на незваных гостей.

Стрекоза заметил взгляд Оми, бесшумно приблизился к ней и зашептал в ухо:
– Беги, предупреди наших.
– А как же ты? – спросила она.
– Я справлюсь, – ответил он твёрдо.
– Если ты собираешься справиться без меня, то вдвоём у нас получится лучше, – сказала Оми. – Одним копьём не сдержать натиска, а мой лук остановит врага на какое-то время.

Стрекоза кивнул: девушка была права. И тут он вспомнил, что как раз сегодня собирался вплести крупную жемчужину в косу Оми. Таков был обычай конкордийцев: если девушка не возражала и принимала подарок, она становилась невестой юноши. Стрекоза был хорошим пловцом и мог долго находиться под водой, поэтому жемчужину выловил сам, ныряя с крутого скалистого берега у Конкордии ; глубоком и опасном месте, где осмеливался промышлять не каждый ловец жемчуга.

Стрекоза положил на ладонь найденную жемчужину, дав возможность Оми полюбоваться серебряным блеском, а потом с помощью припасённого конского волоса вплёл её в косу девушки.

– Будь моей невестой, – попросил он. – Если мне суждено погибнуть, то я хочу знать, что у меня останется любимый человек.

– Я твоя невеста, – ответила Оми и провела рукой по волосам юноши, этот жест был успокаивающим и одновременно прощальным. – Будь моим мужем, и пусть ничто не сможет разлучить нас.

Оми натягивала тетиву лука, когда перед ними возник голубоглазый великан. Он был юн и крепок, как тот разведчик, убитый Зву Рабом. Казалось, чужак был удивлён не меньше Стрекозы и Оми: встреча была неожиданной. Он дружелюбно улыбнулся, и Оми растерялась, не смогла воспользоваться оружием. Стрекоза достал было нож, но в это время некто, подкравшийся сзади, нанёс ему удар дубиной. Тело юноши обмякло и повалилось в траву, мокрую от утренней росы.

Оми закричала. Великан обхватил её руками, закинул на плечи и понёс к товарищам. Она яростно била его кулаками по широкой спине, но тот будто не чувствовал боли и никак не реагировал на её попытки освободиться.


12. Конкордия. Continuatio 1

Было светло, когда Стрекоза пришёл в себя. Сначала он долго не понимал, где находится и что с ним произошло, потом вместе с болью вернулась и память. Боль была острой и пронизывала позвоночник при всякой попытке приподняться, поэтому какое-то время он лежал недвижим.

Рядом раздался шорох, Стрекоза скосил глаза и увидел, как небольшой вонючий шакал, подкравшись, стал трусливо нарезать вокруг него круги. Нож, впрочем, как и копьё, валялся рядом: чужаки, похоже, выказали безразличие к скудному снаряжению Стрекозы и не тронули его. Превозмогая боль, он дотянулся до клинка. Это потребовало неимоверных усилий. Пот залил глаза, Стрекоза мгновенно ослабел и на какое-то время забылся. Если бы зверь в этот момент набросился на него, всё было бы кончено.

– Спаси меня, Эхна, – взмолился Стрекоза. – Мне нужно жить всего лишь для того, чтобы спасти Оми, а потом, если будет на то твоя воля, можешь забрать меня.

Ему почудилось, что милосердный бог услышал его и даже явился в образе мужчины лет тридцати. Высокий, с волосами до плеч, в длинном нездешнем одеянии-балахоне, закрывавшем всё тело, с круглой шапочкой на голове, он склонился над Стрекозой и мягкими пальцами стал ощупывать раны. Стрекоза сразу же проникся к нему доверием и симпатией. Незнакомец, завершив обследование, что-то крикнул стоявшим поодаль товарищам. Речь его была непонятна Стрекозе, но была приятна, от слов веяло спокойствием, какое возможно лишь у глубоко верующего человека. Немного времени спустя лекарю подали листья мясистого гобусса, считавшегося у конкордийцев ядовитым растением. Мужчина достал нож, мелко нарезал их, а затем смешал с соком каких-то неизвестных трав. Полученную смесь он стал осторожно втирать в раны.

Стрекоза внимательно следил за его действиями. Он взволновался, увидев нож незнакомца. Такой нож нельзя было спутать ни с каким другим, потому как Стрекоза наблюдал совсем недавно за его изготовлением и даже помогал в этом своему отцу. Сомнения казались неуместными, это был несомненно отцовский нож. Такой же, как и у него самого, – со стрекозой на рукояти. Точная копия.

– Откуда у тебя нож? – еле слышно спросил он лекаря.

Тот не понял вопроса, но уловил взгляд, направленный на лезвие инструмента, которым он орудовал. Медленно по слогам произнёс:
– Су-тя-га.

Стрекоза понял, что это весточка, посланная ему отцом, воевавшим в далёких северных землях. Понял, что отец был ранен и получил помощь от чудесного лекаря в странном балахоне, за что, видимо, и подарил ему нож. Он с благодарностью взглянул в лицо человека, неожиданно пришедшего на помощь, чтобы его хорошенько запомнить: тонкий нос и толстые губы, по представлениям Стрекозы, дисгармонировали, то есть никак не сочетались друг с другом. Если бы не мягкий цвет глаз, излучавших доброту, лекаря можно было бы назвать безобразным.

Человек, завершив лечебные манипуляции, поднялся, выдал замысловатую фразу на чужом языке – вероятно, это было пожелание скорейшего выздоровления, – и отошел к группе людей, намеревавшихся продолжить путь.

– Как зовут тебя? – успел спросить Стрекоза.
– Ценна. Меня зовут Ценна, – ответил лекарь по-конкордийски.

Какое-то время Стрекоза лежал в полузабытьи, пока не услышал запах вонючей шерсти: шакал вернулся и продолжил попытки подобраться к лежащему недвижно юноше. Но Стрекоза уже чувствовал, как члены его вновь наполняются силой. В тот самый миг, когда шакал подкрался совсем близко, острый нож воткнулся в его брюхо.


13. Конкордия. Continuatio 2

Юноша вскочил на ноги. Первым желанием его было пуститься в погоню – на поиски Оми. Но куда, в какую сторону увели её чужаки, он не знал. Самым благоразумным было бы вернуться в город, чтобы рассказать соплеменникам о случившемся и попросить помощь. Осознав, что одному с задачей не справиться, Стрекоза так и поступил, решительно направившись к городским воротам.

Стражники попытались преградить вход алебардами, но юноша, углублённый в мрачные мысли, даже не заметил их: раздвинул алебарды, словно ветви деревьев, и, столкнув в ров самого ретивого из стражей, вставшего у него на пути, вошёл в город. Больше его останавливать не посмели.

Стрекоза дошел до дома Зву Раба и, не стучась, ввалился в просторное мрачное помещение. Хозяин сидел за огромным дубовым столом в гордом одиночестве и трапезничал. На огромном обсидиановом блюде громоздились жареные куски говядины. Зву Раб как раз обсасывал мосол, когда появился Стрекоза. Он взглянул на внезапно возникшего перед ним мрачного юношу и, не прерывая занятия, кивком пригласил за стол. Стрекоза сел. Служанка поднесла ему блюдо, но он жестом показал, что сейчас не до еды.

Зву Раб тщательно пережёвывал кусок мяса и глядел исподлобья на юношу, словно пёс, готовый зарычать, если кто-то попытается вырвать лакомую кость из его пасти. Он был умён и без слов, по расстроенному лицу Стрекозы считал информацию о случившемся.

– И что предполагаешь предпринять? – прорычал он.

– Дай мне людей, Зву Раб, – с трудом выдавил из себя Стрекоза фразу, которую обдумывал весь тяжкий путь до дверей старейшины. – Я расправлюсь с врагами и верну Оми.

– Какой храбрый молодой человек! – Зву Раб не смог удержаться от иронии. – Конечно, забирай всех мужчин и иди искать несчастную Оми.

В голосе его сквозило презрение к молодому человеку. Он вдруг озлобился, и взгляд его стал жёстким.

– А кто будет защищать город? Или тебе не известно, что Сутяга с воинами ещё не вернулся? Я не могу ради ничтожной лучницы поставить на кон существование города. Ты струсил и позволил врагам захватить её. А теперь просишь помощи. Поди прочь, падаль, и не смей показываться мне на глаза, не то я выпорю тебя как мальчишку! Что уставился? Я сказал – проваливай!

Не ожидавший столь жестокой несправедливости от старейшины Стрекоза побледнел, поднялся и, опустив огромные кулаки на стол, ответил, глядя прямо в глаза Зву Рабу:

– Ты пожалеешь об этом, Зву Раб! Ты забываешь, с кем имеешь дело. Я – воин и сын моего отца, полководца Сутяги. В день, когда прозвучит труба, ты сильно пожалеешь о содеянном.

Он вышел и, взяв оставленное у входа копьё, направился было к городским воротам, однако, пройдя несколько шагов, развернулся и в ярости запустил его в звурабовскую дверь. Дверь охнула, но выдержала удар. Примчалась охрана. Лучник, стоявший на страже, хладнокровно, не торопясь, натянул тетиву и выпустил стрелу в сторону разъярённого юноши. Стрела просвистела возле уха Стрекозы. Это было предупреждением: на таком расстоянии лучники не промахиваются.

Появился Зву Раб, вытирая кулаком жирные губы.
– Оставьте его, – сказал. – Пусть идёт, – и, обращаясь к Стрекозе, добавил: – Ты виноват в гибели Оми, из-за тебя Конкордия оказалась в опасности. Ты никчемный горожанин. Изгоняю тебя. Впредь ворота города для тебя закрыты навечно.

Стрекоза было вспыхнул, но промолчал. На сегодня достаточно эмоций, – решил он и направился прочь из города, чтобы больше никогда не возвращаться. Да и что его могло держать в Конкордии? Ничего. Родители были в далёком походе. Любимая девушка похищена и уведена в неизвестном направлении. Чёткого плана у него не было, и он отправился в соседнее поселение просить помощи и защиты.


14. Трасса

– Я тоже хочу откровений, Зухра. Я хочу тебя абсолютно голую.

Зухра вздрагивает, закидывает тёмные очки на лоб и поворачивается ко мне. Такого поворота в беседе она явно не ожидала.

– Смотри на дорогу, Зухра. Я сочинитель, и ты нужна мне абсолютно голая. Как художнику, который рисует натурщицу, понимаешь? И она ничем не прикрыта. В тот раз, когда мы встретились после шести лет разлуки, ты поведала мне полуправду. У меня осталось такое ощущение, что ты эту историю рассказывала тысячу раз другим людям. Она отшлифована, будто бы заучена наизусть. А мне она нужна во всей подлости человеческой, во всей низости. Спросишь зачем? Я и сам не могу ответить на этот вопрос. 

– Я подумаю.
Она снова смотрит на дорогу. Поля и справа, и слева, где-то далеко на горизонте зеленеет лес. Почему-то хочется побыстрее до него добраться, хотя это совсем не цель нашего путешествия.

– Если желаешь сыграть в раздевание, то давай сначала разденешься ты. Так что там было дальше в Ульяновске? Колись давай!

– Дальше была работа. Обычная рутина.


15. Симбирск

В библиотеке, где работает Настя, нужно сначала покаяться за опоздание, и мы предстаём пред светлые очи начальницы – дамы, прекрасной во всех отношениях, но с колючей иронией в вопрошающем взгляде.

– Простите, Марина Егоровна, я встречала молодого исследователя Карамзина и немного задержалась.

На мой взгляд, вполне разумное оправдание, только зачем так сильно краснеть при этом?

Марина Егоровна по возрасту чуть старше моей спутницы и совсем не сердится. В её глазах солнечными зайчиками скачут хитринки.

– Что ты, Настасья, – шепчет она так, чтобы и мне было слышно, – если б я встречала молодого исследователя, то вообще не пришла бы на работу. – И заговорщически подмигивает мне.

– Чем могу вам помочь, молодой человек?
– Христофор Колумбович, – представляюсь я первым пришедшим на ум именем.

Она ошарашенно замирает, пытаясь сообразить, стоит ли ей немедленно обидеться на наглую выходку незваного гостя или лучше повременить, но потом, видимо, решает не удивляться и прощает мне шалость.

– Впрочем, Христофор Колумбович, думаю, Анастасия Ивановна сама вам поможет. А если что, я буду у себя в кабинете. – И уже Насте: – Возьми ключи от зелёной комнаты и напои путешественника чаем.


16. Симбирск. Continuatio 1

– Настя, почему ты назвала меня молодым человеком? – спрашиваю я в зелёной гостевой комнате. – Это немножко неправда.

– Сам подумай и ответь, – злится она.

Но я уже не могу думать о таких глупостях. Как не могу думать и о том, почему люди, только вчера встретившиеся, сегодня ведут себя так, словно тысячу лет знакомы друг с другом. Не могу, потому что Настя протягивает предмет моих мечтаний, ради которого и был проделан невыносимо сложный путь через путину серых снегов и тёмный коридор ульяновской квартиры. Наконец он в моих руках – потрёпанный том начала XIX века. Провожу рукой по немного помятому, потрескавшемуся переплёту. С трепетом и замиранием сердца открываю титул и поднимаю взгляд на Настю. Общение с книгой – занятие интимное, и девушка понимает меня, оставляя наедине с изданием, по которому я столько томился.

«Всемирная хронология, сочинённая Николаем Свечиным, – читаю я на титульном листе. – Москва, в типографии Платона Бекетова. 1809». Сначала я обращаю внимание на имя владельца типографии. Это, разумеется, тот самый Бекетов, двоюродный брат Ивана Ивановича Дмитриева и племянник известного фаворита императрицы Елизаветы Петровны Никиты Афанасьевича Бекетова. Братья Бекетовы, Дмитриевы и Карамзин составляли сплочённый «симбирский десант» в пансионе Шадена.

Платон был богат, поскольку отец оставил ему огромное состояние. Что значит «огромное»? Это значит, что он мог себе позволить жить так, как нравится, и заниматься любимым делом. А жил он в собственном доме на Кузнецком мосту (это Москва, если кто-то не в курсе). В середине 1801 года в одном из флигелей своего дома завёл типографию со словолитней. Словолитней тогда называли место, где отливали шрифты, поскольку старославянское «слово» означало «буква». В другом флигеле располагалась книжная лавка.

Всё, что ни делал Бекетов, он делал добротно, с любовью, навечно, стараясь довести начатое до совершенства. Вот и выпуск книг ему удалось поставить на высоту, недоступную другим типографам: его издания отличались качественными шрифтами и изяществом исполнения. Бекетов увлекался отечественной историей и древностями, собирал рукописи, автографы, книги и особенно увлекался иконографией – выискивал, где только было возможно, живописные и гравированные портреты российских деятелей, а потом нанимал лучших художников и заготавливал медные доски с этих портретов для будущих изданий. «Пантеон российских авторов» стал одним из первых его проектов, к нему он привлёк и Николая Карамзина, предложив ему написать небольшие биографические заметки к портретам писателей. У Карамзина в ту пору были свои собственные планы, но тут, как говорится, интересы друзей совпали, и он горячо взялся за дело.

Я рассматриваю книгу с датой «1809» на титуле и думаю о том, что Бекетов тогда ещё не знал, что через три года Наполеон будет в Москве, и в пламени начавшихся пожаров он потеряет и типографию, и книжную лавку, и все драгоценные коллекции, собранные трудами многих лет. Ему уже будет за пятьдесят, и оправиться от такого удара он не сумеет, хотя и проживёт ещё довольно долго.


17. Симбирск. Continuatio 2

Автор-составитель «Всемирной хронологии» был мне не известен. Я предполагаю, что работа выполнена по заказу Платона Бекетова, хотя и посвящена «Его Сиятельству князь Юрью Володимировичу Долгорукову». Тогда было принято посвящать книги высоким особам. Делалось это по разным мотивам, в том числе и финансовым. Долгоруков находился уже в отставке, но по-прежнему оставался «влиятельной особой» и жил на широкую ногу в собственном доме на Большой Никитской. Женитьба и семейная жизнь его не обошлись без сложностей, о которых уместнее было бы вспомнить в рассказах о «Бедной Лизе» и «Острове Борнгольм». А сейчас не стоит отвлекаться.

Итак, о Николае Свечине я ничего не знал, но труд достойного мужа своей эпохи был мне любопытен: я хотел понять, как представляли себе историю XVIII века люди, родившиеся, скажем, в 1761 году, как Бекетов, или в 1766 году, как Карамзин, или даже в 1765-м. Какие события они считали более значимыми, какие менее? Чем отличается хронология XVIII века, составленная современными историками, от хронологии Свечина? Как расставлялись акценты? Не может ли быть так, что события, которые для нас кажутся ничтожными, которым мы сейчас не придаём значения и о которых не вспоминаем, тогда были важны и не только формировали историческую память и влияли на общественное сознание, но и принуждали действовать в строго определённом направлении? Такова была гипотеза, сформулированная в вопросах. Только для начала мне хотелось узнать, кто такой этот Николай Свечин, хотелось понять мотивы, заставившие его взяться за книгу.

Сначала я поленился и залез в Интернет и, разумеется, нашёл весьма скудную информацию: даты жизни Николая Петровича Свечина по одним сведениям – 1776–1823, по другим – 1778–1829 годы. Известно, что он военный, переводчик и автор драматических произведений, в основном комедий. Мне показалось забавным, что абсолютно все авторы интернетовских статей навязчиво подмечают, что он муж М.Н. Свечиной-Вельяминовой, причём бывший. И больше о нём ничего не сообщают, словно этим «бывший» всё сказано.

Мария Николаевна Вельяминова – племянница поэта Василия Андреевича Жуковского – дочь его сводной сестры Натальи Афанасьевны от связи с тульским наместником Кречетниковым. Жуковский был влюблён в свою племянницу, и она отвечала ему взаимностью. Между нами говоря, любить племянниц было его хобби. Живи он сейчас, его бы объявили педофилом. Никто бы не посчитался с его поэтическим талантом. Наоборот, чем известнее человек, тем сильнее его хотят принизить. Так устроено светское общество. А тогда он влюблялся без всякой задней мысли и не скрывал пристрастий к своим любовям даже от их матерей и успокоился только в пятьдесят семь лет, женившись на двадцатилетней дочери друга – художника Е.Р. Рейтерна. Когда в 1801 году Марию Николаевну выдали замуж за Свечина, он переживал случившееся как личную трагедию. К моменту написания книги Свечин уже три года как не жил с Вельяминовой, зато отношения с Жуковским крепли. Случилось даже так, что в 1812 году Жуковский вступил в 1-й пехотный полк, которым Свечин командовал.

Не удовлетворясь поисками в Интернете, я ринулся ко второму тому «Русской родословной книги» А.Б. Лобанова-Ростовского и обнаружил, что авторы интернет-статей перепутали Николая Петровича Свечина с его полным тёзкой, жившим позднее, и поэтому приписали ему кучу не тех родственников. К тому же и у Лобанова-Ростовского выявилась досадная ошибка на 207-й странице: отцом второго Николая Петровича никак не мог быть Андрей Александрович. Конечно, если рассуждать логически, уподобившись кабинетным теоретикам. Хотя, честно говоря, на практике чего только не бывает, и, если у Петровича отец Андрей, остаётся только развести руками. Но, впрочем, к моему Свечину подобные досадные ошибки отношения не имели.

Порывшись ещё немного в родословной, я «раскопал», что предок Николая Петровича – Данило Петрович, выборный из Торжка, был среди подписавших в 1613 году грамоту об избрании царя Михаила Фёдоровича, – и остался весьма доволен примечательным открытием. Мне почему-то хотелось убедиться, что человек, написавший «Всемирную хронологию», был достойным гражданином своего времени. Наверное, потому, что тогда я бы с большей охотой доверился его работе. И подтверждение этому нашлось.

Так как я выяснил, что Свечин писал комедии, было совершенно естественным обратиться к «Словарю русских писателей XVIII века». Наверняка статья о нём есть, думал я, ведь к началу XIX века писателей было немного, поэтому к ним относят всех, кто написал хотя бы одно стихотворение или опубликовал статью в журнале. Вот, например, Настасья Плещеева, золовка другой сводной сестры Жуковского – Екатерины Андреевны Протасовой, перевела однажды книгу Мари Лепренс де Бомон, прабабушки Проспера Мериме, под названием «Училище бедных, работников, слуг, ремесленников и всех нижнего класса людей» и навеки стала считаться писательницей. Кстати, книгу эту издал всё тот же Платон Бекетов – тесен мир образованных людей того времени!

Я не ошибся, статья о Свечине оказалась довольно подробной. Выяснилось, что к моменту написания «Всемирной хронологии», то есть к 1809 году, Николай Петрович был полковником в отставке с богатым военным опытом участника антинаполеоновских войн – дважды ранен, награждён орденами Святой Анны третьей степени, Святого Владимира четвёртой степени с бантом и золотой шпагой с надписью «За храбрость». Мне представился крепкий, подтянутый молодой мужчина в самом расцвете сил – около тридцати лет, – вынужденно отстранённый от действующей армии «за полученными ранами», отрешённый от нормальной семейной жизни, жаждущий приложить неуёмную энергию во славу России. В этот-то самый момент его и привлекает к работе Бекетов. Хитрый Бекетов! Знает, что творит!

Честно сказать, словарная статья вызвала разочарование. Не в Свечине, конечно, а в авторах, её написавших. Это ж надо умудриться – добавить в бочку мёда нехилую ложку дёгтя, причём в самом начале текста. «Ложкой» было всего лишь слово «дилетант», навязчиво повторяющееся в тексте. Но мне стало обидно за Николая Петровича, молодого тридцатилетнего парня, боевого офицера. Жил себе человек, жил, занимался любимым делом, писателем себя не называл, однако писательством развлекал честную компанию, как, впрочем, и многие другие образованные люди той поры. Человек просто творил, когда ему было весело или грустно, писал для дружеского кружка и для далёкой, одной-единственной девушки, жизнь с которой, увы, не сложилась. Но это была его жизнь, и прожить он её хотел достойно. А тут раз – и ярлык: дундук, второй сорт. Клеймо. Плевок от неблагодарных потомков.

Личности авторов статьи мне абсолютно не интересны, их фамилии даны мелким шрифтом, я их прочёл, но не стал запоминать. Зачем? Зато любопытен Свечин, написавший вот такое, может быть, далеко не совершенное, но яркое произведение, и мне хочется знать, что за события он отметил в хронике как наиболее значимые для своего времени.

Скажите, а кто из нас не дилетант в чём-либо? Кто из писателей той эпохи не был дилетантом? Однако дилетант-писатель Карамзин, у которого, по нашим меркам, «три класса образования», становится лучшим отечественным автором; дилетант-историк Карамзин создаёт грандиозный труд, который и сейчас, через двести лет, актуален. Увы, авторы статьи расписались в собственной некомпетентности. Энциклопедический словарь не может содержать субъективных оценок, мне, как читателю, не интересно мнение серых мышек от филологической науки: подайте мне факты, а я сам с усам – разберусь и сделаю выводы. Или, если неймётся, приведите анализ. Когда мы анализируем художественное произведение, мы говорим о литературе; когда даём ему оценку – говорим о нас самих.


18. Симбирск. Continuatio 3

Коридор был длинен. Такого ни в одной библиотеке я не видел. Анфилада служебных кабинетов и небольших читальных залов. Я прошёл его дважды, прежде чем обнаружил кабинет директора.

– Марина Егоровна, где я могу найти Настю? – спросил я, переступая порог комнаты.

И сразу же её увидел.
Она сидела на самом краешке венского стула напротив Марины Егоровны; вздрогнула и обернулась, когда я вошёл. Глаза её были заплаканы.

– Я уезжаю, – сказал я Насте.
Она никак не отреагировала.
– Что так скоро? – удивилась Марина Егоровна.
– Я уже всё нашёл.

Марина Егоровна поднялась, взяла меня под руку и потянула обратно за дверь.
– Стоило ли приезжать так далеко из-за нескольких страничек текста.
– Мне нужно было просто вдохнуть аромат эпохи. Я не шучу. На страницах книги осела пыль начала позапрошлого века, и, надышавшись ею, я вполне прочувствовал время.

– Довольно оригинальный способ чтения.
Марина Егоровна улыбнулась. Потом зашептала:
– У Настеньки есть парень, понимаете, и он весь извёлся, узнав, что она с незнакомым молодым человеком. А у вас с ней серьёзно?

Я посмотрел на неё холодно.
– Бросьте вы, Марина Егоровна, какой я вам «молодой человек»? Я старый импотент, у меня не может быть ничего серьёзного.

Марина Егоровна побледнела и брезгливо отстранилась, освободив наконец мой локоть.
– А вы циник. Скоро Настин жених примчится сюда, думаю, что вам действительно нужно убраться. Как можно скорее. Иначе, Христофор Колумбович, ваше путешествие закончится плачевно.

– Простите, насколько плачевно?
– Возможно, вас съедят, как Джеймса Кука. А возможно, и вовсе не смогут найти, как Лаперуза.

– Ага, я начинаю догадываться… Значит, Настин жених – кровожадный дикарь. Правда, у этого дикаря есть телефон, по которому ему позвонил неизвестный доброжелатель или просто прислал эсэмэску, и теперь этот паршивый ублюдок мчится сюда, чтобы канючить и извиваться перед женщиной, которую изводит домогательствами.

Откуда мне известен этот мерзкий, колючий, ненавидящий взгляд женщины, с которой я никогда доселе в жизни не пересекался и которая меня совсем не знает? Почему она мне не понравилась сразу, как только я её увидел?

– Этот паршивый ублюдок – брат нашей директрисы, – раздался за спиной голос Насти.

Я и не заметил, как она вышла из кабинета и, разумеется, услышала мою гневную тираду.

– Я оставила вам заявление на столе, Марина Егоровна. Это была плохая идея – служить под вашим руководством, простите! – Теперь уже Настя берёт меня под локоть и тащит прочь от кабинета.

«О женщины!» – думаю я, спускаясь по ступенькам библиотеки.


19. Пальмула

Волосатый чужак будто не чувствовал боли и никак не реагировал на попытки Оми освободиться.
Шли долго, и девушка совсем обессилела в бессмысленной борьбе с грубым великаном, нёсшим её сквозь чащу. Тот же, казалось, совсем не уставал, словно тяжёлая ноша была для него привычной. Наконец они вошли в поселение, вызвав множество любопытных взглядов. Правда, взрослые горожане куда-то спешили и не задерживали надолго внимание на пленнице, чего нельзя было сказать о ребятишках, которые бежали вслед за воинами, норовя схватить Оми за свисавшую косу.

Её кинули в огороженное, поросшее зеленью пространство – нечто похожее на загон для скота. Странно, но ей вернули лук и стрелы, что сразу же придало Оми уверенности. Охрану не выставили. Но куда можно уйти, когда кругом зелёные воины?

Оми подумала, что не случайно конкордийцы прозвали этих людей муравьями: в городе кипела жизнь, на улице не наблюдалось праздных гуляк. Все спешили куда-то по делам, где-то стучали топоры, удары которых перекликались со звоном металла из близлежащей кузни. Рабочие переносили тяжёлые брёвна, возили песок и щебень – словом, муравейник жил в обычном, будто раз и навсегда заданном ритме. Во всём чувствовался хозяйский глаз, зорко следящий за соблюдением порядка.

Пришли воины и повели Оми в высокое каменное здание. Помещение, в котором она оказалась, было просторным. Оми с любопытством оглядывала его. По чудному замыслу архитектора оно было устроено в виде сот. Сотообразно были оформлены и стены. Пахло свежим, только что откачанным мёдом. Казалось, из муравьиного мира Оми неожиданно попала в пчелиное царство. Не было никакого сомнения, что она находится в храме многобожников. Когда из глубины зала неожиданно возник старик, стало по-настоящему страшно. Оми не боялась воинов, которые, к слову сказать, не были вооружены, тогда как при ней был боевой лук и за спиной висел кожаный колчан с новенькими стрелами. Скорее, она сама – диковатый напряжённый комочек энергии – представляла угрозу для беспечных чужаков, поскольку могла легко перестрелять их в любой момент – одного за другим, никто бы не успел и опомниться. А вот чего ждать от старика, она не знала. Всем своим видом он напоминал колдуна из детских сказок – невысокий и худой, маслянистая седая борода и острый, колючий взгляд, от которого мурашки по телу. И только голос оказался неожиданно молодым и звонким. В Конкордии, рассказывали, тоже появился однажды такой святоша, но его изгнали ещё во времена, когда Оми была совсем маленькой и жила в родительском доме.

Старик отдал приказ, и у неё отобрали оружие. Впрочем, положили недалеко – при необходимости она могла в два прыжка завладеть им. Потом с неё сорвали одежды, и она подумала, что, возможно, её хотят принести в жертву одному из грозных варварских богов.

Старик снова сказал что-то резкое. Голос был недовольным. Появились девушки. Оми взяли за руки и повлекли в небольшую соседнюю комнату. Только там она ощутила, насколько холодно стоять на каменном полу в помещении, куда совсем не проникает солнце. То, что произошло дальше, её успокоило и даже развеселило.

Её омыли тёплой, пахнущей розами водой. Потом одна из девушек открыла кадку с зелёной краской и кистью стала наносить её на тело Оми. Кисть была чрезвычайно тонкой, такую Оми видела однажды у Ренаты Бочонок – конкордийской художницы, заслужившей право расписывать храм Эхны, – поэтому процесс несколько затянулся. Постепенно тело девушки становилось зелёным, и вскоре она почти ничем не отличалась от местных варваров.

Оми попыталась заговорить с девушкой, раскрашивавшей её. «Я Оми. А как зовут тебя?» – спросила она. Та отвечала с удовольствием, но ничего нельзя было разобрать из её лепета, лишь по часто повторяющемуся «Тая» Оми решила, что это и есть её имя.

Когда с раскраской было покончено, Оми вновь пригласили в огромный зал и подвели к старику. Она поняла, почему боялась его: лицо колдуна было жёлтым, а не зелёным, как у других. Старик, оглядев девушку, дал понять, что доволен работой. Ей вынесли новую одежду – свободную, не стеснявшую движений, правда, неудобную и непрактичную, если вдруг придётся сражаться.

Оми боялась, что её спросят о погибшем разведчике, и придумывала себе оправдание, но, как ни странно, судьба его никого не волновала. Возможно, зелёные люди привыкли к тому, что жизнь разведчиков обычно сурова: они редко возвращаются в целости и сохранности из далёких странствий. Более того, она поняла, что чужаки не посчитали её врагом, а неожиданно приняли в свой мир и предложили жить их нехитрой жизнью. Свободу Оми никто не пытался ограничивать. Тем не менее мысли девушки были омрачены воспоминаниями о погибшем на её глазах Стрекозе. Неужели такова была плата за смерть зелёного разведчика? «Любое бедствие постигает нас лишь за то, что вершили мы сами», – вспомнила она фразу из Великой книги Эхны.

Жёлтый колдун тем временем подал ей лук и стрелы и знаками попросил объяснить, в чём их предназначение. Оми удивилась, что ему незнакомо столь распространённое оружие. Она предложила выйти на улицу и там продемонстрировала умение, выпустив стрелу в далеко отстоящую липу. Когда стрела со свистом умчалась и обнаружилась глубоко сидящей в вязкой древесине, колдун пришёл в изумление и снова, более тщательно, осмотрел лук Оми, словно не веря, что такое примитивное устройство обладает неожиданной мощью.

Зато Тая, наблюдавшая за представлением, пришла в дикий восторг и заплясала вокруг Оми, жестами показывая, что тоже хочет выстрелить из забавной «игрушки». Оми было жаль тратить стрелы, но она не стала отказывать девушке и взялась её обучить. Надо было видеть радость Таи, посылавшей стрелу за стрелой в бревенчатую стену соседнего дома, хозяин которого ничуть не сердился, а стоял, прислонившись к сводчатой двери, и внимательно наблюдал за развлекающимися девушками – на лице его расплывалась добродушная улыбка. Потом он что-то сказал Тае и поманил Оми рукой, приглашая зайти в дом.

Тая, счастливая, подбежала к бородатому мужчине и, обняв, расцеловала его. Тот улыбнулся, поцеловал Таю в ответ и кивнул чужеземке в знак особого расположения. Оми догадалась, что это Таин отец, и последовала за хозяевами в просторную комнату для трапезы.

Её накормили мясным блюдом, приготовленным в глиняной посуде, а потом предложили кров и постель в их доме. И хотя Оми мечтала лишь о том, как бы поскорее вернуться в Конкордию, она решила не торопиться и переждать какое-то время, чтобы набраться сил, да и обратной дороги она, разумеется, не знала.

На другое утро к беспечно завтракавшей Оми зашёл человек, назвавшийся Томом. Он был молод, но, как и колдун, напугал её: его лицо тоже было выкрашено жёлтым. Состоялся короткий разговор. Каждый говорил на своём языке, но тем не менее собеседники улавливали смысл сказанных фраз.

– Оми, ты могла бы обучить девушек Пальмулы стрельбе из лука? – спросил Том.
– Ваш город называется Пальмулой?
– А разве ты не знала? Да, Пальмула – наша столица. Так ты не против?
– Это не трудно, – согласилась Оми, понимая, что никто не позволит ей есть хлеб понапрасну. – Но где взять луки? Требуются мастерство и хорошие навыки, чтобы изготовить настоящее боевое оружие.

– Не беспокойся, – ответил Том. – У нас есть мастер-оружейник. Ему под силу сделать луки по имеющемуся образцу.

Оми пожала плечами.
– Я согласна, – сказала она, подумав: «Каждый случай предоставляется лишь однажды. Почему бы им не воспользоваться?»


20. Пальмула. Continuatio 1

В тот же день она познакомилась с мастером Стивом. Он долго изучал лук Оми, потом стал делать расчёты на больших плотных листах бумаги. Она его зауважала: люди, владевшие математикой, в Конкордии были наперечёт. Это были учёные, выкладки которых простым смертным казались хитрыми магическими знаками. Правда, и толку от подобных вычислений конкордийцы не наблюдали, отчего многие считали математиков в лучшем случае бездельниками, а в худшем – городскими сумасшедшими. И вот впервые Оми осознала, насколько математика может быть полезна при разработке нового вооружения.

– У тебя прекрасный лук, – сказал Стив, – только его можно сделать надёжнее, а главное – практичнее. Нет необходимости изготавливать оружие высотой в человеческий рост. Это неудобно. Нужно сделать его составным из гибких ветвей можжевельника, и тогда увеличатся и дальность полёта, и сила удара стрелы. Смотри! – и он увлечённо стал объяснять расчёты, в которых Оми ничего не смыслила. И всё же она осмелилась спросить мастера:

– Я вижу много стрел, щитов и человечков, а для чего ты рисуешь двойные луки?
– Вообще-то стрелы и щиты – это единицы и нули, а человечки – восьмёрки, – ответил Стив. – Оми, а ты училась в школе?

– Да.
– И чему же?
– Я училась стрелять. Так для чего здесь двойные луки?

Стив, казалось, растерялся, долго осмысливал услышанное, а потом задумчиво произнёс:

– Двойные луки – это тройки. Надеюсь, что мы хоть как-то понимаем друг друга.

Язык племени муравьёв был непривычен для Оми, но оказался удобен тем, что короткие слова несли в себе значения, абсолютно не ограничивая рождающиеся смыслы грамматикой. Вероятно, трудно было бы передать такие тексты на письме, но при беседе это было чрезвычайно удобно. Слова были ситуативны, рождались и умирали мгновенно, сразу же после произношения, а потом при необходимости возрождались заново. Уловив основной принцип речи, Оми приноровилась сносно говорить на чужом языке. Конечно, возникали и речевые казусы, и тогда Стив валился на землю и хохотал над неудачно выстроенной фразой.

Итогом их сотрудничества стал опытный образец составного лука, который и был продемонстрирован Тому. Оми стреляла в неподвижную мишень, а потом выпустили голубя. Для неё – опытной охотницы – было лёгкой забавой попасть в нерасторопную птицу. Однако у неискушённых в стрельбе наблюдателей это вызвало бурный восторг.

После удачно проведённых испытаний необычного для пальмульцев оружия Том объявил присутствующим, что высочайшим указом Её Величества Оми получает чин первой воительницы и с этого момента находится под особым покровительством правительства. Зелёные уважительно склонили головы, желтолицые по традиции одобрительно вытянули руки к солнцу.

– У-у-у! – прозвучало торжественно на городской площади, что означало высшую степень признания.

Оми предложили жить в отдельном доме, но Тая, с которой Оми успела сдружиться, расстроилась, поэтому она предпочла остаться у её гостеприимного отца.


21. Пальмула. Continuatio 2

Не более двух недель понадобилось Стиву, чтобы со своими подмастерьями изготовить триста усовершенствованных луков. Не более двух недель понадобилось Тому, чтобы отобрать триста девушек из множества желающих поступить на обучение военному искусству.

Когда перед Оми впервые выстроилось её нешуточное войско, она испугалась. У неё не было никакого начальственного опыта, но она постаралась взять себя в руки и абсолютно не выказала той неуверенности, которая пожирала жарким пламенем её мятущуюся душу.

– Ну как? – спросил улыбающийся и довольный собой Том.

Оми была мрачна и хмурилась. Она обошла строй и накинулась на ожидавшего похвалы пальмульца.

– Ты кого мне привёл?
Улыбка слетела с зелёного лица Тома.

– Будущих лучниц, – ответил он простодушно, – и, надеюсь, будущую гордость Пальмулы.
– Давай так, – рассердилась Оми, – скажем честно, ты привёл сброд голодных, грязных, неряшливых девчонок. Если ты думаешь, что из них получится войско, то ошибаешься.

Опешивший Том часто-часто захлопал глазами.
– А что делает эта желтолицая? – Оми, не скрывая раздражения, ткнула пальцем в сторону желтолицей девицы, которая, гордо стоя в сторонке, презрительно взирала на происходящее. Та вытянула и без того узкое лицо и насторожилась.

– Она призвана заботиться о тебе.
– То есть надсмотрщица?
– Ты можешь называть её по своему усмотрению, но Элизабет велела приставить её к тебе.

– Правительница Пальмулы? Хм… Желтолицая подчиняется мне?
– Нет, ты подчиняешься ей.

Оми сверкнула глазами и, отвернувшись от озлобившейся надсмотрщицы, сказала твёрдо, почти угрожающе:
– Это мы посмотрим, кто кому будет подчиняться!

Оглядев ещё раз войско, обратилась к Тому почти примирительно:
– На сегодня занятия отменяются. К завтрашнему дню сшейте триста платьев, подобных тому, которое было на мне, когда я попала в ваш город.

– Рада приветствовать вас, мои грязные сопливые сёстры, – подчёркнуто по-хамски обратилась она к девушкам. – Ваша задача на сегодня получить у Тома банные принадлежности (ведь ты найдёшь их, Том?) и отмыться так, чтобы зелень сошла с вашего тела. Завтра утром построиться здесь же. И запомните: я выгоню любую, кто будет выглядеть зелёной мумией или… – она насмешливо посмотрела на аристократку, – или пожелтевшим листом ядовитой монстеры.

Желтолицая бросила на неё злобный взгляд, но, почувствовав воинственный настрой Оми, решила смолчать.

– Выполнять! – приказала Оми.

Дважды повторять никому не пришлось: ни Тому, ни девушкам. В Пальмуле, похоже, с дисциплиной всё было в порядке. Как в муравейнике или большом улье.


22. Трасса

– По-твоему, бывший муж Вельяминовой, этот дилетант и неудачник, и писатель-историк Николай Карамзин чем-то похожи? – спрашивает Зухра, тоскливо глядя на трассу, и я чувствую плохо скрываемые нотки раздражения.

– Разумеется.
– Тем, что оба разочаровали любимых женщин? Доставили им боль и страдание, а потом, упившись печалью, упрятали её в высокое творчество?

– Нет, Зухра, они похожи тем, что оба творили историю: один – российскую, другой – всемирную.
– Творить историю – привилегия бога.

– Совершенно с тобой согласен. Кстати, «Всемирную хронологию» Свечин начинает от сотворения мира и уверенно ставит дату – 4004 год от Рождества Христова, добавляя при этом: «Иные полагают до Рождества Христова 5569 лет, другие – 4250». Этот факт, безусловно, свидетельствует о религиозном мировоззрении автора. Но меня интересовало другое. Когда я прочёл текст, посвящённый карамзинской эпохе, чрезвычайно разволновался. Это было то, что я искал. Мои предположения оправдались. Разумеется, конец XVIII века проходил под знаками Великой Французской революции и Наполеона, поэтому этой теме уделялось пристальное внимание. Среди волнующих Свечина тем также рождение и смерть царских особ и их приближённых, бесчисленные войны и сражения – всё то, что есть в любом учебнике истории. Как же без этого? Но вот что удивительно: Свечину не менее, а может, даже и более интересны факты, касающиеся образования, науки и искусства. Его волновали пятна на Солнце и прививка оспы, землетрясение на Мартинике и закладка Исаакиевского собора, явление великой кометы и смерть Стерна, путешествие Кука и загадочное исчезновение экспедиции Лаперуза.

Зухра притормаживает и заворачивает на заправку «Башнефти».

– Нет никакого сомнения, – говорю я, – предпочтительное внимание к вопросам культуры и науки – отличительная черта просвещённого человека XVIII века. Ты знаешь, о чём спрашивал Людовик XVI у своего палача перед тем, как тот отрубил ему голову?

– О чём?
– Он спросил: «Нет ли вестей от Лаперуза?» Представляешь, через пару секунд его голова скатится с плеч на потеху кровожадной публике, а ему перед смертью хочется знать, что с Лаперузом всё в порядке. Тебе не интересно?

– Интересно, просто не хочу больше слушать про твоих женщин.
– Так я же про Лаперуза!

– А Настёна? – Она хлопает дверцей и резко направляется к кассе заправки.

Опускаю стекло и почти кричу ей вслед:
– Но ведь я пишу роман. Как ты не понимаешь: без женщины не может быть романа!


23. Станция

Он глотнул из чашки эспрессо. Привычное тепло напитка разбежалось по телу, разгорячило кровь, и поднявшееся давление тут же отозвалось в висках звонким эхом: утренняя вялость тела постепенно исчезала, возвращались уверенность, чёткость движений и ясность мыслей.

Завтрак состоял из одного яйца. Эхна был недоволен. Всё пошло не так, как он планировал. Кстати, кофе и яйцо – странное сочетание. Эхна нервно счищал скорлупу и думал о том, как бы справиться с эмоциями. Отец говорил: «Отрицательными эмоциями мы кормим демонов». Честно говоря, и положительные эмоции он не очень-то приветствовал: в хорошей игре требуется хладнокровие – особенно, когда игра перестаёт быть игрой.

Никто не заметил, когда впервые совсем ещё юный Эхна нарушил запрет Паули и оказался внутри созданного им мира. Для него это было ребяческой шалостью, вызванной максималистской уверенностью в непогрешимости собственных поступков. Он не предполагал тогда, чем всё может обернуться. Жажда нового опыта и исследовательский зуд влекли его, когда он оказался на Мадере в образе странствующего монаха. «Запреты для того и существуют, чтобы нарушать их», – посмеивался он.

Когда Эхна сидел на станции за пультом, попивая кофе, он и представить себе не мог, насколько далёк от реальности, которой ему было доверено управлять. Он-то всегда считал, что жизни персонажей в его руках и он волен дёргать ниточки их судеб так, как ему заблагорассудится. Но действительность оказалась совершенно иной. Реальная жизнь была охвачена пожаром противоречивых чувств и эмоций, порой весьма горячих и опасных, но тушение стремительно распространяющихся огненных очагов означало уничтожение цивилизации. По какой-то немыслимой причине, а скорее всего, по вселенскому закону, который ещё не описан ни в одном из академических учебников, персонажи кроили историю строго по-подлому – как реакцию на свои никчемные переживания – и переставали подчиняться правилам, установленным в Великой книге Эхны, предпочитая собственную, довольно неразумную логику поведения. Бывало, потакая низменным прихотям, они вообще отказывались от веры, их внутренний нравственный закон переставал действовать. Когда даже самые мудрые из персонажей не желали более подчиняться божественным заповедям. Как следствие, играть становилось неинтересно, и, чего греха таить, Эхна забросил несколько таких миров, не видя в них какой-либо перспективы. Начало новой игры всегда динамично, есть надежда на благополучный исход, а путаница и ненужные осложнения, затягивающие игру, делают её скучной и вялой. И тогда требуется упрямство и некоторое занудство, чтобы дойти до финала. А кому это надо – быть занудой?

На этот раз Эхна учёл прежний опыт и не отправился на Мадеру в качестве литературного героя, а послал туда сына. И что же? Тысячу раз был прав Паули, формулируя хрестоматийный запрет! Всё пошло не так с самого начала. Во-первых, отклонилась капсула и развитие началось на незнакомой местности. Во-вторых, даже встретившись с Неферой, он тут же её потерял. Конечно, она всегда была своенравной. Но на этот раз характер её стал намного сильнее и жёстче, и была вероятность не только не справиться с ней, но и оказаться во власти женского влияния, то есть в полном подчинении у неуправляемой стихии.

Для того чтобы успокоиться, Эхна снова сходил на кухню, разжёг огонь и поставил на него турку. Кофе надо готовить только на открытом огне, считал он. Никаких кофемашин! Трепещущее пламя действует завораживающе, а ароматный напиток вызывает бодрость и желание действовать. И не только действовать, но и побеждать. В старину люди знали толк в настоящих напитках!

Эхна включил экран и, пока тот грузился, откинулся в кресле и закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. Но тут опять возникли давно забытые образы. Сын и дочка, двойняшки пяти лет, играют на мелководье. Сын восхищается камешками, собранными на берегу, и поминутно подбегает к нему похвастаться блестящими в солнечных лучах находками, а дочка, словно маленький философ, мечтает о чём-то, наблюдая за вечным движением реки. Беспечная как небо! Они все тогда были беспечны, наслаждаясь выпавшим двухнедельным счастьем. Но, как он ни старался, великие конструкторы обнаружили его уютное гнёздышко и прислали ликвидаторов, доложив предварительно отцу. Отец поразился неожиданной слабости Эхны и с презрением отвернулся от него. Только через несколько лет у них возникло нечто отдалённо напоминающее прежнее взаимопонимание. Но и только. Эхна не мог разорваться между Неферой с детьми и отцом. Он ко всем испытывал тёплые чувства. Эхна смалодушничал тогда и между земным и вечным отдал предпочтение вечному, чем и погубил семью. И теперь совершённое когда-то предательство не давало ему покоя. Отец в конце концов не выдержал и отвернулся от Эхны, посчитав его слабым и нестабильным игроком – машиной с испорченной программой.

Оставшись без поддержки отца, он попытался вернуть себе покой в мире собственных персонажей. Но они отказывались подчиняться ему. Видимо, Эхна действительно старел, не успевал реагировать на молниеносно меняющиеся ситуации и вдруг оказался в ловушке, которую сам же себе и сотворил. Что ж, случается и такое.

Эхна взглянул на экран и начал работать. Во-первых, занялся двумя новыми поселениями – городами Де-Мигрой и Каприей. Один был основан в степи недалеко от столицы, другой – на берегу широкой реки, граничащей с монстерой – родом земных джунглей. Он отправил воина искать племя зелёных муравьёв, их не было ни на востоке, ни на севере, оставалось обратить взоры на запад, поскольку с юга столицу прикрывало море.

Потом его внимание привлекли боевые действия на севере. Силы конкордийцев были истощены, но и хиулки значительно ослабли. Конкордия давно изнывала под бременем войны, ей требовались свежие ресурсы, и Эхна отослал Сутяге сигнал взять город штурмом.


24. Дирус

Сутяга с вечера осмотрел изрядно поредевшее войско и остался доволен. Воины за время осады залечили раны, окрепли, починили амуницию и даже усилили боевую мощь, наладив изготовление стрел и копий.

– Послушай, Пико, – сказал Сутяга молодому товарищу, храбрость и беззаветная преданность которого вызывали безмерное доверие. – Ты со своими воинами спрячешься на левом фланге в лесу. Против горожан мы выпустим никем не прикрытых лучниц. Их задача – нанести мощный удар и попытаться выманить противника в поле. Если хитрость удастся, то хиулки решат, что перед ними лёгкая добыча, и выйдут из города, чтобы перебить лучниц. Тогда ты не торопись, дай им увязнуть в бою, и только когда они устанут и потеряют бдительность, ударишь им в спину, сметёшь в прах и на плечах отступающих войдёшь в город.

– Мы жертвуем лучницами? – спросил Пико.
На лице его выразилось недоумение. Он ожидал чего угодно, только не этого.

– На войне жертвы неизбежны, – отрезал Сутяга, давая понять, что решение принято и оно неизменно.

Пико заколебался:
– Среди лучниц моя жена Элис.
Сутяга вздохнул, тяжёлая ладонь легла на плечо товарища.

– Нам нужна победа. Жену можно найти новую, а новой родины не бывает.

Лицо Пико сделалось жёстким, словно окаменело.

– Уверен ли ты в справедливости такого отчаянного поступка? Ясно ли осознаёшь возможные последствия его? – спросил он.

Сутяга неожиданно вспылил и перешёл на «вы».

– Молодой человек, вы спрашиваете, уверен ли я, что поступаю правильно? – голос полководца стал насмешливо резким. – Нет, не уверен. Предвижу ли последствия и хочу ли быть виновником чьей-либо гибели? Не предвижу и не хочу! Но я воин, неуверенность и незнание не освобождают меня от необходимости принимать решения. В моих силах пойти неверным путём и в моих силах сотворить что-то доброе. И если я отдаю приказ, то значит, имею намерения на благо, а не во зло, дабы дать вам будущность и надежду.

Пико словно окатили холодной водой: он стоял растерянный и поникший, как провинившийся сын перед строгим отцом.

– Ну-ну, – Сутяга успокоился и похлопал его по плечу. – Не навлекай беду, Пико, будем рассчитывать на лучшее. А сейчас – за работу.

Сутяга выстроил войско. Он обошёл ряды воинов, вглядываясь в глаза каждого, он знал их по именам, знал их родителей, братьев и сестёр. Любая людская потеря отдавалась невыносимой болью в сердце и несла великие страдания. Но им нужна была победа. Как полководец, он понимал, что новое промедление ведёт к разброду в головах и неминуемому поражению. Если от боевого настроя не останется ни следа, то можно собирать манатки и валить по домам: невозможно победить, когда войско не желает этого.

Сутяга взобрался на небольшой пригорок и охватил взглядом боевых товарищей. В их глазах читалось напряжение. Каждый понимал, что наступает час откровения.

– Я шёл всегда рядом с вами в первых рядах, – сказал Сутяга. – Видел, как гибнут мои друзья. Я часто спрашивал себя, кто дал мне право распоряжаться их жизнями – вашими жизнями. И ответ был всегда один и тот же – вы сами, когда решили, что я достоин этого, поскольку хорошо владею оружием и, обладая большим опытом, знаю, как побеждать врагов. Вы верили мне, и я ни разу не подвёл вас. Разве это не правда?

– Правда, – раздались голоса.
– Конкордия пока ещё слишком слаба и окружена неведомыми нам племенами. Усиление их означает растущую угрозу для наших семей – наших родителей и детей. Стране нужно выиграть время и развить свою мощь, поэтому мы с вами здесь, на чужой земле. Родина нуждается в силе, и эта сила сегодня только в ваших сердцах.

Сутяга замолчал. Он ждал реакции и несколько успокоился, когда услышал тихий гул одобрения.
– Только один шаг отдаляет нас от осуществления желанной цели, и завтра мы совершим его. Стены города хиулков должны пасть под нашим напором.

Накал речи Сутяги всё возрастал.
– Крепки ли всё так же сердца моих славных конкордийцев? Готовы ли вы плечом к плечу сразиться за будущее наших детей? Верите ли мне, вашему боевому товарищу? – вскричал он.

– Верим тебе и отцу нашему Эхне! – отвечали ему.
Тогда Сутяга вынул меч из ножен и поднял его над головой.
– Слава Конкордии!

Разрозненные воины в этот момент превратились в крепкий монолит, и единое войско прокричало в ответ:
– Слава Конкордии! Слава Сутяге!

Радостный, с сияющим ликом полководец покинул стан. Однако, как только он отдалился от воинов, на лице его отобразились тревога и горесть. И раненная в битве нога невыносимо заныла, затрудняя движение. Сутяга понимал, что ему предстоит ещё один разговор. Самый тяжёлый в его жизни. И он многое бы дал, чтобы подобного разговора никогда не было.

Вечером он пришёл в лагерь лучниц. Их начальница по имени Миссия приказала было построить отряд, но Сутяга остановил её, пожелав поговорить без лишних в данной ситуации формальностей:

– Я желаю говорить с вами не как с воинами, а как с матерями и сёстрами Конкордии, с которыми мне посчастливилось сражаться за наше будущее, – начал он свою речь. – Завтра предстоит великая битва. – Сутяга помолчал, подбирая слова. – Было бы подло скрывать от вас, что вы все умрёте. Настало время отдать ваши бессмертные души великому Эхне. Скажу честно: это я принял такое решение. Принял умышленно, понимая, что воодушевления мужчин завтра хватит ненадолго, но если они увидят вашу стойкость и мужество и как достойно вы принимаете смерть, то силы у каждого возрастут вдесятеро, и они смогут сломить грозных хиулков.

Сутяга замолчал. Ни слова не прозвучало в ответ. Лучницы выжидали.

– Я пришёл к вам не каяться и не просить прощения за свой поступок, а чтобы получить подтверждение вашей стойкости. Нисколько не сомневаюсь в вас, но сейчас даю право каждой подумать, хватит ли духа на великую жертву. Те, кому не по плечу поставленная задача, могут до утра покинуть лагерь и отправиться домой. Никто вас за это не упрекнёт. И последнее: Элис назначается начальницей тех, кто покинет лагерь, она и доведёт вас до Конкордии.

Сутяга помолчал. Ответа не последовало. Только названная начальницей Элис вспыхнула алой краской негодования, дёрнулась было к полководцу, но подруги удержали её от дерзости.

– Надеюсь, мужчины ничего не узнают о нашем разговоре, – сказал Сутяга, развернулся и, знаком пригласив Миссию следовать за ним, направился прочь от девушек к ближайшему лесу.

– Ты считаешь меня подлецом? – не оборачиваясь, спросил Сутяга неспешно идущую за ним женщину.

Ответа не последовало. Он остановился. Вечерняя прохлада упала на плечи. Миссия обошла его и взглянула прямо в глаза. Сутяга не отвёл взгляда. Обнял женщину, поцеловал её и в наступавшей тьме повалил в сыреющую траву. Вечерний аромат был терпок и будоражил воспоминания о семейном счастье в далёкой Конкордии.


25. Дирус. Continuatio

Утро выдалось жарким: разгневанное солнце палило нещадно – в нещадной схватке сошлись герои у стен древнего Дируса. Хиулки не ожидали коварства врага и после первого же мощного обстрела лучниц, накрывших защитников города смертельным одеялом из стрел, они яростно выдвинулись вперёд в благородном стремлении наказать конкордийцев. Жажда мести не позволила их командирам вовремя осознать возможные последствия опрометчивого поступка: хиулки оказались в прямой видимости лучниц и стали лёгкой добычей нападавших – почти игрушечными мишенями. Тем не менее в мощном порыве, не обращая внимания на потери, отряды их быстро достигли линии конкордийцев и смяли ряды лучниц, безуспешно пытавшихся остановить натиск превосходящих сил разъярённого врага.

Пико понял, что время для атаки было выбрано неудачно: взошедшее на востоке горячее солнце ослепляло лучниц и не позволяло верно прицеливаться. Хиулки, разумеется, воспользовались неожиданным преимуществом. Возможно, хитрый Сутяга всё рассчитал заранее, потому что теперь воины Пико, которые должны были ударить хиулкам в тыл со стороны солнца, получали стратегическое преимущество.

Пико молился Эхне и просил пощадить молодую жену. Наконец он не выдержал нервного напряжения и обернулся к воинам, чтобы дать сигнал к атаке. Верные конкордийцы, во все глаза наблюдавшие за действиями командира, поняли его без слов. Они пустили лошадей галопом и с устрашающими криками ринулись в самую гущу боя. Хиулки слишком поздно заметили опасность. Их головы слетали одна за другой, словно конкордийцы бились в учебном бою с неподвижными чурбаками.

Когда горизонт разрезал напополам красное солнце и туман стал укрывать вечернее поле, всё было кончено. Город, оставшийся без защиты, сдался на милость победителей. Пико отправился разыскивать Элис. Он не сразу узнал её. Голова жены была пробита вражеским копьём. Она лежала неудобно, в нелепой утробной позе. О чём думала она в последние секунды жизни, о чём сожалела? У Пико выступили слёзы. Может, впервые за много дней он был растерян и подавлен. Ужаснее всего было то, что Пико сам обрёк её на смерть и прощения ему не было. Он с ненавистью взглянул на подошедшего Сутягу. Забрызганный кровью с головы до ног, тот был страшен в неистовой неумолимости как к врагам, так и к своим товарищам.

– Ты убил её, – сказал Пико.
– Её убили хиулки, – жёстко отрезал Сутяга и, смягчившись, добавил: – Я пытался спасти её, Пико, но ни одна из лучниц не пожелала вернуться в Конкордию.

– Что бы ты сделал, если бы такое случилось с твоей женой?
– Похоронил бы. Свою я так и не нашёл. Она была в первых рядах лучниц. У неё не оставалось никаких шансов.

– Ты отправил жену на смерть? – Пико с недоверием посмотрел на полководца и в ужасе отшатнулся от командира: иконно бестрепетный лик Сутяги мрачной тучей закрыл заходящее солнце и прикрыл Элис смертельной тенью.

– Брось, Пико, мы никого не отправляли на смерть. Наши жёны сами выбрали путь воительниц и были готовы к такому исходу. Наберись мужества и переживи потерю. Нам досталось множество пленниц, Пико, я разрешаю тебе взять самую красивую. А сейчас нужно помочь раненым.

Раненых было много. Среди них обнаружили жену Сутяги и известили его об этом. Он нашёл её в сознании, но страшная рана на животе не предвещала ничего хорошего. Миссия была бледна и тихо что-то шептала. Сутяга наклонился к ней.

– Не говори сыну, – сказала она. – Пусть подольше не знает.
– Успокойся, – ответил Сутяга, – ты будешь жить, только смотри, больше не просись со мной в походы.

Он вспомнил, что среди хиулков есть прекрасные врачеватели и велел найти такого. Старик-лекарь сначала напрочь отказался помогать врагам, но потом, увидев страдания женщин, приготовил снадобье, которое велел дать всем тяжелораненым.

– Что это? – спросил Сутяга, указывая на лекарство.
– Сок монстеры, древа забвения, – ответил старик.
После снадобья жена Сутяги успокоилась, заснула и через два часа скончалась без всяких мучений. То же произошло и с другими. Воины хотели отрубить отравителю голову, но умный Сутяга по достоинству оценил его поступок: он понял, что таким образом хиулк избавил умирающих от мучений, и поэтому сохранил ему жизнь.

Погибших похоронили в одной общей могиле, полагая, что нельзя разлучать тех, кто пал, сражаясь плечом к плечу за общее дело. Сутяга подумал, что хорошо бы положить на могилу цветы. Он отправился искать их и вдруг дошёл до того самого места, где вечером предавался с женой прощальной страсти. Миссия всё не хотела размыкать объятий. Она понимала, что больше в её жизни никогда ничего не будет, и в трепетном её теле любовный огонь постепенно смешивался с холодным ожиданием смерти. Здесь, вдали от своих воинов, Сутяга дал волю слезам отчаяния и зарыдал.

Он набрал охапки терпкой хиулкской травы и отнёс на могилу. Конкордийцы его были в унынии. Он понял, что нельзя оставлять их в бездействии, дабы избежать дурных мыслей и поступков. Нужно было создать проблему и отправить воинов решать её. И такую проблему Сутяга нашёл. Среди хиулков наверняка водились колдуны, долгое время не позволявшие конкордийцам взять город. На них Сутяга взвалил всю вину за гибель отряда лучниц.

– Найдите этих колдунов, – приказал он воинам. – Вы узнаете их по преклонному возрасту, по враждебным взглядам и тайным меткам в домах. Разрушьте храмы и сожгите колдовские книги! За работу!

Приказ был с воодушевлением исполнен. Воины хватали всех, кто казался им подозрителен, и в первую очередь стариков. Несчастных связывали и, как дрова, бросали в костёр очищения. И таких костров были тысячи, и от запаха жареного мяса невозможно было спать.

Это не было местью Сутяги. Он вершил суд во имя великого Эхны, понимая, что у побеждённых нужно отнять прошлое и веру.


26. Трасса

– Почему без женщины не может быть романа? – Зухра вернулась за руль, и мы снова движемся к бескрайнему горизонту раскаляющегося шоссе.

– Потому что роман – это прелюдия к любви, а женщина даёт чувственное начало, к которому искусство всегда апеллирует.

– А тебе не приходила в голову мысль, что твои романы никому не нужны?
– Ну, во-первых, они нужны мне, Зухра.
– А во-вторых?
– А во-вторых, люди, не читающие романов, опасны. Бойся тех, кто не читает романов.


27. Де-Мигра

Чёткого плана у него не было, и он отправился в соседнее поселение просить помощи и защиты…

Стрекоза, изгнанный из родного города, шёл в Де-Мигру, основанную не так давно, но уже ставшую известной благодаря мудрости правителя Лоренцо. Он надеялся поступить к нему на службу, хотя и понимал, что к изгнанникам относятся с недоверием, а попросту говоря, надежды на то, чтобы быть принятым правителем, у Стрекозы не было, если бы… Если бы не Рената – художница, с которой он сдружился, когда она по приглашению Зву Раба расписывала в Конкордии храм великого Эхны. Лоренцо благоволил к ней, и Стрекоза надеялся, что Рената замолвит за него словечко перед правителем.

Дорога, если можно назвать дорогой узкую извилистую тропу, шла сначала через лес, а потом через поле. Идти по полю было особенно утомительно, понадобилось несколько переходов с ночёвками под открытым небом, прежде чем показались первые дома Де-Мигры.

Горожане встретили чужака неприветливо. Дряхлый старик, еле волочивший ноги в тяжёлых сапогах, плюнул Стрекозе вслед, узнав в нём конкордийца. Де-Мигра, находясь в подчинении у Конкордии, давно соперничала с ней в том, чтобы называться столицей. Хитрый Лоренцо создал условия для преимущественного развития культуры: открылась невиданная доселе библиотека с тысячами манускриптов, и учёный люд потянулся в Де-Мигру со всей окрестности, рассчитывая на щедрое жалованье. Был создан первый университет, в котором обучалась способная молодёжь не только Де-Мигры, но и соседних городов. Развивались искусства, в почёте были поэзия и живопись. Поэты состязались в сочинениях стихов, и лучшие из них получали не только славу, но и заслуженное уважение горожан. Поэтому неудивительно, что слово Ренаты-художницы имело значительный вес, а сама она была вхожа в среду городской аристократии.

– Да пребудет мир над тобою! – поприветствовал Стрекоза художницу, входя в её мастерскую.

Рената уже неделю бездельничала, находясь в неладах с собственными мыслями, и ничего не писала. Поэтому она была рада юноше, которому симпатизировала.

– А-а-а… это ты? Ну, заходи, изгнанник, я ожидала тебя, – насмешливо протянула она, потягиваясь в постели, расположенной прямо посреди мастерской.

В помещении было накурено. Стрекоза не любил запах курева, но Ренате, как великой художнице, прощалось всё.

– Откуда тебе известно, что я изгнанник? – удивился Стрекоза.
– Молва идёт быстрее тебя, голубок, – рассмеялась Рената. – Пока ты летел ко мне, каждый, кому не лень, пересказал эту новость по-своему. Были и такие, кто считал, что тебе, скорее всего, отрубили голову. А я ещё гадала, как же ты доберёшься до меня без головы.

– А с чего ты решила, что я приду к тебе? – смутился Стрекоза.
– Побитый мужчина всегда хочет, чтобы его пожалели, и идёт к женщине, – пожала плечами Рената, – а мне казалось, что мы с тобой неплохо провели время в Конкордии и даже чуточку сдружились. Ведь ты приставал ко мне, мерзавец!

Рената расхохоталась и вскочила с постели. Длинные густые волосы, разделённые пробором посередине, рыжим пламенем охватили голые плечи девушки, и Стрекозу обожгло вновь разгорающееся чувство нежности к ней.

– Ну, давай рассказывай, что у тебя на уме, а я приготовлю нам завтрак.

Стрекоза оглядел мастерскую: почти никакой мебели, и ко всем стенам комнаты хаотично привалены картины в рамах. Он с любопытством стал рассматривать их. Рената была старше его на целых десять лет. От не в меру растолстевшего отца к ней перешло прозвище «Бочонок», которое совсем не вязалось с её стройным станом. В своих работах она предстаёт наивной, простодушной девушкой, впервые открывавшей мир. С каждой картиной Ренатина душа представлялась Стрекозе всё обнажённее и беззащитнее. Его тронуло изображение провинившегося мальчика, стоящего на коленях перед грозным отцом и ждущего неминуемой кары за совершённый проступок. В глазах мальчишки выражалось раскаяние, но в то же время в них читались своенравие и упрямство. «Уж не обо мне ли эта картина? – подумал Стрекоза. – Ведь и мне когда-то предстоит встреча с отцом». Следующее полотно показалось ему безнравственным и безбожным: тот же самый отец стоял на коленях перед повзрослевшим сыном. Увиденное не понравилось Стрекозе, но он не считал себя критиком-искусствоведом и поэтому не стал ничего говорить Ренате, а лишь развернул картину к стене.

Рената приготовила напитки и бутерброды и пригласила за стол. Столом служил огромный куб, причудливо расписанный художницей. Каждая сторона куба была посвящена одному из сюжетов недавней демигрианской истории и рассказывала о том, как доблестные горожане отражали нашествия варварских племён.

Стрекоза был голоден, и яства, предложенные радушной хозяйкой, моментально исчезли со стола. Рената внимательно следила за ним, неторопливо смакуя огненно-золотистый напиток, и придвинула ему свою порцию бутербродов.

– Ешь, я не голодна.

Стрекоза посчитал, что после долгого пути ему не стоит стесняться, и продолжил трапезу. А потом сделал большой глоток из обсидианового бокала. Горло обожгло, и он задохнулся, вытаращив глаза на Ренату.

– Что это было?
– Напиток богов, – улыбнулась та. – Нектар и амброзия. Не бойся, пей, это подкрепит тебя.

Стрекоза рассказал свою печальную историю. Сцена обручения молодых людей перед неминуемой смертью растрогала Ренату. Она отпивала из бокала и при этом тайком от юноши тёрла уголки глаз. Через час измотанный переходами Стрекоза «подкрепился» настолько, что бесчувственным свалился на постель Ренаты и заснул крепким сном, каким могут спать только повзрослевшие дети, вернувшиеся после долгого отсутствия к теплу родного дома.

Рената, посмотрев на него, только пожала плечами и стала готовить кисти. У неё появилась тема для новой картины.

Стрекоза проспал весь день, а проснувшись, увидел перед собой полотно. Оно было сумрачным: сквозь дремучий лес продирались полчища муравьеобразных воинов. И только центр картины осветлялся восходящим солнцем, в его лучах юная Оми с натянутым луком готовилась выпустить стрелу в грозного врага, а Стрекоза вплетал крупную жемчужину в её косу.

Рената ревниво наблюдала за произведённым впечатлением. Стрекоза, не ожидавший увидеть ничего подобного, только и смог вымолвить:

– Ты же никогда не видела Оми, как тебе удалось верно передать её облик?
– Это просто, – ответила Рената. – Я так чувствовала. Приводи себя в порядок, мы идём обедать к Лоренцо.

– Обедать? Ночью? – изумился Стрекоза.
– Для особых гостей у него обеды ночью, – расхохоталась Рената. – А мы же с тобой особенные гости?
Стрекоза не стал возражать.


28. Де-Мигра. Continuatio 1

В Конкордии никогда не возводили дворцов и замков. Жилища конкордийцев были просты и практичны. В Де-Мигре оказалось всё по-другому. Даже идя по ночной, освещаемой лишь луной улице, нельзя было не удивляться мастерству демигрийских архитекторов. Каждая деталь, предназначенная, казалось бы, только лишь для услады взора, несла в себе и смысловую нагрузку, а в целом величественные строения свидетельствовали о богатстве и… гордыне мужественных горожан, посмевших вступить в соперничество с самой Конкордией.

Стрекозу и Ренату беспрепятственно пропустили во дворец.
– Магистр ждёт вас, – сообщили им.
– Почему «магистр»? – шёпотом спросил Стрекоза у Ренаты.

– Не обращай внимания на подобные мелочи, – предупредила та. – Лоренцо страдает манией величия. Воспринимай это как игру.
Стрекоза кивнул.

– Хорошо, буду воспринимать как игру. Только мне нужна реальная помощь, а не игрушечная.
– Веди себя достойно, и всё у тебя будет, – ответила Рената.

– Хорошо, я постараюсь понравиться ему.
– Постарайся прежде понравиться его коту. Кстати, – Рената извлекла откуда-то небольшой флакончик, – дай-ка сюда ладонь.

Удивлённый Стрекоза протянул правую ладонь, а девушка капнула на неё некую пахучую жидкость.

– Что это?
– Масло валерианы, разотри его. Антониус, кот Лоренцо, будет в восторге. В этом дворце всё решает кот. Понравишься ему – понравишься хозяину.

Стрекоза в недоумении пожал плечами и, решив ничему не удивляться, сделал то, что велела Рената.

Появился Лоренцо. Он был высок и строен, в движениях гибок, как лиана. Чёрные волосы, смазанные каким-то жиром, блестели и выглядели неестественно, словно ношеный парик, позаимствованный на время у нищего актёра. У Стрекозы возникло желание стянуть их с черепа Лоренцо и повесить на гвоздь как неуместную в присутствии дамы шляпу. В остальном магистр оказался таким, каким его изображала Рената: тонкие брови, тонкие губы, острый нос и чуть скошенный подбородок. И глаза… глаза Рената передала особенно точно: веки Лоренцо были полуприкрыты, и он глядел сверху вниз с едва заметной надменностью.

– Да пребудет мир с вами, – поприветствовал Лоренцо поздних гостей и жестом пригласил пройти в соседний зал, где был накрыт стол.

Стол оказался небольшим, и это огорчило Стрекозу. По рассказам Ренаты, Лоренцо различал ранги гостей. И чем выше был ранг, тем больший стол накрывался. Скромные же размеры говорили о том, что для посетителей делается снисхождение.

Однако Рената не придала этому факту никакого значения, а как только они присели, сразу перешла к делу. Без каких-либо предисловий и формальностей.

– Ты возьмёшь юношу на службу, – бесцеремонно заявила она.

В это время Стрекоза заметил, как в дверях зала появился огромный чёрный кот, который неторопливой вальяжной походкой направился к накрытому столу.

– Даже если это поссорит меня с Конкордией? – усмехнулся Лоренцо.

– Особенно если это поссорит тебя с Конкордией, – подтвердила Рената и хитро посмотрела на магистра. Стрекоза почувствовал, что она имеет на Лоренцо значительное влияние.
Тот, казалось, обдумывал предложение. Стрекоза с волнением ждал, пытаясь отгадать, какие мысли сейчас проносятся в голове магистра. В это время чёрный кот подошёл к столу. Маленькие нагловатые глазки на толстой от частого переедания морде лениво наблюдали за гостем. Стрекозе поначалу кот совсем не понравился, показался уродливым, только ярко-белые брови да роскошные длинные усы магистрова любимца едва скрашивали неприятное впечатление.

– А вот и наш Антониус, – сказал Лоренцо, заметив кота. – Иди, дорогой, ко мне, я угощу тебя вкусненьким. – И он протянул руку, чтобы погладить любимца. Однако кот отстранился от него, словно уловил неискренность в голосе хозяина, а потом резким прыжком взобрался на колени Стрекозы и, довольно мурлыча, стал тереться мордой о его ладони. Не ожидавший такого проявления чувств Стрекоза вздрогнул, но нашёл в себе мужество погладить чёрное чудовище.

Лоренцо молча наблюдал за происходящим.
– Предложение принимается, – произнёс он наконец. – Я думаю, что для начала…

Он задумался.
– Ты думаешь, что для начала он будет в чине капитана, – подсказала Рената.

– Нет, – хитро улыбнулся Лоренцо. – Он будет служить в чине стрекозы в моём собственном ордене.
– Но ведь этот чин давно отменили?
– Не в Де-Мигре, Рената, не в Де-Мигре…

Рената была поражена: Лоренцо во всём хотел подчеркнуть противостояние с Конкордией.
– Дай ему воинов, Лоренцо. Он должен вызволить из плена несчастную девушку, свою невесту. А это тебе подарок в память о нашем договоре.

Рената развернула написанное утром полотно, и Лоренцо не смог скрыть радости. Казалось, что он счастлив. И дураку было ясно, что утонченный магистр безумно влюблён в Ренату.

Стрекоза и Рената стали прощаться, так и не притронувшись к яствам. Магистр вышел из-за стола и протянул Стрекозе руку.

– С завтрашнего утра, молодой человек, вы на моей службе.

Стрекоза хотел было ответить рукопожатием, но глаза его округлились, когда Лоренцо наклонился к его руке, словно хотел поцеловать её. Однако он только принюхался, почувствовав запах валерианы.

– Ух и хитрющая Рената! – расхохотался магистр, обо всём догадавшись.
– Мр-мр, – подтвердил Антониус, потёршись о ногу Стрекозы.


29. Де-Мигра. Continuatio 2

Стрекоза возвращался взволнованным и взбудораженным: он не ожидал блестящей, стремительно разворачивающейся перспективы и, кажется, впервые по-настоящему поверил в то, что удастся разыскать и спасти Оми. Он был признателен Ренате и расчувствовался.

– Разве тебя не учили скрывать эмоции, Стрекоза? – спросила Рената, когда они вернулись в мастерскую.
– Прости, иногда и мужчине хочется побыть слабым.

– Пусть это будет в последний раз, – потребовала Рената. – Мне нравятся наглые храбрецы, а не сентиментальные недоумки.

Она прилегла на постель и поманила его.
– Иди ко мне. Кажется, я имею право на благодарность?
– А как же ужин? – спросил Стрекоза, целуя её в губы.
– Ужин надо ещё заслужить, милый.


30. Де-Мигра. Continuatio 3

Ужина так и не случилось. Впрочем, как и завтрака. Стрекоза проснулся в насквозь прокуренной мастерской. Утренняя свежесть рвалась в раскрытое окно, и было зябко. Задвинув раму, Стрекоза попытался разбудить Ренату, но, увы, сделать это было не просто. Художница была пьяна. Тогда, укрыв её одеялом, Стрекоза вышел на улицу. Сегодня должно случиться то, о чём он мечтал в последние дни, о чём страстно молил великого Эхну. И всё это благодаря Ренате.

Он прошёл вчерашними улицами, и город ещё более поразил его спокойным величием. Миновав широкую площадь, Стрекоза оказался перед запертыми воротами дворца Лоренцо и стал громко колотить в них. Долгое время никто не выходил, потом появился заспанный стражник.

– Тебе чего? – спросил недружелюбно.
– С сегодняшнего дня я состою на службе у великого магистра, – гордо ответил Стрекоза. – Запомни меня и впредь не заставляй ждать.

– И в каком чине изволишь служить, приятель? – Стражник подмигнул, явно не поверив ему.
– В чине стрекозы, – ответил Стрекоза.

Стражник переломился от смеха.
– Ой не могу, насмешил, – сказал он наконец. – Знаешь что, проваливай подобру-поздорову, пока я не проткнул тебя пикой и не отправил на свидание с Эхной. Лоренцо выехал на охоту и вернётся поздно вечером.

Железные ворота с грохотом закрылись.


31. Пальмула

– Выполнять! – приказала Оми.

Она обходила строй будущих лучниц. Непонятно, как ему это удалось, но Том сдержал слово: все воительницы были одеты в строгие военные костюмы. Была и проблемка: можно было и не считать, и так было ясно, что девушек осталось значительно меньше. Треть претенденток ушла, отказавшись смывать с тела зелёную краску. Оми понимала, что погорячилась: надо быть осторожней с чужими традициями. Девушки, отмывшие лица, предстали неуверенными и беззащитными – так, словно их обнажили прилюдно. Но была и хорошая сторона предпринятого манёвра: Оми знала, что те, кто остался, будут преданы ей и беспрекословно выполнят любые её приказы. А что может быть важнее в военном деле?

– Как звать? – спросила она крепкую и, если уместно такое слово в военном контексте, пышнотелую девушку, без смущения выдержавшую острый взгляд начальницы.

Крупные формы девушки подсказывали Оми, что та, как и многие в отряде, – представительница Большого поля, пришедшая на службу в надежде на лучшую участь.

– Меня зовут Гертруда, первая воительница!
Оми покоробило такое обращение, но что делать – надо привыкать к новому чину.

– Назначаю тебя… – Оми задумалась. Ей была нужна заместительница, а названий младших чинов, принятых в Пальмуле, она не знала, – главной болотной ведьмой, – неожиданно для себя выпалила Оми.

Это была шутка с её стороны, поскольку Гертруда своей нелепой внешностью походила на гигантскую болотную лягушку. Никто не засмеялся. Видимо, шутка была неудачной. Оми уже хотела извиниться, когда заметила радость в глазах девушки. Та была довольна, что её выделили среди прочих. «А что, – подумала Оми, – вроде неплохо придумано? Враги прознают о чудовищном звании и будут бояться одного имени».

Она приказала Тае принести зелёную краску и кисти и собственноручно раскрасила лицо, руки и ноги Гертруды – все открытые участки тела – замысловатым узором, ею тут же придуманным. С краской на лице девушки будут чувствовать себя привычно и увереннее, думала Оми, и в то же время краска покрывает не всю кожу – это был своеобразный компромисс.

– Слушайте меня, ведьмочки, – обратилась Оми к девушкам, – приказываю немедленно украсить себя подобными узорами. Главная болотная ведьма проследит за выполнением задания и доложит мне.

Решение нанести боевой раскрас на тело девушек, как оказалось, было своевременным, поскольку желтолицая Бекки донесла правительству о противоправных действиях Оми. Там восприняли произошедшее как бунт и немедленно вызвали для объяснений Тома. А потом пришли стражники и бесцеремонно уволокли в город ещё не успевшую освоиться со своим новым, привилегированным положением Оми.

Её привели прямиком к консулу Гарри – сорокалетнему мужчине с низко опущенными усами, в застёгнутом на все пуговицы сюртуке из тёмно-красного сукна, из-под которого выглядывал высокий стоячий воротничок жёлтой рубашки. Консул был в гневе и отчитывал Тома как мальчишку.

– Я лишу тебя всех полномочий, – кричал он. – Ты позволяешь чужеземке менять наши обычаи. Она даже не союзница, а представительница враждебного племени, притесняющего нас с востока. Рано или поздно мы будем вынуждены вступить с ними в схватку. Будут ли надёжны лучницы Оми и не переметнутся ли на сторону противника, растеряв наши традиции, отказавшись от веры своих родителей?

Том пытался возразить:
– Мы постигаем азы военного искусства, консул. Я полагаю, то, что делает Оми, относится к вопросам организации и дисциплины. Её предложения вполне разумны…

– Вы ошибаетесь, Том, – перебил его консул, – здесь могу полагать только я, а вы должны подчиняться приказу.
– Бекки, – подозвал он желтолицую девушку. – Каково ваше мнение о чужестранке?

– Моё мнение такое же, как и ваше, консул, – сказала Бекки с почтением. – Ясно как день, что чужестранка готовит смуту и учит лучниц пренебрегать законами Пальмулы. Нельзя допустить усиления её влияния в войске. Задача Оми – научить девушек искусству лучниц, а потом можно будет избавиться от неё.

– А как ты думаешь, для чего я тебя приставил к чужестранке, Бекки? – вдруг рассердился консул. – Ты должна была стать начальницей отряда, но не сумела проявить силу воли. Не исключаю в этом и вину Тома, но власть берётся в первые секунды знакомства с подчинёнными. Ты упустила решающий момент, и теперь ты для них никто.

– Привели чужеземку, – доложил в это время стражник.
– Введите её!

В дверях появилась Оми, обворожительная в новом военном наряде. Консулу бросилось в глаза, что в её косу была вплетена большая жемчужина. Пальмульским девушкам не разрешались такие вольности. За спиной у Оми висел лук, на поясе слева – кожаный колчан со стрелами.

– Это и есть то самое изделие Стива? – спросил консул и, протянув руку, добавил: – Дай мне взглянуть на него.

Оми безропотно передала оружие консулу, понимая, что, скорее всего, это уловка, предпринятая, чтобы разоружить её. По закону Пальмулы никто не имел права лишать свободного человека личного оружия.

Но консул с искренним интересом рассматривал составной лук Стива и в конце концов остался доволен.
– Научи меня пользоваться им, – обратился он к Оми.

Оми снова оказалась при оружии и почувствовала себя уверенно, поскольку могла вмиг перестрелять всех присутствующих, включая стражу. Но на доверие принято отвечать доверием. Она натянула лук и выпустила стрелу в висевший на стене портрет молодого человека. Стрела пролетела мимо опешившей Бекки и угодила в лоб юноше, изображенному на картине. Том ахнул: это был портрет самого консула. Сейчас, когда на кону их жизни, Оми допустила непростительную дерзость.

Консул подошёл к портрету и, поражённый стремительностью, с которой всё произошло, вытащил стрелу, с изумлением уставившись на испорченный портрет. Бой лука был такой силы, что, прорвав полотно, стрела вошла в каменную стену. Он снова протянул руку, и Оми, как и ранее, позволила себя обезоружить. Консул вложил стрелу и хотел было натянуть тетиву, когда в зал, растолкав нерасторопную стражу, ввалилась Гертруда.

– Госпожа первая воительница, по вашему приказу все лучницы вымазаны болотной зеленью! – радостно выкрикнула она, потом обвела присутствующих бесцеремонным взглядом и тихо спросила: – А что теперь делать? Долго будем стоять как дуры?

Консул вытаращил глаза на ворвавшуюся в зал дикарку, потом перевёл взгляд на растерянных стражников, виновато застывших за спиной Гертруды, но ничего не сказал, а выглянул в окно: на площади в походном порядке выстроилось двести девиц в одинаковых зелёных одеяниях, с устрашающе раскрашенными лицами.

– Пальмуле нужны надёжные войска. Разве можем мы довериться чужестранке в формировании элитных подразделений? – спросил он.

Том понял, что это риторический вопрос, и промолчал. Бекки же была настроена решительно.
– Нет, консул, эти лучницы не подчиняются нашим законам, – сказала она. – Нужно распустить отряд Оми и набрать новый.

– Хорошее предложение, – ответил консул. – А ты как считаешь? – обратился он к Гертруде. – И вообще, кто ты?

– Я главная болотная ведьма, – заявила та с гордостью, – и готова идти на смерть с моей первой воительницей ради процветания Пальмулы.

– Главная… кто? – спросил консул, ошарашенный простодушным ответом девушки.
– Главная болотная ведьма!

– Ну да? – удивился консул и добавил: – А впрочем, я бы мог и сам догадаться по твоему виду. А что, остальные тоже ведьмы?
– Ещё какие! – улыбнулась Гертруда.

Гарри обернулся к Тому.
– Том, ты умный человек, которому я привык доверять. Не ошибся ли я в тебе? Ты же понимаешь, что нельзя допускать смуту. Ведь так?

Голос консула был устрашающе спокоен, Том от волнения судорожно сглотнул и кивнул.
– Ты мне не оставляешь ничего другого, как погасить смуту в самом её зарождении.

Он натянул лук, тетива взвизгнула и отправила стрелу в сторону первой воительницы. Оми представила, как холодный металл наконечника пробивает её сердце, и в голове быстрой чередой пронеслись картинки совсем недолгой жизни. Она увидела себя маленькой испуганной девочкой в тот самый момент, когда старейшина Зву Раб на её глазах зарубил её отца и отсёк голову застывшей в ужасе матери. Обезглавленное тело неуклюже осело и повалилось на спину. Огромный живот её – она была на сносях – навсегда запечатлелся в памяти девочки. Мать долго ей снилась вот так – без головы и с большим животом, и Оми кричала во сне: «Не-ет!» – и просыпалась от крика. Потом она увидела Стрекозу с раскроенной головой, упавшего к ней под ноги от удара зелёного пальмульца. Ей не жаль было своей жизни: она видела смерть много раз и могла достойно принять её. Но неужели придётся умереть, так и не расквитавшись с обидчиками? Не-ет! Оми не была готова к смерти. Она нащупала на косе жемчужину, подаренную Стрекозой, и крепко сжала её в кулаке. «Сейчас мы встретимся с тобой, любимый, – мелькнула мысль. – Не оставляй нас, великий Эхна!»

Но стрела уже неслась к ней с огромной скоростью. Взгляд Оми на мгновение выхватил её в воздухе возле лица, словно остановил, она даже успела рассмотреть в деталях искусное изделие мастера Стива, а затем смерть пролетела мимо и вонзила острое пчелиное жало в шею желтолицей Бекки. Та захрипела, свалилась на спину и забилась в предсмертных судорогах.

– Том, не разочаровывай меня больше, – приказал грозный консул. – Через месяц у Пальмулы должно быть боеспособное войско.

Он вернул лук Оми.
– Я рассчитываю на тебя, девочка. Оправдай моё доверие.

Оми отсалютовала своим оружием – так, как это было принято у конкордийцев, – и вышла к ожидавшим её лучницам.

– Слушайте мою команду… – начала она, но тут сказалось недавнее нервное напряжение, и Оми тихо добавила: – Все за мной в поле.
Том шёл рядом с первой воительницей и тихо объяснял ей:

– Пойми, в этой стране другие законы. Мы привыкли подчиняться им. Это очень удобно. Не нужно ни о чём думать и ежедневно принимать какие-то решения. Всё установлено давно богами-страхами. Жизнь бесконечна и движется по вечным законам. Ты называешь нас муравьями. Это сравнение верно отчасти. Но мне больше по душе сравнение с пчёлами. Догадываешься почему?

– Потому что они жалят?
– Нет, совсем не поэтому. Потому что, изо дня в день выполняя одну и ту же рутинную работу, пчёлы наполняют соты лечебным мёдом. Ты понимаешь, к чему я клоню? Разумные – поскольку они божественны – законы жизни при их неуклонном соблюдении приводят к исцелению.

– Всё это прекрасно, Том. Я понимаю. Никто ни о чём не думает. Просто идеальный мир для правителя. Есть только одно «но».
– Какое же?
– Я не больна, и мне не требуются лекарства.
– Но ты же понимаешь, что это иносказание.
– Понимаю, Том. Где мишени, которые ты должен был приготовить?

Том довольно улыбнулся: мишени Стив поставил к сроку, они давно ожидали лучниц.

– Первое, чему вы должны научиться, – обратилась Оми к девушкам, – уверенной стойке лучницы. Из любого положения, в котором бы ни находилось ваше тело, вы должны уметь стремительно принимать надёжную позицию для стрельбы, при которой рука тверда, а лук устойчив. Сегодняшний день мы посвятим только этому.

Оми поделила девушек на двадцать подразделений, в каждом назначив декадницу. И упражнения начались.

– Зачем же ты требовала мишени, если они сегодня не нужны? – возмутился Том.
– А затем, Том, что обо всём надо заботиться заранее.

Том промолчал. Хорошо, заранее так заранее. Его очень удивлял тот факт, что девушки, даже зная, что Оми чужеземка, с первых же минут беспрекословно подчинились ей. Эта хрупкая на вид девушка обладала таинственной силой. А что, если она и на самом деле ведьма? Даже консул был очарован ею и убил законопослушную Бекки. Всё-таки следовало быть осторожней с первой воительницей.

Считая, что пока всё в порядке, Том решил отправиться в город и дома за ужином хорошенько обдумать будущие действия. Но не тут-то было.

– Ты куда это, Том? – послышался грозный оклик.
Том, удивлённый, обернулся. На него сурово смотрела Оми.
– Разве я отпускала тебя?
– Ты забываешься, девушка, – рассердился Том. – Я не подчиняюсь тебе.

– Для тебя я госпожа первая воительница, – ответила Оми. – Придётся подчиниться, если не хочешь потерять доверие консула.
Теперь глаза её были презрительно насмешливы.
– И что дальше? ; рассердился Том.
– И останься. Ты нужен мне как мужчина.



32. Трасса

– Итак, я была права. Если роман – это любовь, из этого следует, что ты пишешь книгу только потому, что влюбился. Признайся наконец, что в Ульяновск ты поехал из-за женщины.

– В какой-то мере – да.
– Ты влюбился?
– Несомненно. Влюбился сразу и бесповоротно.
– В Настёну?
– М-м-м, нет. В Настасью. Только в другую. Она из Москвы.

– А у тебя ещё и в Москве Настёна?

Зухра удивлённо таращит глаза и неестественно смеётся.

– Смотри на дорогу, Зухра, сейчас должен быть поворот.
– Да я не успеваю следить за твоими поворотами. Так-так-так, рассказывай.

– Видишь ли, я влюбился в женщину, с которой разошёлся во времени лет эдак на двести. Однажды, когда я занимался Карамзиным, мне попало в руки письмо Настасьи Плещеевой. Адресовано оно было масону Кутузову, жившему тогда в Германии.

И тут я должен сказать по секрету, что время от времени делаю экспертизу текста для «компетентных органов». Обычно мне дают для анализа анонимный текст, и по нему я должен попытаться воссоздать психологический, социальный и какой угодно портрет автора. Поскольку занимаюсь я этим уже не первый год, то обладаю некоторыми навыками. Могу, например, с той или иной степенью уверенности сказать, кто писал – мужчина или женщина, какого возраста, какое учебное заведение окончил и кто он по профессии. Как выглядит, где проживает, фамилию, имя, отчество и номер телефона. Про телефон, конечно, шучу.

– А про отчество?
– И про отчество тоже. Вообще-то читать чужие письма некрасиво. Но письмо Плещеевой уже давно обнародовано, то есть опубликовано. Оно меня поразило. До дрожи. Искренностью эмоций. И я почувствовал эту женщину. Ярко представил, какая она – как выглядит, как ходит. И как страдает. В письме она жалуется, что ненавидит Карамзина, так как он, будучи в Женеве, не написал ей ни строчки. Грозится, что на порог его больше не пустит и читать его романов не станет.

Я держал в руках её письмо, распечатанное на принтере, и в каждой буковке ощущал невыносимую боль. Незаживающую душевную рану. Так «ненавидеть» может только любящая женщина. И неожиданно я влюбился в девушку, которая умерла двести лет назад. И позавидовал тем людям, которым довелось жить рядом с ней и общаться. Позавидовал Карамзину.

Правда, горько было осознавать, что и Николай Михайлович чуть-чуть разошёлся с ней во времени: она была старше его на двенадцать лет. И это незначительное с точки зрения вечности расхождение оказалось трагическим: Настасья была замужем и воспитывала двоих детей.

Она влюбилась в него сразу, как только его увидела, и довольно долго не могла признаться в этом даже самой себе. Почему? Да потому что было страшно. Это было противно тогдашней морали: она была отдана другому и должна была оставаться верна ему весь свой недолгий век. Кстати, никто не знает дату её кончины, что, несомненно, символично.

Настасья не могла и дня прожить без Карамзина, и тот не нашёл ничего умнее, как поселиться в их доме. Муж ни о чём не подозревал и принял молодого человека весьма радушно.

К слову сказать, молодой Карамзин мучился из-за двусмысленности своего положения. Не случайно и любовные чувства героев его повестей раздираемы противоречиями, связанными или с инцестом, или с социальным неравенством. Разве что о любви к замужней женщине он прямо не пишет, избегая отсылов к собственной ситуации, хотя и не может скрыть истинных чувств в стихах, посвящённых Плещеевой. В любом случае несовершенство общественных законов, по мысли Карамзина, приводит к страданиям и трагической развязке.

И вот двум симпатичным людям пришлось расстаться, и только теперь я понимаю почему.


33. Дирус

Сутяга делал всё возможное во имя великого Эхны, понимая, что у побеждённых нужно отнять прошлое и веру.

– К тебе хиулк, полководец, – голос воина-стражника разбудил Сутягу, задремавшего после тяжкой дневной суеты.
– Пусть придёт утром, – проворчал он. – Ночь – плохое время для серьёзных разговоров.
– Он говорит, что дело не терпит отлагательств.

Сутяга хотел было рассердиться, но тут узнал в воине, стоявшем на страже, Тигра – сына своего погибшего с южным отрядом товарища.

– Сынок, – сказал он устало, – я ни для кого не делаю исключения: утро мудро, ночь глупа.
– Извини, полководец, я просто подумал…
– Это хорошо, что ты думаешь, – улыбнулся Сутяга.

– Я подумал, что настало время перемен. И этот человек нам поможет, ; закончил Тигр.
– Да-а? – иронично протянул Сутяга, не ожидавший такой дерзости от молодого воина. – И кто же этот человек?
– Это Отравитель, полководец.

Сутяга вздрогнул. Вот кого бы точно он никогда не желал видеть, так это Отравителя. Гневный, резкий, как молния, взгляд полководца ослепил глаза воина, но тот не смутился и спокойно ждал ответа. «Чего же ты хочешь? – спросил сам себя Сутяга с усмешкой. – Ты же сам воспитывал в воинах твёрдость духа и учил думать в бою. Кажется, научил. Они уже и решение готовы вместо тебя принять. Этот Тигр у дверей точно выйдет в военачальники».

– Хорошо, сынок. Пусть войдёт, – сказал Сутяга.

В дверях появился хиулк-лекарь, отравивший тяжелораненых лучниц, и боль потери снова объяла сердце полководца.

– Я тебя простил, Отравитель, но это не означает, что ты можешь тревожить меня по ночам.
– Прости, Сутяга, – сказал старик. – Я не ждал горячего приёма, и меня не обижает твоя грубость. Но если в тебе осталось хоть немного благоразумия, спаси свою душу и останови кровавую бойню.

Сутяга посмотрел на старика с презрением.
– Ты занимаешься не своим делом, Отравитель. Спасение душ – удел священников. Не юли и скажи прямо, чего ты хочешь.

Старик упал на колени и заплакал.
– Твои воины схватили моего сына. Он всё, что у меня осталось, полководец. Без него жизнь не имеет никакого смысла. Если ты пощадил меня один раз, пощади и во второй. Обещаю, что буду преданно выполнять любые твои приказы. Отныне моя никчемная жизнь принадлежит только тебе.

Сутяга бросил на него проницательный взгляд.
– Я не торговец жизнями, а полководец и поступаю по справедливости – так, как велят законы военного времени.

– Разве есть справедливость в гибели невинного юноши?

Сутяга хотел было вытолкать старика за дверь, но тут вспомнил слова молодого стражника и подумал: «А ведь правда, хиулки, как и этот старик, поставлены на колени и готовы смириться со своей участью. Но если и дальше проявлять к ним жестокость, покорность перерастёт в ненависть и жажду мщения, которые станут передаваться из поколения в поколение. Если же проявить сейчас великодушие, они примут его с благодарностью и будут преданно служить тебе».

– Я приму решение, Отравитель, – сказал Сутяга. – Но запомни, сегодняшней ночью ты продал свою свободу. Отныне ты мой раб и будешь делать то, что я скажу.

Старик поднялся и склонил голову.
– Я твой раб и буду делать всё, что прикажешь.
Сутяга позвал Тигра:
– С этой секунды ты в ответе за жизнь Отравителя. Никто не смеет обижать ни его самого, ни его сына.

Сутяга ещё раз присмотрелся к воину. На лице – беспристрастность и ни капли эмоций. «Хорошая выучка, – подумал Сутяга. – От такого будет толк».


34. Дирус. Continuatio 1

Утром Сутяга приказал прекратить избиение горожан и объявил воинам, что намеревается заключить с хиулками мир. Правителем города назначался Отравитель, а советником при нём – Пико. К войскам хиулков было решено отправить парламентёров – сына Отравителя Предивино и одного из воинов Сутяги ; Тигра, обратившего на себя внимание полководца смекалкой и выучкой.

– Всем ли всё ясно? – задал вопрос Сутяга выстроившимся воинам.

– Да, полководец, – ответили воины.
– Нет, полководец, не всё, – тихо прошептал Пико, и никто его не услышал.

– Тогда за работу! И верните хиулкам их храмы: нельзя лишать людей веры.


35. Дирус. Continuatio 2

Парламентёры вернулись спустя двое суток, и Сутяга внимательно выслушал их.

Хиулки тоже устали от войны и искали мира. Их вождь Инепта предложил Сутяге встретиться, но не знал, обладает ли тот полномочиями правителя Конкордии. Встречу предлагалось провести на широкой реке, разделяющей противоборствующие войска. Для этого с обеих сторон полагалось выстроить деревянный мост, посередине разделённый дубовыми решётками так, чтобы никто не мог перейти на противоположную сторону. Вызвано это было осторожностью, однажды одного из вождей хиулков обманом заманили на подобные переговоры и коварно убили вместе с сопровождавшими его полководцами. Хиулки опасались повторения кровавого сценария.

– С обеих сторон на переговорах должно быть по десять человек, – сказал Предивино. – Только есть у меня недоброе предчувствие.
– Какое же? Выкладывай сомнения.

– Я хорошо знаю реку, на которой произойдёт встреча. В том месте, где намечается мост, она мелкая.
– Это разумно, – сказал Сутяга. – Тем легче будет строить мост.

– Там мост не нужен, в десяти метрах реку можно перейти вброд. Это ловушка.
– Мы позаботимся о безопасности, – Сутяга одобрительно кивнул Предивино, дав понять, что опасения приняты во внимание.

Когда мост был построен, Сутяга удивился искусству местных строителей. Сооружение оказалось величественным и даже пышным – украшенным портиками и другими хитрыми изысками – и соответствовало значимости будущего события. Запах древесины смешивался со свежестью реки и вызывал у Сутяги, жителя лесного края, воспоминания об отчем доме, навевая давно забытое чувство тоски по родной стороне. «Вот заключим мир, вернусь домой к сыну и буду простым плотником. Война – удел молодых», – подумал он.

– Полководец, время выдвигаться, – заметил Предивино.

Сутяга кивнул.
– Если у тебя дурное предчувствие, можешь остаться, – предложил он неожиданно. – Я всё пойму и не стану осуждать тебя.

– Я восхищаюсь твоими действиями, полководец, и буду рад разделить ответственность за смелый, благородный поступок. Думаю, если рядом с тобой будет хиулк, переговоры пройдут успешнее.

Сутяге нравился этот юноша, другого ответа он и не ждал.
– Что ж, тогда вперёд, за работу, – обратился он к своему отряду.

Когда солнце стояло прямо над головами, одновременно с двух сторон берега на мост взошли два отряда во главе с предводителями. Правители впервые видели друг друга, поэтому, пока шли к решётке, разделявшей переговорщиков, Сутяга с интересом разглядывал противника. Инепта, вождь хиулков, улыбался во весь рот и, толстый, как бочонок, шёл вразвалку, тяжело ступая по деревянному настилу. «Да он трус», – подумал Сутяга, улыбнувшись в ответ. Неимоверная толщина хиулкского вождя говорила не столько о его невоздержанности в еде, сколько о том, что под его одеждами скрываются доспехи.

Инепта и Сутяга подошли к барьеру, за ними выстроились лучники и копьеносцы с оружием наизготовку. Правители поприветствовали друг друга.

– Парламентёры сказали нам, что вы готовы к миру. Действительно ли это так? Если да, то давайте обсудим условия, ; начал Инепта.
– Точно так, – подтвердил Сутяга. – Настало время прекратить бойню и договариваться о мирном хозяйствовании и сотрудничестве.
– Мы нуждаемся в подтверждении ваших благих намерений. Думаю, будет справедливо, если в знак примирения вы вернёте нам город.

В это время недалеко по течению реки раздались шум и крики.
– Что это? – наигранно удивился вождь хиулков, всматриваясь в сторону завязавшейся между конкордийцами и хиулками стычки.

– Думаю, это Пико с Тигром пытаются разрешить недоразумение, – ответил Сутяга, сохраняя спокойствие и не поворачивая головы в сторону боя. – Видимо, ваши воины ошиблись дорогой и решили перебраться на нашу сторону, нарушив условия перемирия.

– Мы не поняли друг друга, Сутяга, – сказал хиулк и, приняв из рук воина шлем, надел его на голову. – Было приятно познакомиться с тобой.

Видимо, это был знак, потому что мгновенно длинное копьё хиулкского воина проскочило сквозь решётку и проткнуло грудь не успевшего отреагировать Сутяги.

Инепта развернулся и пошёл прочь с моста, пока оставшиеся воины с проклятиями осыпали друг друга копьями и стрелами.


36. Дирус. Continuatio 3

Пико привёз тела убитых переговорщиков в город. Он был в ярости и корил себя за то, что не послушался предостережений Предивино, который сейчас мёртвым лежал рядом с Сутягой. Безутешный отец обнимал тело сына, и Пико ничем не мог ему помочь.

– Вы принесли горе на мою землю, – сказал наконец Отравитель. – Я проклинаю вас и предрекаю, что на конкордийцев обрушатся все несчастья, которые только можно испытать на Мадере. Болезни, самые страшные, пусть поразят ваших детей. Пусть матери и отцы вечно оплакивают воинов, ушедших в поход, ибо им никогда не вернуться. Я призываю мой народ сжигать дома и бежать из опоганенного города, пока хоть один конкордиец...

Пико не дал ему договорить. Уставший и ещё не пришедший в себя после тяжёлого сражения, он в гневе выхватил меч и резким коротким ударом отрубил старику голову. А когда сообразил, что натворил, было уже поздно.

Тигр набросился с упрёками на Пико:
; Что ты наделал? Я обещал Сутяге, что старик будет под моей защитой.

; Прости, брат Тигр, ; сказал Пико. ; Сутяги больше нет, и ты свободен от данного ему слова.

С сожалением посмотрев на убитого, он приказал похоронить конкордийцев и хиулков в одной могиле: пусть общая земля примирит их хотя бы после смерти.


37. Дирус. Continuatio 4

Когда Эхна переключил внимание от вновь созданных городов на отряд Сутяги, он ужаснулся произошедшим событиям. Город пылал, хиулки услышали призыв Отравителя и покидали родные места, оставляя в огне дома и пожитки. Конкордийцы, потерявшие полководца, были в смятении. И Пико, тридцатилетний парень, ещё слишком молодой для того, чтобы принимать решения от имени всей Конкордии, тоже был в растерянности. Эхна понял, что необходимо срочно вернуть управление над войсками и городом. И сделать это предстояло Пико: все остальные командиры пали в бою, а новых ещё не назначили.

Эхна принял экстренные меры. Единственное, что оставалось делать при таком положении вещей, – это объявить Пико диктатором и передать ему единоличное управление. Что и было немедленно сделано. А чтобы никто не сомневался в его преемственности, Пико торжественно передали доспехи и нож погибшего Сутяги. «За работу, Пико!» ; приказал Эхна. Он не сомневался, что его слова будут услышаны молодым полководцем.

На следующее утро, после крепкого сна, Пико почувствовал в себе прилив сил и уверенность в собственных действиях. Ему были нужны надёжные помощники, и он призвал их. Неожиданно собралась команда молодых конкордийцев под началом Тигра, к которым примкнула хиулкская девушка Смила, помогавшая Пико в городском управлении при Отравителе. Отец её в своё время был знатным торговцем, с чьим мнением считались, и Смила знала лично многих влиятельных хиулков. Пико надеялся с её помощью переломить настроение горожан и вернуть их к мирной жизни.

Он издал указ, согласно которому собственность оставшихся в городе хиулков объявлялась неприкосновенной. Те из них, кто соглашался работать на правительство, получали чины и значительные вознаграждения. Их семьи обеспечивались всем необходимым и находились под защитой конкордийцев. Тех же, кто препятствовал деятельности диктатора, разрешалось убивать на месте.

Хиулки подчинились, и в результате решительных действий в течение каких-то двух недель Пико получил полный контроль над городом, который конкордийцы не зря прозвали Дирусом – проклятым местом. В Конкордию был отправлен посланник с докладом о произошедших событиях. В нём говорилось о расширении влияния конкордийцев на территориях хиулков, сообщалось также о нехватке воинов для продолжения вторжения и необходимости заключения мира.


38. Трасса
– Мне кажется, несложно догадаться, почему расстались Карамзин и твоя Настёна.
– Настасья. Зухра, её звали Настасья – и только так. Не обижай женщину, которую ты совсем не знаешь.

– Разве я сказала что-нибудь обидное?
– Мне показалось, что ты иронизируешь. Ну да ладно, слушай дальше. Ты человек взрослый и, разумеется, знаешь, что детей находят в капусте. Так вот, ты, наверное, очень удивишься, если я скажу, что Карамзина нашли не в капусте.

Зухра рассмеялась фирменным раскатистым смехом, заставив меня замолчать. Неожиданно я вызвал целый фейерверк восторгов и какое-то время был вынужден ехать молча, выжидая, пока она вдоволь посмеётся над нелепой синтаксической конструкцией. Я смотрел на её профиль и глупо улыбался. Да, почему-то мне так кажется, что улыбка была глупой, хотя вполне вероятно, что она была просто доброй. Или даже добродушной.

– Зухра, тебе покажется странным, но Карамзин нашёлся в жёлтом шкафу. Дело в том, что мать его умерла, когда он был пяти лет от роду или около того. А от матери остался жёлтый шкаф, набитый книгами. В основном романами. Чуть повзрослев, Карамзин прочитал все эти книги. Я думаю, что не без трепета, так как понимал, что их страниц касались руки его благословенной мамы. Видишь ли, я думаю, что люди конца XVIII – начала XIX столетия не могли ещё по достоинству оценить положительное влияние романов на общественное сознание. Даже такие просвещённые, как Свечин или Бекетов. А в первой половине XVIII века чтение романов вообще считалось бессмысленным препровождением времени, его «погублением». «Пользы от них мало, а вреда много, – писал Сумароков. – Из романов в пуд весом спирту одного фунту не выйдет».

Однако романы вошли в моду, и читали их в основном юные девушки. Рассказывалось в романах об отважных благородных героях, которые совершали немыслимые подвиги ради прекрасных дам, помогали страждущим и были нетерпимы к несправедливости. В романах утверждались такие понятия, как честь и достоинство, – складывались нравственные критерии просвещённого человека.

А потом девушки повыходили замуж и нарожали детей, которые впитали вместе с молоком матерей и новую нравственность. Повзрослев и осознав себя как личность, они возжелали участвовать в общественной жизни, а не быть беспечными пешками в руках властителей. И тогда под давлением общественного сознания появились сначала «Манифест о вольности дворянству», а затем «Жалованная грамота дворянству». Вот так романы утверждают новую мораль и изменяют мир.

– Про романы всё понятно… – сказала Зухра.

Её веселье куда-то улетучилось, стремительно поменявшись на грусть-тоску-меланхолию. Ну правильно: зачем надо было забивать ерундой голову девушки?

– Но мне интересней история твоей Настасьи. Почему они расстались с Карамзиным?
– Они не расстались. Он попытался от неё сбежать.

– Сбежать? Куда?
– Ну куда можно было сбежать в конце XVIII века? На Женевское озеро, конечно.


39. Де-Мигра

Железные ворота с грохотом закрылись.

Магистр вернулся с охоты ближе к ночи. Вернулся – это мягко сказано. На самом деле его привезли абсолютно невменяемым после трапезы на свежем воздухе. Лоренцо переусердствовал с крепкими напитками, которые ему подливали приятели из Каприи, и не был расположен к серьёзной беседе. Стрекоза слышал, как потешались над ним два каприйца, доставившие тело до дворца.

– Нам повезло, что Де-Мигрой правит пьяница, – сказал один из них. – При безвольном правителе можно легко прибрать к рукам все сокровища города, даже не захватывая его.

– Отчего же «не захватывая», – рассмеялся второй. – Сдаётся мне, что мы сегодня взяли город без единой капли крови. Посмотри вокруг: эти дворцы и храмы теперь будут принадлежать нам. Завтра утром вернёмся, чтобы продолжить веселье, и предложим Лоренцо подписать бумаги на совместное пользование.

– Ты действительно хочешь опустошить казну Каприи и вложить деньги в Де-Мигру? Не слишком ли это рискованно?

– Чем мы рискуем, когда взамен получаем город вместе со всеми жителями, даже с этим бродягой, – каприец показал на прислонившегося к ограде Стрекозу.

Тот вспыхнул, но, вспомнив, что эмоции не лучший способ решать проблемы, решил переждать. Наказать обидчика никогда не поздно.
– Но Лоренцо может помешать нашим планам, если почувствует, что власть уплывает из рук.

– Когда он опомнится, будет слишком поздно. Мы представим народу магистра как безвольного пьяницу, действия которого ведут к обеднению горожан, а себя выкажем спасителями, вложившими кругленькую сумму ради спасения города. Тогда Лоренцо не удержится у власти и дня: народ сам сметёт его, если, конечно, он прежде не умрёт, скажем, от цирроза печени.

– Убийство?
– Почему бы и нет? Все только вздохнут с облегчением, избавившись от сумасбродного тирана.

– Но нам понадобятся помощники среди демигрцев. Возможно, придётся формировать новую аристократию.

– Нет ничего проще, вот этот юный бродяга станет одним из них.
– Бродяга?

– Позволь молодому человеку подняться, и он будет предан тебе всю жизнь.

– Как звать тебя, юноша? – обратился к Стрекозе каприец. – Судя по тонким чертам лица, ты благородных кровей.

– Так и есть, – ответил Стрекоза. – Я Стрекоза из Конкордии, ищу службу при дворе магистра Лоренцо.

– Я принц Вермикула из Каприи. Я бы с удовольствием сам взял тебя на службу, полагаю, такие, как ты, сметливые парни на дороге не валяются, поэтому не стал бы держать тебя перед закрытыми дверьми. Владеешь ли ты оружием?

– Мечом и копьём в совершенстве, – гордо ответил Стрекоза.

– Предлагаю тебе чин капитана и дворянский титул в придачу, если возьмёшься возглавить охрану моего представительства в Де-Мигре. Проявишь смекалку – будешь получать достойное вознаграждение.

Предложи такое Вермикула днём раньше, и Стрекоза согласился бы без колебаний. Но со вчерашнего дня он уже был в чине, дав слово служить Лоренцо, и это меняло дело. К тому же ему не понравилось, что каприец назвал его бродягой. Было понятно, что Стрекозу пытаются использовать в нечестной игре. Тем не менее он решил извлечь выгоду из неожиданного предложения и подыграл каприйцу, изобразив на лице радость и заявив, что готов преданно служить новому хозяину.

– Могу ли я попросить аванс, дабы удостовериться, что это не шутка?
– Мне нравится твой подход к делу, – расхохотался каприец. – Приходи сюда завтра ближе к обеду. И всё получишь.


40. Де-Мигра. Continuatio 1

Стрекоза вернулся в мастерскую, чтобы рассказать Ренате о произошедших событиях, но её дома не оказалось. И ночевать она не вернулась.

В полдень следующего дня он опять направился к дворцу Лоренцо. На этот раз он знал пароль: при упоминании имени Вермикулы стража, предусмотрительно подкупленная принцем, услужливо растворила ворота. Во дворце витал запах заговора. Вермикула и его приятель уже дожидались приёма.

– Ты пришёл вовремя, капитан, – сказал Вермикула. – Нам понадобится твоя помощь.

Их пригласили пройти в зал, где их ждал Лоренцо. Вид у него был разбитый, казалось, что он ещё не пришёл в себя после вчерашней попойки. Магистр сидел за длинным столом, уставленным яствами и напитками, и даже не сделал попытки приподняться, как того требовал этикет, а лишь кивнул посетителям и предложил присоединиться к трапезе. У ног его валялась унылая туша Антониуса. Казалось, кот проявлял полное безразличие к гостям, правда, как только каприйцы вошли, уши его немедленно встали торчком, выдавая некую настороженность.

– Прошу прощения, что не могу приветствовать вас как подобает, – сказал Лоренцо, – совершенно болен и не в силах подняться.

Он приложил к голове мокрое полотенце и старательно изобразил, насколько ему плохо.

– Мы как раз и пришли затем, чтобы помочь тебе встать на ноги, – сказал Вермикула, подмигнув приятелю. – Насколько мне известно, подобное лечится подобным. Давай же выпьем за встречу, дорогой Лоренцо, а потом поговорим о делах.

Тут Лоренцо заметил стоящего навытяжку Стрекозу, не осмелившегося присесть за стол без особого предложения.

– А что делает здесь этот бродяга?
– Это капитан моей охраны, моё доверенное лицо, – пояснил Вермикула и добавил, обращаясь к Стрекозе: – Присаживайтесь, граф, ваше благородное происхождение позволяет принять участие в переговорах.

Лоренцо был удивлён, но не подал виду. Не менее удивился и Стрекоза, секундой назад произведённый в графы. Он сел за стол, и начался пир, время от времени прерывавшийся тостами за мужскую дружбу. Лоренцо развезло на старых дрожжах, он глупо улыбался и ничего не соображал. Тем временем второй каприец готовил бумаги с договором. Когда наконец поднялись из-за стола, для того чтобы передохнуть и просвежиться, Стрекоза улучил минуту и, приблизившись к Лоренцо, мрачно прошептал:

– Магистр, перестаньте пить и не подписывайте бумаги, во дворце зреет заговор.

Лоренцо посмотрел на Стрекозу неожиданно острым, ироничным взглядом – и это не был взгляд забулдыги и пьяницы. Стрекоза узнал в нём прежнего, осторожного и хитрого политика.

– Ты будешь учить меня, что мне делать, щенок? – прошептал ему на ухо Лоренцо.
– Не пора ли подписать наш договор? – спросил Вермикула. – Мне кажется, мы нашли взаимопонимание.

– Разумеется, принц, – промямлил Лоренцо пьяным голосом. – Давайте бумаги, я поставлю на них печать великого магистра.
Каприец с почтением протянул ему бумаги, Лоренцо поднёс их к глазам и закачал головой.
– Нет, так не пойдёт, как вы посмели подать мне такое! – разгневался он.

Каприйцы, не ожидавшие негодования магистра, насторожились.

– Что смутило тебя, дорогой Лоренцо?
– Разве ты сам не видишь, здесь написано «магистр»?
– Да, но что здесь неправильно?
– Вы не знаете, невежды, что со вчерашнего дня я не просто магистр, а великий магистр. Бумагу надо немедленно исправить.

Каприйцы вздохнули с облегчением.
– Здесь нет вашей вины, – сказал Лоренцо, – вы этого могли и не знать, и непочтительность ваша случайна. Сейчас мой писарь исправит недоразумение.

– Позовите писаря! – крикнул он.

Стрекоза с изумлением увидел, как в зал вошла Рената Бочонок и с женским изяществом приняла бумаги от Лоренцо.

– Пока вносятся исправления, предлагаю продолжить трапезу, – пригласил к столу великий магистр. – Вы ещё не отведали божественных напитков из старых подвалов Конкордии.

Возлияния продолжились. К удивлению Стрекозы, каприйцы, несмотря на то что лишь пригубливали бокалы, довольно прилично надрались, в то время как магистр после каждого выпитого глотка, казалось, становился всё бодрее и бодрее.

Наконец появилась Рената с листами договоров. Лоренцо, не читая, с размаху поставил на них печати, даже крякнул при этом от удовольствия и передал бумаги каприйцам. В этот самый момент флегматичный Антониус поднялся с места и, подойдя к Вермикуле, сделал лужу прямо на его начищенный сапог. Тот брезгливо дёрнулся.

– О, прошу прощения! – расстроился Лоренцо. – Какая нелепость. Кто-нибудь, уберите этого негодяя, – показал он на кота.

Вермикула постарался сдержать свой гнев и, внутренне содрогаясь при мысли о других возможных провокационных действиях неразумного животного, подписал договор.

И тут Лоренцо резко поднялся из-за стола. Теперь он выглядел абсолютно трезвым. Каприйцы, хотя и с большим трудом, тоже поднялись.

– Благодарю за предложенное сотрудничество, – произнёс Лоренцо довольно сухо. – Было благородно с вашей стороны отписать всё ваше имущество в пользу Де-Мигры. Надеюсь, оно послужит процветанию и укреплению культурной столицы Конкордии.

Каприйцы переглянулись.
– А теперь, граф, – обратился он к Стрекозе, – арестуйте этих болванов, пусть они в тиши и спокойствии внимательно изучат текст договора.

Стрекозе, который в течение обеда дважды стал обладателем графского титула, повторять не потребовалось. Он выхватил меч и предложил обескураженным наглецам:

– Прошу вас, господа каприйцы, следуйте за мной.


41. Де-Мигра. Continuatio 2

– Ты обо всём знала и ничего не сообщила мне о заговоре, – набросился Стрекоза на Ренату, когда они вернулись в мастерскую. – Это, мягко говоря, не совсем честно с твоей стороны. Я выглядел глупо перед Лоренцо.

– Перед великим магистром ты хочешь сказать?
Они рассмеялись.
– Да-да, перед великим магистром…
– Ты ещё совсем мальчишка, – ласково заметила Рената. – Мы боялись навлечь на тебя беду в случае неудачи.

– Это неразумно, – покачал головой Стрекоза. – В конце концов я воин.
– Я намереваюсь совершить конную прогулку, воин. Не составишь мне компанию?
– Почему бы и нет? – согласился Стрекоза.

Они выбрались из Де-Мигры и долго ехали полем, пока не поднялись на высокий холм, где и отпустили коней отдохнуть. А сами стали любоваться открывшимся перед ними видом. Солнце уже стремилось к закату; и безмятежные вечерние краски соседнего города и мирных деревень, расположенных вокруг, и утихающий звон бескрайних полей, и даже устрашающее безмолвие столетней монстеры у широкой неспешной реки Мадеры – всё это неожиданно наполнило сердце Стрекозы тоской. Она ещё более усилилась, когда он заметил парня с девушкой, резвившихся у воды.

Он вспомнил, как совсем недавно мечтал с Оми о тихих радостях на песчаном берегу точно такой же реки, как думал о том, что у них будут дети – непременно мальчик и девочка. И вдруг в его сознании возникло новое воспоминание, которого быть в принципе не могло. Он неожиданно почувствовал, что его неродившимся детям угрожает опасность. Она идёт со стороны надменной монстеры и принимает облик серых клыкастых чудовищ. Он явственно увидел, как испуганные дети, только что беспечно игравшие на берегу Мадеры, кричат и взывают о помощи. Стрекоза несётся к ним со всех ног, но так и не успевает спасти: хищники уносят их в тёмную чащу…

Рената, почувствовав, что со спутником творится что-то неладное, коснулась его руки и избавила от наваждения. Стрекоза посмотрел на неё с благодарностью, но тревожные мысли не оставили его. Покой, досуг и независимость – то, чего он стремился достичь. Но теперь, потеряв любимую и ввязавшись в чужие распри, безмерно далёк от своего идеала. Сможет ли он вернуть Оми? Жива ли она? Стрекоза вспомнил жуткую сцену убийства разведчика – то, как несчастный бился в долгих конвульсиях, вспомнил его окровавленные пальцы, судорожно сжимавшие перерезанное горло… Что, если и Оми разделила подобную участь?

Он загрустил, и Рената, казалось, поняла его чувства и не тревожила его. Наконец она сказала:

– Нравится ли тебе вид?
– Да, очень, – ответил Стрекоза.
– Тогда смотри во все глаза, граф: отныне вся земля эта принадлежит тебе – Лоренцо дарует её на вечное пользование.

Рената посмотрела на Стрекозу, чтобы насладиться произведённым эффектом. От неожиданности Стрекоза расчувствовался, и она обняла его.

– Ну-ну, прекрати. Я много лет на службе у Лоренцо, но ещё не удостаивалась такой чести, как ты. Думаю, что у него на тебя большие планы.

– Я признателен магистру за всё, – ответил Стрекоза, – ещё вчера я был никем, жалким изгнанником и ничтожным рабом, сегодня же чувствую поддержку друзей и вновь обретаю в себе силу и уверенность, однако не могу служить кому бы то ни было до тех пор, пока моя невеста в опасности.

– Не беспокойся, – сказала Рената. – Твои интересы уже учтены. Ты получишь отряд для вызволения возлюбленной. Есть небольшое условие.
– А нельзя обойтись без условий?

– Нельзя. Ты должен войти в Каприю один и подчинить город своей воле, сместив Вермикулу. Там и наберёшь войско. А сейчас нужно возвращаться, граф: пора глотнуть божественной амброзии, иначе я высохну, как щепка.

Стрекоза бросил взгляд на равнину, по которой медленно растекалось безмолвие, потом – на спокойные воды реки. Неизвестная девушка, искупавшись, вышла на берег и тут заметила, что за ней наблюдают с холма. Ей не понравилась бесцеремонность Стрекозы. Она подобрала лежавший на песке лук и выпустила предупредительную стрелу в его сторону. Стрела высоко взвилась в небо и упала далеко, не долетев до нечаянных соглядатаев.

«Мне нужны такие лучницы», – подумал Стрекоза.


42. Трасса

– Карамзин попытался сбежать от Настасьи Плещеевой. И удобный повод для этого искать не пришлось.

В молодости, когда я работал в школе и рассказывал детям о Карамзине, всегда говорил такую вот заученную фразу: в XVIII веке, для того чтобы завершить образование, дворянские дети отправлялись в Европу. Вот и Карамзин затеял такое путешествие, которое потом нашло отражение в «Письмах русского путешественника».

Теперь я понимаю, что был не прав. Карамзин, конечно, мечтал учиться в Европе, а точнее – в Германии, но он был беден, и денег на учёбу взять было негде, поэтому путешествие его состоялось по совсем иным причинам.

В Москве Карамзин вошёл в масонское общество, которое сформировалось вокруг издателя Новикова. Жизнь складывалась прекрасно, пока столичные масоны не затянули в свои коварные сети будущего императора Павла I. Екатерина II не потерпела несанкционированного вмешательства в жизнь царской семьи и для начала решила масонов припугнуть. А как их припугнуть, когда все они из влиятельных, знатных родов? Поди тронь! И тогда, как это обычно и бывает, выбор пал на слабых. В том числе и на Карамзина, который «подставился» на переводах масонских книг. Императрице было глубоко плевать, что таким образом бедный дворянин зарабатывал себе на кусок хлеба, причём занимался этим по просьбе – и даже заданию – Новикова. Новиков же, между нами, девочками, говоря, его и сдал.

Слухи о предстоящих репрессиях распространились в обществе со скоростью звука, и Карамзин струхнул. Настасья, которая в других случаях ни на шаг бы не отпустила своего юного протеже, сама чуть ли не на коленях умоляла его уехать.

Среди литературоведов и историков распространено мнение, что якобы деньги на поездку Карамзину дали масоны. Это неправда. На самом деле – Настасья выпросила у доброго мужа две тысячи рублей, на которые и была организована поездка. Как честный человек, через много лет Николай Михайлович вернул долг Плещееву.

Отъезду его власти не стали препятствовать. С тех пор Карамзин навсегда порвёт с масонством, а вот с чувством к Настасье при всех стараниях справиться не сможет. Провожали его ближайшие друзья: из Москвы – Александр Петров, из Петербурга – поэт Иван Дмитриев с братом Александром. Расставание было тяжёлым. Все думали, что Карамзин покидает Родину навсегда…

– Ты, разумеется, прав, – подвела итог Зухра. – Настасья действительно его любила. Только любящие женщины способны навсегда расстаться с любимым.

– На этой грустной ноте я завершаю историю об ульяновской поездке. Теперь твоя очередь рассказывать.

– Постой-постой, а Карамзин и эта Плещеева, они потом встретятся?

– Видишь ли, для Карамзина отъезд стал хорошим поводом для того, чтобы разорвать отношения, и он даже пытался не писать ей из-за границы. Но не тут-то было. Они, конечно же, встретились и ещё долго бессмысленно мучили друг друга.

– Так уж бессмысленно?
– Большей частью – да. Державину, к примеру, было мерзко наблюдать за развитием их отношений, и он резко отзывался о Карамзине, компрометирующем замужнюю женщину. Но тот не мог справиться с чувствами. Увы, так бывает. Да и запретный плод сладок.

– Жаль. А о чём мне рассказывать?
– Давай начнём с того, что ты сама хочешь рассказать.

– Ну, хотя бы что-нибудь поспрашивай. А потом дальше всё само пойдёт. Или нет, я устала, давай заедем в какое-нибудь кафе и там спокойно поговорим.


43. Станция

Эхна принимал экстренные меры.
Семена Неферы взошли на новой Мадере пышными деревьями наподобие пальм – с широкими, резными, необычайно сочными листьями. Рост их достигал десятка метров. Раньше, когда Эхна с женой и детьми отдыхали на реке, это были невысокие растения, в большом количестве рассыпанные в речной долине и доставлявшие радость яркими бело-голубыми цветами. Он хорошо помнит их аромат, близкий к запаху приготовленного кофе, разбавленного молоком, и потому цветы назывались кофейными, а лепестки их использовались для приготовления целебного чая.

Эхна с удивлением наблюдал за перерождением полюбившихся цветов. Теперь они выглядели гигантскими монстрами и составляли на Мадере огромные тенистые леса, вытесняя местную растительность. В эти леса люди старались не ходить, поскольку монстеры цвели мелкими, не бело-голубыми, как прежде, а желтоватыми цветами, источавшими резкий, неприятный запах. Цветы монстеры, впрочем, как и листья, были ядовиты.

Случилось ещё одно непредвиденное происшествие. Одна из разновидностей мадерских пчёл адаптировалась к монстерам и переселилась в густые монстеровые леса. Мёд, который они собирали, был ядовитым для человека, а укус пчёл-монстров – смертельным. Эхна с тревогой наблюдал, как перерождённые растения захватывают всё большие территории на Мадере. В конечном итоге это могло привести к гибели молодых цивилизаций.

Другим огорчением Эхны было то, что Стрекоза не справился с простыми задачами, а правильней было бы сказать, – с надеждами, которые на него возлагались. Эхна предполагал, что скорый союз Стрекозы и Оми станет образцом семейного счастья, которого он сам был лишён отчасти по воле злого рока, а отчасти и по своей вине. Увы, Стрекоза сплоховал, и теперь требовались невероятные усилия, чтобы вновь соединить влюблённых.

Эхна приготовил себе традиционный кофе и поставил дымную чашечку на столик рядом с пультом. Накинул наушники, включил экран, и, пока тот грузился, ему вновь привиделась песчаная коса на реке в безлесной долине.

Солнце уходило в закат, и беспечное небо постепенно меркло. Рассерженная Нефера быстрыми шагами направлялась к сыну с дочкой, беспечно игравшим на прибрежном песке.

– Дети, собирайтесь, мы возвращаемся, – крикнула она.

В это время со стороны далекого леса появились чёрные волки. Эхна вспомнил, как пришёл в ужас и бросился вслед за Неферой. Та закричала страшно и ещё быстрее побежала к детям. Она не успела. Хищные кровожадные звери окружили детей. Когда Эхна добежал до своей семьи, стая отступила, унося растерзанные детские тела. Нефера лежала с перегрызенным горлом и истекала кровью. Эхну не тронули, лишь большие острые клыки и злобные звериные глаза навсегда отпечатались в его сознании.

Он помнит, как кричал и молил Создателя вернуть ему хотя бы детей. Ответа не последовало. Эхна рыдал. Он точно знал, что трагедия не могла произойти без чьего-либо внешнего вмешательства, без рокового умысла: прежде волки в безлесной долине у реки никогда не водились.

Так уж повелось с тех далёких пор, что перед работой, сидя в кресле перед загружающимся экраном, Эхна закрывал глаза и заново переживал потерю семьи. Постепенно ему удалось овладеть беспощадными эмоциями, но боль не улеглась, а проявлялась каждое утро тупыми уколами, сопровождавшими биение сердца.

Новый день опять не принёс радости на Мадере. С досадой Эхна заметил, что в программу закралась ошибка. Возможно, это был глюк или вирус, но факт оставался фактом: на Мадере появился его давний знакомый, называвший себя Путником. Честно говоря, он был вообще из другой высадки и другого мира и к Мадере не имел никакого отношения. Но он шёл прямиком в Каприю, и было непонятно, откуда он взялся. Если кто-то и мог окончательно разрушить мир на Мадере, то этим «кем-то» был именно Путник. Эхна расстроился, сорвал с головы наушники, бросил их на пульт и одним глотком покончил с полуостывшим кофе.

С самого начала высадки, ещё с момента отклонения капсулы всё пошло не так, всё валилось из рук. Игра ему наскучила. Дальнейший её ход был бы долог, нуден и неинтересен, а главное – бессмысленен. Эхна понимал, что всё закончится завоеванием Конкордии варварскими племенами. Поражение было неминуемо. Можно, конечно, бороться и оттягивать проигрыш настолько, насколько это разумно, но правильнее всё же признать неудачу и взяться за создание новой цивилизации.

Эхна погасил экран, и в это время на станцию ворвались три человека в серых балахонах, с капюшонами на головах. Так ему почудилось. Так он их, ликвидаторов, всегда представлял. На самом деле, подняв взгляд на обступивших кресло молодых людей, Эхна с удивлением обнаружил, что были они в сверкающих белизной остроконечных туфлях, бежевых брюках и клетчатых рубашках с короткими рукавами. Конечно, надо было ожидать, что нарушение запрета Паули не останется незамеченным и последует наказание. Однако Эхна не предполагал, что это произойдёт так скоро.

– Пошли, – сказал один из молодых людей – плечистый, рыжеватый, вихрастый человек в заломленной на затылок клетчатой кепке.

– Куда? – удивился Эхна. – Разве главный конструктор не может поговорить со мной, как и прежде, через экран?

Он с трепетом представил, как появится отец и произнесёт жёстким ироничным голосом «молодой человек», хотя он теперь совсем и не молод. Эхне будет стыдно, он не только нарушил запрет, но и потерпел фиаско с очередной высадкой, самоуверенно понадеявшись на непогрешимость прежнего опыта – багажа знаний о новых мирах, накопленного годами сидения за экраном. Вполне возможно, что его переведут на какое-то время в монолит, но вряд ли уволят. Эхна считал себя ценным специалистом и верил в себя.
Он почувствовал, что молодые люди рассматривают его с особенным интересом и совсем беззлобно.

– Я могу подключиться к отцу? – задал новый вопрос Эхна, так и не получив ответа на прежний.
– Отец покинул нас, – ответил старший из молодых людей – человек маленького роста, довольно упитанный и лысый, на хорошо выбритом лице его сидели огромные очки в черной роговой оправе.

– В каком смысле покинул?
– Погиб в авиационной катастрофе.
– Это случается, – заметил Эхна. – А разве он не откатил систему и не восстановился?

Молодые люди переглянулись.
– Ему не объяснить, – сказал вихрастый лысому. – У него собственные представления о жизни.

– А что с ним будет, если попытаться рассказать о реальном мире? – спросил третий – высокий брюнет с разными глазами. Эхне почудилось, что у него разные глаза: правый был зелёным, а левый – чёрным. А впрочем, скорее, так: конечно, левый был зелёным, а правый – чёрным.

– Вероятнее всего, он ничего не поймёт. Этот мозг разрабатывался одним из первых и застрял на примитивном, ещё человеческом уровне, выше ему не подняться, никакие апгрейды тут не помогут. Тем не менее предлагаю не уничтожать его, он будет полезен как музейный экспонат. На примере этого уникального экземпляра можно демонстрировать историю развития цивилизационной стратегии.

– Кто вы? – спросил Эхна, ничего не понимая в их разговоре и потому начиная испытывать страх. – Если вы великие конструкторы, то дайте переговорить с отцом, я постараюсь оправдать свой проступок. У меня были веские основания.

– Босса больше нет, – ответил старший.
– Но ведь создатели не умирают…
– Тогда считай, что он покинул тебя, просто ушёл.

За что? Такого наказания Эхна и представить себе не мог. Отец разочаровался в нём и оставил его? Так вот в чём причина! Может, ему надоела наконец строптивость Эхны, и он решил избавиться от неугодного сотрудника?

Эхна сник, пытаясь осознать случившееся. Разумеется, он совершал много глупостей, нарушая запреты. Взять хотя бы кофе. Надо было давно отказаться от неугодного напитка и не создавать собственных традиций. И вот теперь настала расплата за излишнюю самостоятельность и ложно понятую свободу…

– Как же теперь жить? – спросил он молодых людей. – Если отец оставил меня?
Те сочувственно молчали.
– Что ж, давайте отключим его, – сказал наконец старший.

– А как же коды цивилизации? – спросил разноглазый. – Надо выведать их у него, иначе не завершить начатую игру.

– Он их все равно не назовёт, – ответил старший. – Так уж эти мозги устроены.
– Не назовёшь ведь? – обратился он к Эхне.

Тот подтвердил сомнения, отрицательно покачав головой. Тогда старший решительно подошёл к Эхне и ловким, натренированным движением свернул ему шею.






Часть 2. . «Хочешь, я сочиню тебе сказку?»





Людям нравится умирать. Особенно умирать красиво. Некоторые делают это по нескольку раз.





1.  Кафе


Мы с Зухрой едем в лагерь. Я знаю, зачем это делает она, и не понимаю, почему это нужно мне. Лагерь в моём представлении – такое место, где много народу, там шумно. А я давно привык к уединению и покою. Мне хочется свободы и немножко, пусть даже чуточку счастья.

Через какое-то время делаем остановку в придорожном кафе. Кафе откровенно дурацкое: куча народу с детьми – откуда они все понаехали? – и музыка, довольно громкая, чтобы общаться. Это, кажется, Лепс. Ну да, Лепс и рюмка водки на столе. Но выбора нет.

– Остановимся здесь? – показываю на столик в углу.

Столик безнадёжно грязный. Зухра задумывается лишь на секунду, оценивая обстановку.

– Нет, мы едем дальше.
– А мне бы хотелось чашечку кофе.
– Здесь не может быть приличного кофе.

– Зухра, если тебе не нравится действительность, выстрой её по-новому – так, чтобы тебе стало уютно. Представь себе, что времени не существует. Представь, что нет никаких отношений. Что крепкие налаженные связи с частичками бытия вдруг утратились. Исчезли. Звуки, которые доносятся откуда-то с улицы, из-за окна квартиры, тебе совершенно не знакомы. Чужие звуки, и всё вокруг тоже чужое – чужой мир. Но ещё мгновение назад не было даже этих звуков, потому что, как я сказал, не было времени. А была пустота – абсолютное ничто.

Зухра становится похожа на Царевну Лебедь – глаза огромные, как на картине Врубеля, – подплывает к грязному столику и опускается на стул. Её руки скрещиваются, взор внимателен. А я распаляюсь, пытаясь перекричать Лепса, выплёвывающего бессмысленные фразы из суперколонки: рюмка водки на столе…

– Потом прошёл миг. Откуда он взялся? Может, мозг наконец включился и заработал. И выразилась его деятельность в поиске структуры. Первые намётки структуры вызвали и первый временной миг – часы застучали и пошли. Человек ожил, и многие ошибочно считают, что он тут же начал познавать природу: улавливать закономерности мира и подстраиваться под его ритмы. На самом деле всё совсем не так. Сначала он удивился тому, что вокруг царит хаос. Увы, парадоксальная мысль о том, что хаос структурирован, не пришла ему в голову, а потому он стал упорядочивать его по своему разумению. И с тех пор всё развитие человечества есть не что иное, как мучительный поиск структуры, – через ошибки и страдания к недостижимому совершенству. И путь этот сравним с процессом написания новой книги, когда писатель движется от пустоты и хаоса к более-менее устойчивой структуре. Разумеется, новой, а потому несовершенной и никуда не годной.

Зухра молчит, взгляд её делается строгим.
– Любая книга, которая, по мнению учёных умов, открывает новое направление в художественном развитии и которая вызывает восторги у искушённых и не очень читателей, на самом деле безнадёжно плоха, поскольку структура её едва найдена и не развита. В ней неуютно, холодно или жарко, горько или сладко – она непривычна. Другие авторы тут же возьмутся шлифовать её, вкладывая в процесс всё своё усердие, и, возможно, достигнут успехов и признания, но никогда их произведения не будут оценены столь же высоко, как неудобоваримая слабая книга писателя-первооткрывателя. Поскольку рождение и созидание никому не известной структуры всегда важнее приспособления к ней. Хочешь примеры? Пожалуйста: Фёдор Достоевский, Генри Миллер, Энтони Бёрджес. Я бы мог назвать и другие имена – скажем, начал бы с Николая Карамзина и не забыл бы упомянуть Джека Керуака, – но на ум пришли эти. Пришли не просто так: я тоже искал новую структуру.

Лепс неожиданно замолкает, люди в кафе начинают прислушиваться ко мне. Некоторые подходят ближе, а короткий лысый толстяк в малиновом пиджаке пытается заглянуть мне в рот. Но я его игнорирую, как игнорирую всех посетителей придорожного кафе: всё моё красноречие адресовано одной только Зухре, и, возможно, не той, что сейчас молча уставилась на меня, а той, что была раньше, восемь лет назад, и до сих пор светит мне в ночи высоко в небе.

– Но легко сказать «искать новую структуру», – говорю я. – Для этого надо или отказаться от старой и начать с нуля, то есть с пустоты и хаоса. Или разрушить старую и, используя её элементы, творить новое. Оба способа в искусстве представлены. Первый пример – супрематизм Казимира Малевича, второй – импрессионизм Клода Моне.

Толстяк пытается что-то сказать, но я тычу в него указательным пальцем, и он захлёбывается в собственных фразах.

– Здесь надо бы сделать небольшое замечание: часто приходится слышать, мол, в основе такого-то направления в искусстве лежит такая-то философия. Подобные утверждения, мягко говоря, неточны, поскольку новая философия рождается вместе с новой структурой. И хорошо бы развить эту мысль рассуждениями о частной, авторской философии и общей философии эпохи, да боюсь залезть в дебри, из которых не скоро выберешься. Да и выберешься ли? Лучше я задамся вопросом, какими качествами обладает истинный писатель. Думаю, во-первых, он должен быть свободным, а во-вторых, счастливым. Я сам удивляюсь второй части ответа. Неужели счастливым? А сколько примеров тому, как люди творят в несчастье. Да, творят. Но свободны ли несчастные люди? Вряд ли. Несвободные всегда несчастны, а свободные – счастливы. Наоборот эта формула тоже работает. Судьба Алексея Максимовича Пешкова, к примеру, в неё вполне укладывается. Задача искусства – приумножать счастье, созидать счастливого человека-творца. Может быть, пишущий счастлив уже тем, что преодолевает несчастье? Это похоже на правду. Но несчастный, несвободный человек не создаст новой структуры. Поэтому – свобода и счастье! И мучительный поиск структуры в мятеже и сомнениях!

Наконец я выдохся и замолчал. Толстяк размеренно и громко ударил ладонью о ладонь – его поддержали бурными продолжительными аплодисментами, памятными с отчёта Центрального комитета XXVI съезду КПСС, и я вынужден раскланяться.

Зухра глядит на меня шаловливо-насмешливо.
– Иногда я бываю безмерно терпелива и способна вынести любой, даже самый чудовищный бред, пусть он и называется интеллектуальным. Мог бы и оценить мои усилия. А теперь скажи, ты едешь со мной или остаёшься?

– Если это шутка, Зухра, то она неудачная.
– Тогда – едем!


2. Монстера

Человек в длинной, без рукавов накидке чёрного цвета, спускавшейся практически до земли, с единственной застёжкой на вороте продирался через ядовитый лес. Когда чаща становилась совсем непроходимой и вставала перед ним стеной, приходилось вынимать меч и вырубать себе проходы. Из срубленных стволов сочился сок, отравляя путь заплутавшего монаха. Когда из-за густых листьев не стало видно света, человек взмолился:

– Отец, я служу тебе бескорыстно, ничего не требуя взамен. Позволь мне выбраться из смертельной чащи, и тогда я смогу освободить заблудших жителей Мадеры и направить их на путь добродетели. Мне, слабому, ещё не удалось постичь твоей мудрости, но я чувствую, что близок к её пониманию.

– Спасибо, отец, что послал мне великое испытание, – продолжил он после минутного молчания. – Я осилю дорогу скорби сквозь мрачные дебри зла.

С этими словами монах взмахнул мечом, рубанул от души ближайшую монстеру справа налево и побледнел: из рухнувшего ствола показался рой пчёл-убийц. В отчаянии он бросил бессмысленный в данной ситуации тяжёлый меч и припустил в обратном направлении – и это было единственное разумное действие, которое следовало предпринять. Мантия – не самое удобное одеяние для прогулок по густому лесу, тем более для непредвиденного кросса по пересечённой местности, однако в страхе монах не догадался расстегнуть застёжку и избавиться от цепляющейся о колючие кусты материи. Несмотря на естественные помехи, он никогда ещё не бегал так быстро и мгновенно забыл об усталости, навалившейся было после долгого тяжкого перехода. Он думал, как было бы хорошо, если б рядом оказалась река, тогда бы он смог скрыться в её глубоком потоке. Но, увы, он знал, что реки рядом нет. Вдруг что-то тёмное и страшное выросло у него на пути, и человек встал как вкопанный. «Может, мне мерещится от страха?» – подумал он. Перед ним был самый настоящий вепрь, огромный и клыкастый, с густой свисающей шерстью, с маленькими злыми глазками. Будь при монахе меч, он разрубил бы его, не раздумывая, даже не останавившись. Но меч остался рядом с пчелиным гнездом. «Прикрой меня своим щитом, всемогущий Эхна!» – взмолился человек, придя в отчаяние.

Вепрь то ли защищал детёнышей, то ли просто почувствовал лёгкую добычу и бросился вперёд, издавая поросячьи, хрюкающие звуки, пытаясь ударами клыков опрокинуть монаха. Тот бросился в сторону, в самую чащу монстеры, и, запнувшись за корни, покатился на землю. В ужасе он прикрыл голову руками, ожидая удара. Но в это время вепрь завизжал, как обиженный ребёнок, а потом взревел во всю мощь огромной глотки: пчёлы-убийцы, гнавшиеся за монахом, облепили кабана. Они выместили на нём гнев и улетели обратно, не заметив лежавшего, полумёртвого от страха чёрного человека.

Когда он пришёл в себя, то стал молиться открывшемуся над тропой небу.
– Отец, я принял твой урок, – сказал он. – Мне следовало укротить гордыню и обойти лес стороной. Отныне я всегда буду следовать твоим наказам. Боязно человеку в ночном лесу, ибо далёк его дом. А птицам тёмный лес не страшен, потому как живут они в нём. И что остаётся делать людям: строить дома в тёмной чаще или возвращаться в города на чистом поле? В городах люди не ведают страха, полагая, что надёжно защищены стенами от всяких напастей. Это заблуждение ведёт к тому, что забывают они имя твоё и перестают напрямую общаться с тобой, передавая это право нечистым на руку посредникам. Чем больше становится городов на Мадере, тем меньше на ней правды, тем дальше люди от господа своего. Позволь мне свершить мою миссию, я разорву тьму монстеры, освобожу людей от гордыни и верну им истинную природу их. Тогда мы станем ближе к тебе, чисты помыслами и с именем твоим возродимся к новой безгрешной жизни.


3. Пальмула

Том и Оми с утра и до вечера занимались в поле с лучницами. Оми нравился этот молодой пальмулец: чем-то он напоминал погибшего Стрекозу. Такой же ловкий в физических упражнениях и здраво судит, когда надо дать совет. Он легко усваивал уроки Оми и обладал способностью обучать других. Они сдружились, как это часто происходит с людьми, увлечёнными одним и тем же делом.

– Мне не нравится, что вы мажете лица красками, – сказала Оми однажды. – Краска скрывает эмоции, и я не понимаю, что ты чувствуешь.

– А зачем тебе понимать мои чувства? – спросил Том.
– Мне казалось, что мы с тобой партнёры, а в бою взаимопонимание – непременное условие успешных действий.

– Не хитри, Оми, в битве тебе будет наплевать на то, какого цвета у меня лицо и что оно выражает. Я бы хотел, чтобы между нами не оставалось никаких недомолвок. Иначе мы не сможем доверять друг другу. Скажи, почему ты помогаешь нам? Разве тебе не хочется вернуться домой в Конкордию?

– Я ещё не готова к этому. У меня есть счёты со Зву Рабом, узурпировавшим власть в столице.
– Я бы мог помочь тебе.
– Ты хочешь от меня избавиться?
– Нет, ты слишком дорога мне.

Оми расхохоталась.
– И где у мужчин логика? Я слишком дорога тебе, поэтому ты хочешь отправить меня домой?

Том был грустен.
– Да, Оми, месяц заканчивается, и мы наберём новые отряды лучниц. И я не думаю, что они нужны для защиты Пальмулы.
– У кого-то есть планы на них?
– Есть.

Оми задумалась.
– Это консул?
– Да, он уже обсуждает военные действия с Элизабет.
– Прекрасно!

– Что ж тут прекрасного? Ты подготовила воительниц, которые теперь и сами смогут обучать новых лучниц. А это означает лишь одно: ты становишься ненужной. При дворе боятся твоего влияния на девушек. От тебя будут избавляться, Оми. Тебе следует бежать.

Оми снова задумалась.
– Том, сегодня же ты скажешь консулу, что лучницы овладели приёмами защиты, – сказала она. – Новых лучниц мы будем учить атаке, на это понадобится ещё полгода. Увидишь, если у консула есть планы, то он поведётся на моё предложение, а за полгода мы с тобой что-нибудь придумаем. Кстати, нам понадобятся кони, много коней.

– Ты хочешь посадить лучниц на коней, это бессмысленно, – возмутился Том. – На скаку им не только не попасть в цель, но даже не удержать тяжёлых луков.
– И что из этого следует, Том?

Том растерянно пожал плечами.
– А из этого следует, что нам снова понадобится умение Стива. Нам нужны лёгкие луки, абсолютно другой конструкции. Тебе не нужно особо беспокоиться об этом, Том. Я всё обдумала. Давай лучше искупаемся. Проводи меня до реки.

Том только покачал головой и пошёл за лошадьми. Он не любил авантюры, на которые пускалась Оми, но привык не отказывать ей в опасных шалостях. Вот и сейчас он понимал, что девушка помчится к реке у Каприи. Только там находятся ближайшие песчаные пляжи. Мало того что следует опасаться недружественных выходок каприйцев, так ещё к самой воде подходит ядовитая монстера.

–Ты не боишься каприйцев, Оми?
– Они нас даже не заметят, Том.


4. Пальмула. Continuatio 1

Их заметили. Вдоволь наплававшись в неглубокой воде, Оми выходила на берег, когда почувствовала, что с высокого холма за ней наблюдает незнакомый воин. Ещё больше её разозлило то, что он осанкой походил на погибшего Стрекозу и этим вызвал боль в её сердце. Нет, воистину наглость не имеет границ! Оми схватила лежавший на песке лук и натянула тетиву. Незнакомец никак не отреагировал, когда стрела с резким визжащим звуком умчалась в его сторону. Конечно, она не могла причинить ему вреда, расстояние было слишком велико. Рядом с воином показалась высокая девушка и обняла его. Оми тут же успокоилась. Незнакомка выглядела миролюбиво и даже помахала приветливо рукой.

Оми залюбовалась высокой, ладной фигурой девушки и от души ей позавидовала. Собственное тело ей никогда не нравилось. Ранее она приходила в отчаяние из-за своего небольшого роста и впадала в уныние, потом смирилась, что ж делать, если такой уродилась, но в зеркало смотреться перестала. Она вспомнила, что даже её возлюбленный всегда восхищался ею как-то «по частям»: то её пышной косой, то насмешливым взглядом, то обворожительной улыбкой. Он мог часами рассматривать линии на её ладонях и шутя предсказывать предстоящие события. Возможно, Стрекоза, будучи неопытным любовником, неумело выражал чувства. И это тогда её смущало. Зато ей нравилось ощущение тихого беспечного спокойствия, которое передавалось от Стрекозы, когда он находился рядом, – спокойствия от его твёрдых речей и выверенных поступков. 

Оми помахала девушке в ответ и обернулась к Тому.
– Том, я нравлюсь тебе?
– Ты меня спрашиваешь после того, как мы только что предавались любви? – удивился Том.
– Это значит «да»?

Том обнял её и поцеловал в глаза.
; Да, моё солнце.
; А что именно может нравиться во мне мужчине?

Том смутился.
; Если честно, я никогда не задумывался. Наверное, это не столь важно.
; Ты лжёшь мне?

; Нет, просто я никогда не пытался понять, почему мне нравятся девушки.
; Том, ты никудышный любовник. Ты видишь девушку на холме? Она невероятно спокойна рядом со своим возлюбленным. Однажды, находясь в двух шагах от смерти, и я чувствовала себя уверенно и бесстрашно, потому что со мной был сильный мужчина, Том.

; Я сильный, Оми.
; Да, Том, извини. Только ты это постоянно должен доказывать и себе, и всем, кто рядом. В Стрекозе я чувствовала природное спокойствие и уверенность в собственных силах. Умереть вместе с ним было совсем не страшно.

; Надо, чтобы было не страшно жить, Оми, ; сказал обиженно Том.
; Извини, девушка на холме вернула мне грустные воспоминания. Хватит распускать нюни, давай займёмся войной.


5. Пальмула. Continuatio 2

Том доложил консулу, что первый этап обучения лучниц пройден, и теперь только от правительницы Пальмулы зависит, будет ли продолжение.

; Оми, несомненно, обладает талантом военачальницы, консул, ; сказал он. ; По моему мнению, она совершила невозможное, создав в течение всего лишь одного месяца крепкое, боеспособное подразделение. Другие за это время успевают лишь наладить дисциплину. Нужно убедить Элизабет, что такой успешный проект должен быть продолжен и расширен. В будущем нам понадобятся отряды, способные неожиданно и дерзко атаковать врага, обладающие высокой манёвренностью и мощью разящего удара.

Консул Гарри взял Тома под руку и неторопливо повёл его по залам дворца.
; Том, я начинаю думать, что не ошибся в тебе и что ты неплохо справляешься со столь ответственным поручением. Тебе удалось войти в доверие к чужеземке. Говорят, что для этого ты не постеснялся стать её любовником, ; консул дал почувствовать молодому человеку, что он в курсе всех последних событий.

Том густо покраснел и смутился, поскольку теперь его слова воспринимались как явная попытка представить любовницу в лучшем свете. Разговаривая, они приблизились к портрету, простреленному Оми.

; Посмотри на эту испорченную картину, ; консул потрогал пальцем дырку на холсте. ; Ох и не нравится мне её самоуверенность! В тебе, Том, я ничуть не сомневаюсь, но насколько мы можем довериться первой воительнице? Насколько она честна с нами и не ведёт ли двойную игру в пользу Конкордии?

; Отвечаю головой, что нет, ; горячо вступился Том в защиту Оми.
– Твоя голова не столь ценна, как ты думаешь, Том.
; Я знаю, что у неё есть причина быть нашим союзником.

; Интересно… ; с сомнением произнёс консул. ; Продолжай! Какая же?
; Она хочет отомстить Зву Рабу – старейшине, узурпировавшему власть в Конкордии и погубившему её близких.

; Так-так… ; консул задумался. ; Решение, Том, будет таким: объяви своим ведьмам, что через день у них состоится экзамен. Проверим, настолько ли они хороши, как ты говоришь. И поверь мне, не сдобровать ни тебе, ни твоей протеже-лучнице, если это не так.

Консул мягко улыбнулся, дав понять, что аудиенция завершена.


6. Пальмула. Continuatio 3

Оми не удивилась предстоящему экзамену и даже не взволновалась, когда Том сообщил ей об этом. Она знала, что рано или поздно такое должно было произойти, и поэтому предусмотрела несколько эффектных приёмов, рассчитанных на неискушённого в военном искусстве зрителя и в то же время полезных при ведении военных действий.

Экзаменовать отряд Оми приехала сама Элизабет ; седая правительница Пальмулы. Благодаря желтизне, плотным слоем уложенной на кожу, в её лице отражалась холодная бесстрастность человека, привыкшего карать и миловать.

Консул Гарри встретил правительственный экипаж в тренировочном лагере и с подобающими почестями помог Элизабет сойти на землю.

Элизабет поблагодарила его кивком головы и, не найдя нужным опираться на руку, которую предложил консул, довольно резво для её возраста направилась к выстроившемуся отряду лучниц.

Девушки в боевой зелёной раскраске на лицах приветствовали осматривающую строй правительницу. При приближении королевы лучницы одна за другой почтительно опускались на левое колено. В руках они крепко сжимали тяжёлые боевые луки, а глаза их были устремлены на Элизабет ; Оми учила лучниц смелости, и они могли выдержать взгляды любых высоких по чину и знатности особ. Правительница сочла это дерзостью, но смолчала, обратившись чуть слышно к консулу Гарри:

; Вы уверены, что чужеземка не использует преданных ей воительниц против нас? Кто из жёлтых приставлен к ней?
; За всё отвечает Том, ; ответил консул. ; Но и он находится под сильным влиянием Оми. Видите ли, Элизабет, эта женщина рождена для войны. И я благодарен страхам, что она наш союзник, а не враг.

; Том! ; крикнул он. ; Удивите же нас, прикажите начать.

В этот же миг Оми пронзительно взвизгнула, отдавая приказ лучницам. Казалось, возглас её не содержал слов, в нём звенели только командные нотки, которые могли и напугать правительницу Пальмулы, если бы не её многолетняя выучка сдерживать эмоции и ничему не удивляться.

Девушки стремительно перестроились в боевой порядок, и в мгновение ока сотни стрел устремились в небо и поразили мишени, находившиеся далеко в поле. Резкий крик Оми прервал стрельбу. Она передала командование главной болотной ведьме и подошла к экзаменаторам. Гертруда, счастливая оттого, что ей оказано доверие, перестаралась: скомандовала так, что у проверяющих заложило уши. 

Лучницы развернулись и завязали глаза приготовленными платками. Элизабет понравилась идея стрельбы вслепую.
; Как ты думаешь, ; обратилась она к Тому, ; твои ведьмы не перестреляют друг друга, а заодно и нас, с завязанными-то глазами?

; Это исключено, ; сказал Том. ; Сейчас они скорректируют положение луков по командам Гертруды, и все стрелы поразят одну и ту же цель.

Гертруда набрала воздуха в грудь и буквально выдохнула приказ:
; Р-р-ра-а-а!..

Лучницы развернулись с луками наизготовку. Острые наконечники их стрел смотрели точно в грудь Гертруды, которая ещё тянула зычное «р». И тут голос её стал страшен: она отдала ещё несколько коротких команд, и с каждым выкриком луки девушек разворачивались на несколько градусов в сторону и вверх. И с последней командой, прозвучавшей как «е-е-е-е-е!», стрелы умчались к одиноко стоящей вдалеке деревянной башне, которая через несколько мгновений была сплошь утыкана ими.

Зрелище это впечатлило Элизабет. Она остановила экзамен.
; Благодарю за службу, ; сказала она Оми, напряжённо стоявшей рядом с ней. ; А теперь выкладывай, что у тебя за новые идеи?

Вместо ответа Оми подвели коня, на круп которого она с лёгкостью вскочила. Стив, стоявший чуть поодаль, подошёл и подал ей новенький лёгкий лук, изготовленный по её распоряжению.

Оми незаметным движением ног пустила коня рысью в поле, и наблюдатели увидели, как она с ловкостью поражает мишени одну за другой. Когда она вернулась обратно и, спешившись, подошла к Элизабет, решение было уже принято.

; Гарри, почему мы до сих пор не имеем отряд конных лучниц, кто мешает этому? ; спросила правительница. ; Или нужны специальные указания для очевидного решения? Немедленно наладить производство нового вооружения и доставить тысячу лучших лошадей!

; Тысячу?! ; поразился консул.
; Разве я сказала тысячу? Ты ослышался, Гарри, ; ответила Элизабет, и голос её стал повелительно жёстким. ; Через неделю отряд должен возрасти до трёх тысяч лучниц. И вот что ещё: чтобы я больше не видела зелёной краски на лице Оми! Носить чёрную косу с чувством собственного достоинства и изрядной долей вызова, да ещё быть при этом первой воительницей, может только представительница клана жёлтых. Организуйте необходимый обряд, а потом приведите её ко мне на приём. У меня тоже появилось несколько идей.


7. Де-Мигра

«Позволь мне свершить моё предназначение, я разорву тьму монстеры, освобожу людей от гордыни и верну им истинную природу их. Тогда мы станем ближе к тебе, чисты помыслами и с именем твоим возродимся к новой безгрешной жизни…»

Чёрный человек, чудом спасшийся от пчёл-убийц и дикого вепря, шёл в Де-Мигру, обходя монстеру. Хотя почему чудом? Он сам так не считал. Только неистовая вера помогла ему выжить в лесу, куда людям вход был заказан. Он благодарил милосердного Эхну и клялся, что отныне навсегда избавит себя от гордыни, побудившей нарушить запрет. Всё просто и понятно: раз не позволено человеку жить в монстере, значит, так задумано свыше. Божественная гармония разумна и не подлежит пересмотру ничтожным человечеством. Наоборот, для того чтобы укрепиться в жизни, нужно всем сердцем уверовать в неё, ведь покровительство Эхны – единственная возможность спасения и обретения пути истинного.

А путь его теперь лежал через холмистую равнину, выжженную солнцем. Здесь не было воды и не было пищи. Но человек прекрасно понимал, что это наказание Эхны за его строптивость, и покорно терпел лишения. Он жевал мясистые листья гобуса в надежде получить хоть немного целительной влаги, но, разумеется, это не спасало его ни от голода, ни от жажды. Наконец настал тот день, когда он окончательно выбился из сил и, измождённый долгим переходом, повалился на пожухлую траву. Недвижный, долго ещё наблюдал за неторопливо плывущими облаками, пока не потерял сознание.

Очнулся он ночью от холода и проливного дождя в тот самый момент, когда конь полуночной всадницы почувствовал слабое движение лежавшего человека и отпрянул в сторону. Женщина спешилась и склонилась над незнакомцем. Даже в темноте можно было разглядеть, насколько он безобразен: лицо асимметрично, и половинки его будто принадлежат разным людям. Такого ей ранее видеть не приходилось.

Мужчине было лет сорок, он был изнурён переходом и слаб.
– Сможешь забраться на коня? – спросила женщина.

Человек кивнул.
– Где я?
– У стен города Де-Мигра, чужестранец.
– Значит, я всё-таки дошёл до людей?
– Пока нет, – улыбнулась женщина. – Но сейчас с божьей помощью достигнешь поселения.

Женщина помогла ему встать и взобраться на круп коня. Несмотря на слабость, человек старался держаться и, уткнувшись в гриву, обнимал тёплую шею животного, которого Рената, а это была она, повела под уздцы в город.

Художница привела его в мастерскую, дала питьё и перловую кашу, после чего человек забылся сном. Он спал и видел летящих на него чёрных воронов, которые пытались вырвать у него из рук кусок хлеба. Человек знал, что надо делиться пищей с животными и птицами, но эта горбушка пшеничного хлеба была у него последней. Если сейчас остаться без неё, можно совсем обессилеть, и тогда не удастся исполнить волю Эхны. Вороны были молоды и сильны, они с яростными криками и шумом бьющих крыльев набросились на него. Пока человек отбивался от одного из них, намерившегося расклевать лицо, другой дерзко выхватил хлеб из рук. Потом вороны взмыли вверх, унося с собой надежду на спасение. Человек попытался бежать за ними, но ноги были вялыми и не слушались его. В отчаянии он хотел закричать, но и крика тоже не вышло, только тихий стон вырвался из его уст, и тогда он проснулся.

Женщина сидела у постели и с тревогой наблюдала за ним. Увидев, что больной открыл глаза, она принесла ему горький напиток. По запаху человек не смог определить, чем его поят, но после первого же глотка узнал его: этот обжигающий горло напиток жители Мадеры употребляли в дни печали и скорби, для того чтобы забыться и вернуть себе радость. Сам чёрный человек в молодости тоже предался было соблазну пития, после того как посватался к красавице Сесиль, а она отвергла его, посмеявшись над его безобразным лицом. С тех пор человек и близко не подходил к женщинам, и ему стало неприятно, что одна из них стала свидетельницей слабости его и теперь выхаживала словно ребёнка.

Человек вспомнил, как в один из дней, когда он, переживая нравственное унижение, безвольно валялся под действием мутной горечи, ему явился Эхна, вернее – образ великого творца. Губы Эхны были неподвижны, но молчаливая речь его доходила до сознания человека. «Ответь себе на единственный вопрос, – говорил Эхна, – что значит для тебя “жить” и что значит “умереть”. От ответа на него зависят ответы на все другие вопросы. Подумай об этом. А после умри или живи рядом со мной».

Человек вдруг понял, что дарована ему была в тот день великая истина, он резко поменял образ жизни, решив целиком и полностью отдаться служению Эхне. И люди вокруг вдруг почувствовали праведность чёрного человека, над которым ранее потешались. Речи, с которыми он к ним обращался, пугали простотой проповедуемой истины. Они и сами догадывались о ней, но скрывали глубоко в сердце, поскольку были грешны и не находили в себе мужества ей следовать.

Человек выплеснул содержимое бокала прямо на пол мастерской, и брызги напитка попали на картины, прислонённые к стене. Рената возмутилась неблагодарным поведением незнакомца.

– Больше никогда не употребляй подобных напитков! – сказал человек, и взгляд его стал твердым, холодным и острым, словно клинок меча. И сожги нелепую мазню свою, эти картины написаны рукой демона, возжелавшего погубить твою душу.

– Кто ты такой, чтобы указывать, что мне делать? – Рената не совладала с эмоциями, и лоб её прорезали морщины гнева.
– Называй меня Путником, женщина, а теперь дай мне поспать, я ещё очень слаб.


8. Де-Мигра. Continuatio 1
– Здесь не постоялый двор, Путник, – сказала Рената на следующее утро, намекая, что пора бы тому и честь знать.
Человек понял.

– Благодарю тебя, женщина, – сказал он. – Мне действительно пора.
– Вообще-то у меня есть имя, ; возмутилась Рената. ; Ты даже не поинтересовался, как меня зовут.

; Имена повторяются и обычно дают неверные сведения о человеке, ; заметил Путник. ; Что лучше: исчезнуть и оставить после себя пустое имя или жить вечно, не будучи названным? Мне достаточно знать, что у тебя доброе сердце. Я уношу с собой твой облик, он надёжнее случайного имени.

Путник остановился в дверях.
; Сожги свои картины, добрая женщина, ; сказал он Ренате. ; Гордыня и тщеславие живут в них, они отдаляют тебя от истины. Найди в себе божественное и не позволяй демонам заглушать его. Посмотри на моё лицо, оно показалось тебе безобразным потому, что твой образ жизни не позволяет осмыслить прекрасное. Настоящая красота мира познаётся только в святости и вере. Искусство мертво, если тебе нечего сказать людям. Картины, в которых нет любви к миру, убоги и непристойны.

Слова его прозвучали столь убедительно, что Рената смутилась.

; Куда ты теперь? ; спросила она и, не дожидаясь ответа, добавила: ; За городом есть монастырь псов господних, находящийся под протекцией магистра Лоренцо, там живут такие же монахи, как ты.

Путник поклонился ей и направился к городским воротам.


9. Де-Мигра. Continuatio 2

Псы господни на самом деле приняли Путника радушно, дали приют и хлеб. Только Путник оказался неблагодарным. В первый же день пребывания в монастыре он выразил недовольство по поводу роскоши, в которой жили монахи, и потребовал, чтобы в его келье оставили лишь каменную кровать для сна. Всё свободное время он проводил в молитвах и чтении книг, которые нашёл в монастырской библиотеке. Через несколько дней он объявил, что отобрал сто томов, которые и подобает читать верующим. Все остальные издания, по его мнению, потакали грязным эмоциям, разжигали животные инстинкты и были вредны. Не спрашивая ни у кого дозволения, Путник разжёг костёр во дворе и стопками стал бросать в него пожелтевшие рукописи и пыльные тома. Его попытались остановить и донесли о происшедшем настоятелю.

; Ты пришёл в чужой монастырь со своим уставом, Путник, ; разгневался настоятель Дидамий. – Не ты писал эти книги и не тебе их сжигать. Или ты веришь в собственную непогрешимость? Ересь не в безмолвных книгах, а в твоей голове.

; Послушайте, грешные, ; ответил Путник, ; вы, называющие себя псами Эхны, далеки от понимания его. Разве он для того призвал вас, чтобы вы распутничали в доме его? Разве в том служение ваше, чтобы изо дня в день предаваться чревоугодию в роскошно убранных комнатах? Молитвы ваши неискренни и лживы, Эхна не услышит их, пока не изменится образ жизни ваш. Раздайте монастырскую казну нищим и живите на подаяния, в неистовых молитвах прося о прощении и спасении грязных душ ваших. И только когда очистите себя постами и молитвами, тогда голодными псами идите проповедовать истину.

Так говорил Путник, и монахи внимали молча его речам. Настоятель Дидамий повелел изгнать пришельца, но горячая речь Путника обожгла многие сердца, и никто не посмел пойти против него. Более того, изо дня в день положение Путника в монастыре становилось всё крепче и крепче. Теперь обитатели монастыря не только прислушивались к его речам, но и, к неудовольствию Дидамия, безропотно выполняли требования таинственного пришельца. Монахи отказались от всего, что хоть отдалённо напоминало потакание бренной плоти: ели грубую пищу, пили чай без сладостей, ходили в простых, свободных одеждах. Они больше времени проводили в молитвах, а когда требовалось пояснить те или иные страницы религиозных писаний, обращались за разъяснением не к настоятелю, а к Путнику, авторитет которого стал непререкаем.

В городе скоро прослышали о святости человека, живущего в монастыре. Один за другим потянулись из Пальмулы люди, для того чтобы посмотреть на него и послушать наставления, идущие от самого Эхны. Путник выходил к ним и читал простые, ясные проповеди. Многие ужасались его речам, осознавая, что до сего момента жили неправильно, не заботясь о бессмертной душе своей, ублажая греховное тело. А те, которые и до Путника предчувствовали истину, но не осмеливались сформулировать её, шли к святому, для того чтобы утвердиться в собственных мыслях.

Как-то раз, слушая речь Путника, крепкий молодой человек, по виду воин, с властными знаками на обветренном лице, не выдержал и упал в обморок. Молодым человеком оказался Пико, новый правитель проклятого города Дируса, который вместе со свитой приехал к Лоренцо в Де-Мигру за поддержкой и помощью.

Потрясённый увиденным и услышанным, Пико рассказал о праведнике, живущем у псов Эхны, великому магистру.

– Такого человека было бы полезно приблизить ко двору, ; сказал он. ; Люди прислушиваются к его словам, и он приобретает власть над ними. Я сам многое взял для себя из его проповеди.

Магистр внимательно выслушал Пико, сопоставил услышанное с недавними рассказами Ренаты Бочонок о странном бродяге и вскоре повелел слугам пригласить Путника во дворец. Те вернулись растерянные и передали Лоренцо слова праведника: правитель, который желает приблизиться к господу, сам идёт к служителям его. И ещё много чего наговорил им Путник: прежде чем прийти к нему, Лоренцо обязан раздать беднякам богатство и просить покаяния в храме за умерщвление духа своего. Только при этих условиях праведник готов показать ему путь к спасению.

; Он сумасшедший! ; разъярился Лоренцо, услышав послание.
; Не больше, чем мы с тобой, ; ответила Рената, находившаяся тут же.

; А ты бы последовала его советам, будь ты на моём месте? ; язвительно спросил Лоренцо.

; Я последовала его советам на своём месте, Лоренцо. Я сожгла прежние работы: они были фальшивы, им не хватало человечности и веры. До сих пор я даже не задумывалась, насколько люди далеки от бога. Призови Путника в город, пусть проповедует в храмах. А впрочем, не торопись, будь осторожен, обретение веры не терпит поспешности.


10. Кафе

Зухре пришлось съехать с большой дороги и сделать приличный крюк, чтобы мы смогли наконец отдохнуть в небольшом сельском кафе. Ненавязчивый сервис, но обслуживают приветливо. Немного посетителей, никто не мешает. Зашторенные окна, тусклый свет от ламп и кондиционер. И музыка. Попса, конечно, но играет приглушённо. Кофе растворимый, три в одном. Ну и плевать, пусть будет такой. Нам нужно просто спокойно посидеть и поговорить. Дорога несколько притомила.

Смотрю на Зухру. Она отхлёбывает кофе и улыбается.
– Я не совсем готов, чтобы задавать тебе вопросы, – говорю.

– Давай я поспрашиваю для начала.
– Не хочу больше про личную жизнь.
– А разве ты мне про себя рассказывал? Я думала, про Карамзина.

– Да ты ж любую ситуацию пыталась спроектировать на меня.
– Сам виноват. Ты скрытный. Хотел меня голую, а сам не соизволил раздеться.

– Ну прости, как получилось – так получилось.
– А «Стрекоза» у тебя про что?
– «Стрекоза», в общем-то, про девушку… девушку-японку, которую зовут Оми. Почти про тебя. Кстати, не удивлюсь, если и ты японка.

– Можешь даже не сомневаться в этом, – улыбается Зухра. – И что дальше?

– События происходят далеко от Уфы. История банальная. Юноша и девушка обручились. Но обручились в необычной ситуации – находясь на страже за городом. Они охраняют столицу небольшого государства – Конкордию. Неспешно наступает утро. Они беседуют. Юноша, который неплохо плавает, накануне добыл в море крупную жемчужину и теперь вплетает её в девичью косу – у них традиция такая, своеобразный обряд.

– Как ты тогда? Помнишь, однажды, когда мы только-только познакомились, ты надел жемчужину на леску и привязал к моим волосам? Это было так мило, необычно… Я выбросила её потом, когда ушла от тебя к Серёге.

– Да, очень похоже, хотя я не просил подробностей.
– Извини, вспомнилось…

– Девушка, естественно, с радостью принимает подарок. Но в этот самый момент парня убивают, а её берут в плен и уводят в чужой город, где совершенно иная цивилизация. Там люди делятся на касты – на жёлтых и зелёных. Жёлтые управляют.

– А зелёные обслуживают… – Зухра пытается угадывать.

– Типа того. Они работают, вкалывают и днём и ночью. Сам город напоминает большой муравейник, а скорее даже – улей. Потому что любые архитектурные сооружения составлены из элементов, похожих на пчелиные соты. А девушка-то – лучница…

– Лучница?
– Она хорошо стреляет. Чужеземцы прихватили с собой её лук, но пока не знают, что это такое.

– У них такого нету?
– У них такого нету. Не изобрели ещё. Оми показывает класс, попадая из лука в мельчайшие цели, отчего горожане в полном восторге. Неожиданно жёлтые ей предлагают: «А ты соберёшь отряд? Обучишь наших девушек?»

– Ага…
– И, короче, история разворачивается долго. Оми в конце концов становится предводительницей. Много доверия к ней со стороны одних персонажей, со стороны других – наоборот, ревность, недоверие.
– Ну понятно…

– А парень-то, жених, он не умер. Его подобрали. Люди, которые возвращались из дальнего похода. Даже нет, не подобрали…
– Подогрели, обобрали?

– Нет. Был среди тех людей, которые проходили мимо, один пленный.
– Он сбежал…
– Он был лекарем.
– А-а-а…

– Обездвиженный, чуть пришедший в себя парень словно со стороны наблюдает, как кто-то его таинственной травкой лечит. И силы к нему начинают возвращаться, и он понимает, что спасён.

– Я догадываюсь, что это за травка!
– Нет, Зухра, конопля здесь ни при чём. Парень неожиданно замечает у лекаря нож, точно такой же, какой был и у него самого. А таких в мире всего-то три: у отца, у него…
– И у брата?

– Возможно, да.
– У какого-нибудь родственника?
– Ну, сейчас я не помню уже. Давно писалось. Не важно… А потом он и Оми во главе враждующих войск встречаются в бою и не узнают друг друга.

– Почему?
– Так получилось.
– А-а-а… Она думала, что он умер?

– Да. Оми не знает жалости и мечтает отомстить тому мерзавцу, который правит её родным городом… Вылетело из головы, как он называется. И вот однажды случается так, что два войска сталкиваются друг с другом в яростной битве. И парень проигрывает: его отряды разбиты, и он должен бежать.

– Ага…
– А вражеские лучницы окружают его, и он видит, что сейчас всё будет кончено – вот она, смерть. Но их предводительница неожиданно показывает ему на другой берег и предлагает там найти себе спасение. Только на той стороне – монстера, чаща такая ядовитая. Там никто не выживает…

– Она его не узнала, типа?
– Нет, они не узнали друг друга. Он только с тоскою подумал: «Похожа очень...» – и ушёл в монстеру.

– А она?
– Да я уже позабыл подробности. В общем, идея была такая, чтобы они встретились в бою и не узнали друг друга...

– А потом? Что будет потом?
– Лучше я дам тебе почитать, боюсь всё перепутать.
– А почему «Стрекоза»?

– Главного героя звали Стрекоза. Сначала так воинский чин назывался, а потом его отменили. Тем не менее все по привычке продолжали звать парня Стрекозой, он даже имя своё позабыл.

– Понятно.
– Хорошо, что тебе понятно, а я что-то совсем запутался.

– В чём там путаться? Они расстались друг с другом, как Настасья с Карамзиным. Кстати, если б не это расставанье, вряд ли Карамзин стал бы известным писателем.

– Ты пытаешься угадать мои мысли, Зухра?
– Да чего там угадывать? Я жила с тобой какое-то время и читаю тебя наизусть.


11. Каприя

«Мне нужны такие лучницы», – подумал Стрекоза.

Дойдя до реки, он расположился на песчаной косе, которую приглядел недавно с холма, рассматривая дарованные ему владения. Именно отсюда забавно грозила ему девушка-лучница. Стрекоза размышлял, примет ли его народ Каприи в качестве нового властителя. Достаточно ли будет сомнительного договора о передаче правления? Имеет ли какое-то значение для горожан подпись Лоренцо, ведь формально Каприя подчиняется Конкордии?

В последнее время судьба испытывала его неоднократно, даже не поинтересовавшись, под силу ли ему нести такое бремя. Но, что бы ни делал Стрекоза, он руководствовался только одной целью ; вызволить Оми из рук воинов чужого племени. Увы, время в силу ряда причин было безнадёжно упущено, и с каждым днём шансов на спасение возлюбленной становилось всё меньше и меньше. В отчаянии Стрекоза повторял себе снова и снова, что если Оми погибла, то он жестоко отомстит за её смерть.

Он никогда не стремился властвовать над людьми и предпочитал равенство в отношениях. Несмотря на то, что с детства прошёл хорошую военную выучку, его не привлекала карьера отца – полководца Сутяги. Для себя Стрекоза решил, что покой, досуг и независимость ; те принципы, которых достаточно, чтобы быть счастливым. Но, увы, следовать им было не просто.

Стрекоза вошёл в ворота Каприи далеко за полдень. Он был вооружён одним лишь копьём и не был уверен в успехе своего дерзкого замысла. К его удивлению, стража отсутствовала, и в город он вошёл беспрепятственно. Прохожие с испугом смотрели на единственного вооружённого человека на улице и торопливо проходили мимо. Не зная, куда идти, Стрекоза вошёл в храм, расположенный в центре города, у ярмарочной площади, где шла торговля и сновали люди. В самом храме было пусто.

; Вооружённому человеку не место в храме, служащем для очищения души, ; сказал невесть откуда появившийся служитель в сером балахоне. ; Если вы хотите общаться с господом, следует оставить оружие у входа.

; Это справедливо, ; сказал Стрекоза и прислонил копьё у стены.
В ту же секунду с десяток молодых людей в серых балахонах с капюшонами окружили его.

; Мне ни к чему ритуальные приветствия, ; не мог не съязвить Стрекоза, сообразив, что попал впросак. ; Честно сказать, я привык общаться с Эхной в одиночестве.

Служитель лишь усмехнулся.
; Обыщите чужака, ; приказал он вместо ответа.
Только сейчас Стрекоза внимательно присмотрелся к нему: служитель был юн – скорее, подросток, нежели взрослый мужчина, – однако отличался высоким ростом и несвойственной его возрасту сединой в волосах. А окружившие его люди казались обыкновенными мальчишками, играющими в невинные детские игры.

; Священникам следовало бы быть подружелюбнее, ; сказал Стрекоза. ; И уж точно не угрожать мне. Я воин и страшен в ярости. К тому же ещё не успел полностью разоружиться.

В его руках блеснул металл клинка.
; Это нож, подаренный мне моим отцом, выточенный им собственноручно. Нож дорог мне, с ним я никогда не расстаюсь и использую в крайних случаях. Думаю, и сегодня он мне не понадобится. Для неучтивых людей у меня заготовлены быстрые перья. ; Он вынул несколько небольших коротких клинков и, ни секунды не медля, запустил один из них в сторону высокого служителя. Нож со свистом воткнулся в стену за головой.

; Считай, что это тебе подарок. ; В голосе Стрекозы читался сарказм. ; Я дарю тебе жизнь. И думаю, что быстрые перья больше не понадобятся. Если что, я набью вам попки, ребята.

Мальчишки, окружившие Стрекозу, словно стая злобных крыс, восприняли его слова как оскорбление – впрочем, он и добивался того, чтобы гнев застил их разум и холодный расчёт. И хотя лица служителей храма были скрыты капюшонами, Стрекоза почувствовал их пронзительно жёсткие чёрствые взгляды. Они вознегодовали и безрассудно ринулись в атаку. В этот момент Стрекоза предупредительно выставил руку с клинком, несколько охлаждая их пыл.

; Я не желаю смерти ни одному каприйцу, ; сказал он. ; Меня зовут Стрекоза. Да будет вам известно, что отныне я ваш новый правитель, назначенный вместо самодура Вермикулы. Вот договор, подписанный великим магистром Лоренцо, подтверждающий моё право.

Стрекоза достал бумаги и передал одному из мальчишек. Тем временем высокий служитель, едва осознавший, насколько он был близок к смерти, пришёл в себя, вынул из стены нож, названный Стрекозой быстрым пером, восхитился изяществом клинка и искусством мастера, изготовившего его. Затем взял в руки предъявленные бумаги и рассмеялся.

; Подписи Лоренцо и Вермикулы для нас, серых крыс, ничего не значат.

Он разорвал договор, даже не прочитав его. Возмущённый Стрекоза ринулся было на обидчика, дабы научить его вежливым манерам, но тот неожиданно спросил:

; А как зовут твоего отца?
; Сутяга.
; Я не ослышался? Полководец Сутяга ; твой отец?
; Да, это так. Разве вам известно его имя?

; Вы находитесь в храме Сутяги, ; поклонился служитель. ; Прошу прощения, что я не узнал вас. Полагаю, что вы и есть Стрекоза, которого мы все ждали.

Мальчишки вокруг Стрекозы вдруг присмирели и почтительно отступили от него. Казалось, они были в растерянности.

; Прошу пройти в мои покои, ; пригласил серый служитель.

Удивлённый Стрекоза решил, что следует подождать, пока всё само собой не разъяснится.

; Почему город без охраны? ; спросил он, стараясь придать голосу строгие нотки законного правителя.

; До тебя в город пришёл Пико и от имени Лоренцо увёл воинов сражаться с хиулками. В городе остались только старики и подростки.

; Что за странная тактика у конкордийцев – оставлять города без защиты! ; возмутился Стрекоза, вспомнив, что точно так же не раз случалось и в самой Конкордии. – Откуда такая беспечность?

Тут он неожиданно понял уловку хитроумного Лоренцо, которому, конечно же, не было дела до личных планов Стрекозы, но он надеялся, что опытный воин сумеет организовать жителей и постепенно восстановит военные отряды. Отправиться немедленно на поиски Оми с необученными мальчишками Стрекоза не мог. Оставалось рассчитывать только на себя.

; У меня для тебя плохая новость, ; сказал серый служитель.
; Хуже того, что ты уже сообщил?

Тот кивнул.
; Полководец Сутяга коварно убит на переговорах с хиулками, а мать твоя погибла вместе с отрядом лучниц. Я скорблю вместе с тобой.

Сердце Стрекозы сжалось. Что бы он ни делал до этого момента, как бы ни поступал, он чувствовал за собой поддержку родителей, у него был тыл – возможность для отступления, надежда на скорое свидание. Он думал о том, как много он должен рассказать им. Надеялся, что отец одобрит его поступки, что однажды поставит на место старейшину Зву Раба, захватившего власть в Конкордии. И вот теперь он совсем один, без всякой поддержки, рядом с печальным серым мальчишкой.

; Меня зовут Деррик, ; сказал юноша. ; Я сын Венеры.
Юноша выжидающе посмотрел на Стрекозу. Тот вежливо пожал протянутую руку.

; Мне ни о чём не говорит это имя.
; Я сын Венеры и Сутяги, ; продолжил тот. ; И стало быть, мы по отцу сводные…

Деррик не договорил, возможно, потому, что неожиданно смутился, не зная, как воспримет новость его собеседник. По всему было видно, что ему так хочется произнести заветное слово «брат». Однако если Стрекоза не пожелает признать его, то у Деррика хватит гордости, чтобы никому не навязывать родственных отношений.

Стрекоза внешне не проявил никаких эмоций, лишь долго внимательно вглядывался в юношу, который терпеливо ждал реакции на неожиданное известие.

; Что ж, не все твои новости плохи, ; наконец сказал он. ; Здравствуй, брат, я искренне рад тебя видеть!
Расчувствовавшийся Деррик бросился в объятия Стрекозы.


12. Каприя. Continuatio 1

Деррик долго рассказывал, как обстоят дела в Каприи. Вермикула, объявивший себя принцем, в течение нескольких лет грабил горожан, облагая их налогами, и в конечном счёте накопил огромные сокровища, сосредоточенные в нескольких роскошных дворцах и загородном замке. Он совсем не уделял внимания развитию Каприи, в результате ремесленники и художники потянулись в другие места за лучшей судьбой. Храмы обеднели, пришли в запустение и потеряли какое-либо влияние. Однако молодое поколение каприйцев, недовольное правлением Вермикулы, мечтало о возрождении страны и связывало свои надежды с возвращением полководца Сутяги, много лет назад ушедшего на войну. Его незаконный сын Деррик в детских играх с товарищами создал орден серых крыс, который постепенно окреп и вылился в организацию со строгой субординацией. Орден стал занимать пустующие храмы и ещё более укрепил себя верой в создателя Эхну. Вермикула и не заметил, как в Каприи возникла сила, способная сместить его. Поэтому серым крысам оказались бы на руку бумаги Лоренцо, которые привёз Стрекоза.

; Эх, зачем же ты разорвал договор?! ; в сердцах воскликнул Стрекоза.

Деррик улыбнулся.
; Какой же дурак будет рвать договоры, подписанные Лоренцо? Это был всего лишь фокус, брат, для того чтобы испытать тебя. Ты невнимателен, я разорвал случайные листки, а документ вот он – в целости и сохранности.

Стрекоза рассмеялся.
; Не ожидал от тебя таких поворотов, брат! ; Стрекозе было приятно произносить это слово ; «брат», оно было наполнено теперь новым, тёплым и нежным, важным для него смыслом. ; Призови своих сторонников, у меня есть что сказать им.


13. Каприя. Continuatio 2

На следующий день Деррик собрал горожан на ярмарочной площади и огласил содержание договора. Народ отнёсся к его словам одобрительно и с любопытством рассматривал Стрекозу, представленного как сына Сутяги. Стрекоза объявил, что отныне Вермикула низвержен и что все богатства его переходят в собственность храмов, настоятели которых будут распоряжаться ими в интересах горожан. Рассказал он и о необходимости военных приготовлений. Орден серых крыс, как единственная сплочённая организация, получал военные полномочия. Ему поручалось организовать охрану и защиту Каприи от внешних врагов. С целью возрождения ремесленничества, науки и искусства на десять лет отменялись налоги, намечалось строительство школ и университетов.

Стрекоза остался доволен нехитрыми распоряжениями и взглядом победителя окинул собравшихся. Он не имел управленческого опыта и, разумеется, мало что понимал в хозяйственных делах, тем не менее старался держаться уверенно, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в его компетентности.

Из толпы вышел старик, довольно крепкий на вид, с длинными седыми волосами, собранными в пучок на затылке, и чисто выбритым лицом. Он разительно отличался от других как опрятным внешним видом, так и гордой осанкой.

; Кто это? ; спросил Стрекоза Деррика.
; Старатель по прозвищу Белый Дьявол, ; ответил тот.

; Дорогой правитель, ; обратился старик к Стрекозе. ; Всё, о чём ты сказал, вызывает у меня и моих друзей сочувствие и одобрение. Но этих мер недостаточно для того, чтобы вернуть ремесленников в Каприю и наполнить храмы людьми.

; Продолжай, ; сказал Стрекоза, ; слушаю тебя внимательно, мудрый старец.
Тот поклонился.

; Я обычный старатель, работаю на реке, вдали от поселений, и мне более других понятны мотивы, по которым люди покидают город. Скоро и мне с друзьями придётся искать себе новое убежище.

; Это почему же?
; Самая большая угроза для Каприи ; монстера, которая подбирается всё ближе и ближе к городу. В старые времена для неё ставили преграды, но в годы правления Вермикулы о коварстве монстеры предпочитали не думать, и она давно обошла возведённые препятствия и захватила все поля в округе. Сейчас у нас слишком мало сил, чтобы противостоять ей.

; Благодарю тебя, старец, ; сказал Стрекоза. ; Прошу тебя и твоих друзей не торопиться с решением покинуть Каприю. Пока я не совсем знаком с проблемой, но надеюсь справиться с ней, если вы мне поможете. И поверь: я умею быть благодарным.


14. Оленция

В Конкордию был отправлен посланник с докладом о произошедших событиях. В нём говорилось о расширении влияния конкордийцев на территориях хиулков, сообщалось также о нехватке воинов для продолжения вторжения и необходимости заключения мира.

Обстоятельный отчёт о военных баталиях в Хиулкии не возымел действия: Пико не получил никакого подкрепления из столицы. Зато с ним неожиданно снёсся хитрый Лоренцо, рассчитывавший на совместные действия против Зву Раба, и выделил ему в помощь гарнизон Каприи. Великий магистр даже не догадывался, что под именем «Пико» сражался сын конкордийского старейшины Лезбий и рассчитывать на его действия против отца было в высшей степени опрометчиво.
Пико, довольный удачно складывавшимися обстоятельствами, отправил посыльных к Тигру и Смиле с сообщением о скором прибытии подкрепления, а сам стал скрытно, через горы, выдвигаться к вражеской столице Оленции. Он обошёл хиулков с севера и встал на берегу быстрой реки. Внизу перед ним лежала узкая долина, на которой и располагался город. Пико не решился пересечь её с неопытными воинами, понимая, что на равнине его пешие отряды станут лёгкой добычей для стремительной конницы.

Стены Оленции были из кирпича и хорошо защищались расположенными по периметру боевыми башнями – такую преграду невозможно было преодолеть с ходу. Вот если бы выманить хиулков за стены города и заставить их выйти на равнину, тогда ударами с холмов можно было бы окружить и уничтожить их.

Пришёл гонец с сообщением от Смилы и Тигра: их отряды подошли к восточному берегу реки, остановились у брода рядом с мостом, где был коварно убит Сутяга, и ждали указаний. Пико приказал Тигру немедленно подняться в горы, открыв хиулкам дорогу на Дирус, а Смиле с небольшим отрядом – вернуться оборонять город. И если хиулки поведутся на эту нехитрую уловку и попробуют совершить вылазку, ударить им в тыл, в то время как Пико развернёт войска и предпримет атаку столицы.

; План твой никуда не годится, ; сказал Тигр, добравшись до лагеря Пико.
; Я и сам понимаю, ; сказал Пико, ; нужна будет длительная осада.

; Неверное решение, ; нужна не длительная, а активная осада.

Пико рассмеялся.
; Я не настолько смел, чтобы идти на безнадёжный штурм Оленции, хорошо укреплённой как самими хиулками, так и природой, но в то же время и не настолько труслив, чтобы отказываться от него. Думаю, надо испробовать всё, а потом война план покажет. Не темни и скажи проще. Что предлагаешь ты?

; Бездействие расслабляет воинов и разлагает войско. Я предлагаю спуститься в долину.
; Хиулки только этого и ждут, я полагаю.
; Да, но мы не станем продвигаться далеко вперёд. Мы начнём строить плотину на реке.

; Плотину?
; Да, плотину. Леса здесь сколько угодно. Поднимем её метров на сто, а потом перекроем реку.
; Я не думаю, что хиулки без реки вымрут от жажды.

; И я не думаю.
; Значит, ты полагаешь, что напором воды можно будет снести Оленцию?

; Я полагаю, что после того, как мы откроем плотину, последует мощный удар речной волны, который снесёт земляные валы и даже размоет стены.

; А если нет?
; В том-то и фокус! Наше строительство на виду города будет тревожить Инепту. Тем более что перебежчики из Дируса станут рассказывать ему о наших намерениях ; каждый день со все более ужасающими подробностями.

; И что с того? Инепта и сейчас напуган не меньше.
; Сейчас он осторожен, а когда плотина станет для него реальной угрозой…
; Выведет солдат из города, чтобы разрушить её, и попадёт в ловушку, ; закончил Пико, догадавшись, куда клонит Тигр.

; Несомненно, так оно и будет, ; подтвердил Тигр.
; Тогда за работу! ; сказал Пико словами полководца Сутяги.


15. Оленция. Continuatio

Пико понимал, что каприйцы, в силу своей неопытности, – плохие воины и уступают дирусцам, прошедшим через ад сражений, а вот в строительных работах цены им не было. Поэтому для возведения плотины привлекли войско Пико, а также наёмных хиулков из Дируса. Отряды Тигра прикрывали строительство и стояли «свеженькими», готовыми к немедленным активным действиям.   

Плотина воздвигалась быстрыми темпами. Доставлено было большое количество вьючных животных, на которых перевозили массивные брёвна. Солдаты поговаривали, что высота сооружения достигнет пятидесяти метров. Как и предполагали Пико с Тигром, среди задействованных хиулков находились и те, кто перебегал на сторону Инепты. В скором времени среди горожан распространился страх, который от всякого рода разговоров и напряжённого ожидания с каждым днём становился всё сильнее. Любой житель Оленции имел собственное мнение о положении дел и от страха преувеличивал то, что слышал от соседа, и распространял ещё более ужасающие слухи. Все тревожные сплетни, разумеется, достигали и ушей вождя, который не обладал особой смелостью и выдержкой.

Наконец настал день, когда высота плотины достигла значительных размеров. Это вынудило-таки Инепту предпринять предупредительную вылазку, для того чтобы разрушить грозное сооружение, а заодно ; и планы противника.

С вечера он обошёл отряды воинов, чтобы подбодрить их и внушить веру в успех предприятия, а утром войско вышло из ворот Оленции и быстрым маршем направилось к плотине конкордийцев. В этот самый момент к Инепте подошёл полководец Сибила и доложил о женщине, добивающейся встречи с ним.

; Я Смила из Дируса, вождь, ; сказала женщина, приблизившись к вождю. ; Прикажи немедленно остановить войска. Это ловушка.

И женщина рассказала о планах Тигра и Пико.
; В Дирусе зреет восстание, ; сказала Смила. ; И когда оно вспыхнет, Тигр будет вынужден вернуть войска для его подавления. Тогда Пико останется один и не сможет избежать разгрома.

Инепта внимательно выслушал женщину. Он был подозрителен. «Вероятно, хитрые конкордийцы специально подослали её, чтобы получить возможность достроить плотину и тем самым уничтожить Оленцию», ; подумал он.

; Твои сведения важны для нас, ; сказал Инепта. ; А когда намечается восстание?
; Дай лишь знак, и оно произойдёт в ближайшие дни, вождь, ; ответила Смила.

Инепта, удовлетворённый ответом, кивнул ей, дав понять, что аудиенция закончена, и Смила отправилась обратно в Дирус. Она не догадывалась, насколько осторожен был вождь. А тот подозвал одного из лучников и приказал умертвить женщину. Когда Смила приблизилась к реке, намереваясь перейти её вброд, острая стрела ударила ей в спину, под левую лопатку, и разорвала сердце.

; Нам следовало быть благоразумнее, ; сказал Сибила Инепте. ; Женщине стоило бы довериться, ведь она из хиулков.

; Благоразумие состоит как раз в том, чтобы не доверяться женщинам, ; раздражённо ответил Инепта.

С противоположного берега эту сцену наблюдал Тигр, встревоженный появлением войска хиулков. Он узнал в убитой Смилу и догадался о том, что произошло. Он понял, что его задача осложнилась: теперь надо было не только подготовиться к предстоящей битве за плотину, но и пресечь назревающее восстание в Дирусе. Сил для всего было маловато, и тогда Тигр схитрил: отправил в Дирус небольшой отряд, чтобы разнести весть о скором возвращении войска. Этим он надеялся сдержать пыл недовольных и выиграть столь необходимое время. 

Инепта уже остановил войска, когда ему доложили, что видели, как отряды Тигра направляются в Дирус. Этого оказалось достаточным, чтобы Инепта уверовал в собственную мудрость. Он отдал приказ атаковать плотину с ходу, и дело началось.

Пико ушам своим не поверил, когда ему доложили, что Инепта сам идёт в ловушку. Он поднял по тревоге отряд каприйцев и велел изобразить в лагере панику, а затем под видом бегства отойти в горы под защиту природных укрытий.

Хиулки, увидев бегущего в смятении, как им казалось, врага, приободрились и бездумно бросились вперёд. Причём в то время как одни стремились настичь воинов, пытавших уйти в горы, другие, помня наказ Инепты, стали вымещать злость, вызванную страхами предыдущих дней, на оставленной без защиты плотине и увлеклись этим настолько, что не заметили, как, перейдя вброд реку, к ним с тылу подошло грозное войско Тигра. Одновременно с гор хлынула неизвестно откуда взявшаяся лавина конных каприйцев.

Инепта с ужасом наблюдал, как его растерявшиеся воины бросали оружие и бежали, спасаясь от преследователей. Разгром хиулков был сокрушительным, многих из них конкордийцы перебили, практически не встречая сопротивления. И только вождь с небольшим отрядом успел укрыться в столице.

Войска Пико и Тигра теперь безбоязненно подошли к стенам Оленции. Настал самый ответственный момент. Город нужно было брать штурмом, и медлить было нельзя. Пико увидел, как на стенах показались хиулкские женщины и дети. Они тянули руки к конкордийцам и молили о пощаде.

Сердце Пико дрогнуло. Он вспомнил Элис, неуклюже лежащую на земле с проломленной головой, и страдания, которые перенёс сам. Но Тигр не был расположен к сентиментальности. Он выставил ультиматум: хиулки должны выставить мёртвую голову Инепты и открыть ворота. Только при этом условии конкордийцы сохранят жизни мирных горожан.

Время шло – никто не спешил выполнять ультиматум. Напротив, женщины и дети были удалены со стен, и их места заняли воины. И только когда Пико, поколебавшись, стал готовить войска к штурму, ворота города распахнулись и показалась делегация. Впереди всех шёл могучий воин в тяжёлых доспехах, вооружённый мечом.

Процессия приблизилась, и Пико, к удивлению соратников, вышел к ним без всякого оружия. Воин, шедший впереди, снял шлем, аккуратно положил его на землю рядом с собой и заговорил:

; Я Сибила, военачальник Оленции. Мы выполнили твоё условие. Вот тебе голова Инепты.

Сибила протянул руку к стоящему поодаль хиулку, и ему подали мешок, из которого он извлёк за волосы мёртвую голову. Это, несомненно, была голова вождя. Пико узнал ненавистные черты человека, коварством погубившего Сутягу, и удовлетворился отмщением. Он принял голову и бросил её под ноги стоявших в стороне конкордийцев.

; А вот тебе мой меч и моя голова, ; продолжил Сибила. ; Прошу тебя лишь об одном: сохрани жизни жителям Оленции, нашим жёнам и детям.

Сибила передал оружие Пико так, будто вручал ему любимого ребёнка, – держа обеими руками и поцеловав тускнеющий металл ножен.

Пико принял меч ; раздался резкий звук вынимаемого из ножен клинка. Он залюбовался сверкнувшей на солнце холодной сталью, а бледный Сибила, плотно стиснув губы, опустился на колени и склонил перед ним голову. Пико подивился мужеству и благородству человека, по возрасту равного ему. Чем-то они были похожи, разве что у Пико – длинные тёмные волосы, а Сибила – солнечно-рыжий, смешно стриженный под горшок.

; Встань, Сибила, ; сказал Пико. ; Ты отважный воин, и у меня по отношению к тебе имеются серьёзные планы. Назначаю тебя правителем Оленции и предлагаю мир и союзничество. Я не буду вводить войска в город, но ты должен знать, что отныне хиулки находятся под властью Конкордии. Возвращаю тебе меч, пусть он служит нашему общему процветанию.

Сибила поднялся. Как у настоящего воина, на его суровом лице не отразилось никаких эмоций.
; Благодарю тебя, полководец, ; сказал он. ; Твои условия приняты. Обещаю честно служить тебе.

; Не мне, а Конкордии, ; поправил его с улыбкой Пико.
; Я сказал то, что сказал, ; ответил Сибила.
Пико пожал плечами.
; Что ж, тогда за работу!


16. Пальмула

«Носить чёрную косу с чувством собственного достоинства и изрядной долей вызова, да ещё быть при этом первой воительницей, может только представительница клана жёлтых. Организуйте необходимый обряд, а потом приведите её ко мне на приём. У меня тоже появилось несколько идей», – сказала Элизабет.

В храме Оми встретил всё тот же бородатый старик-колдун. Правда, на этот раз глаза его были добрыми, он даже расчувствовался, приветствуя её.
; Я молился за тебя, Оми, и радуюсь твоим успехам, ; сказал он.

Появилась Тая с девушками, и вмиг улеобразный храм стал для Оми своим, она ощутила себя словно в родном доме после долгого расставания, настолько повеяло дружеской теплотой, да и сами стены, разрисованные под соты, создавали домашний уют.

Оми помогли раздеться, отвели в купель, где очистили её кожу от боевой раскраски. А потом Тая стала наносить на тело подруги жёлтые цвета пальмульской знати. Закончив, она осталась довольна работой и даже засмеялась счастливо.

; Я кажусь тебе смешной? ; Оми тоже улыбнулась.
; Нет, что ты! ; спохватилась Тая. ; Я лишь залюбовалась тобой. Видишь ли, твоя кожа смугла и имеет специфический синий оттенок, видимо, присущий вашему племени.

; Что ж делать, если не удалось родиться такой красавицей, как ты? Всегда стеснялась своей тёмной кожи и маленького роста.
Тая не обратила внимания на реплику Оми и продолжила:

; Видишь ли, когда синий цвет смешивается с жёлтым, то получается зелёный. Поэтому в тех местах, где слой краски оказался тонок, кожа выглядит зелёной. Но мы сейчас это исправим.

; Ну уж нет, – запротестовала Оми, – я вся чешусь от ваших красок. Довольно! Пойдёт и так. Это даже символично: на самом деле я и не зелёная, и не жёлтая. Я просто первая воительница. Думаю, надо торопиться, иначе опоздаю на приём к Элизабет, вряд ли она этому обрадуется.

Однако Оми всё же пришлось задержаться, поскольку колдун должен был совершить обряд, соответствующий её новому положению в пальмульском обществе. Пока он читал молитву, Оми впервые внимательно рассмотрела его: что-то не нравилось ей в его облике.

; Сколько лет этому старику? ; шёпотом спросила Оми у стоявшей рядом Таи.
Та еле сдержала улыбку.
; Какой он старик! Он младше тебя. Просто служители обязаны носить бороду, она у него накладная.

; Ах ты!.. ; Оми чуть не выругалась. ; Какого же дьявола я стою перед ним голой?


17. Пальмула. Continuatio 1

Во дворец Элизабет Оми вошла вместе с консулом Гарри; её простенький наряд воительницы никак не сочетался с его строгим, с иголочки костюмом. Кругом были желтолицые, которые, не скрывая брезгливости и раздражения, бестактно рассматривали её.

; Терпи, ; сказал Гарри.
Оми кивнула и твёрдым взглядом окинула присутствующих – возмущённый шёпот прекратился, и наступила тишина. В этот момент появилась королева.

Вместе со всеми Оми опустилась в почтительном поклоне.
; Приёма сегодня не будет, ; объявила Элизабет. ; Мне нездоровится.

Взгляд королевы задержался на Гарри и Оми.
; А вас и вашу протеже, Гарри, я прошу остаться, мне нужна будет помощь.

Придворные раскланялись. Выходя, они бросали злобные взгляды на Оми, видимо, считая её выскочкой, не заслуживающей почтения, однако консула они побаивались, поэтому старались делать это незаметно, исподтишка.

Элизабет подала знак следовать за ней и повела посетителей в шестиугольный кабинет, который, судя по убранству, служил и молельной комнатой. Об этом свидетельствовала и своеобразная роспись стен, напоминавшая храмовую.

Всегда холодная и расчётливая Элизабет не понимала, чем привлекла её невысокая конкордийка, смуглость кожи которой предательски просвечивала сквозь жёлтую краску. Даже с королевами случается такое, что незнакомый человек неожиданно располагает к себе, вызывая безотчётное доверие, в то время как близкие люди вдруг отчуждаются. Элизабет неожиданно для себя всей душой потянулась к юной девушке. Открытый взгляд и отважные поступки Оми, на которые не осмеливался ни один мужчина в её окружении, напоминали королеве, что именно такой она сама была в далёкой молодости. Воспоминания вызвали в ней нежные чувства, и она с ласковой, хотя и покровительственной, улыбкой обратилась к первой воительнице:

– Я вижу, что ты прошла обряд посвящения, дорогая Оми. Такого быстрого продвижения в Пальмуле никто не удостаивался, поэтому ты могла наблюдать некоторое недовольство среди придворных. Их ревность к чужестранке вполне естественна и понятна. Не обращай на это внимания, время и твои заслуги перед нами вызовут признание и почтение, а у кого-то даже и страх. И произойдёт такое очень скоро, поверь мне. Раньше, чем ты ожидаешь. А теперь о деле, – тон речи Элизабет резко изменился и из покровительственного стал жёстким и волевым. – Нам нужна боеспособная армия, Оми. Том наберёт её в сжатые сроки, а твоя задача – организовать обучение, определив наставниц к каждому отряду. Времени у нас нет. Пока твои бывшие соплеменники воевали с хиулками, у них не было возможности продвигаться на запад. Буквально вчера мы узнали, что они заключили мир. Это означает лишь одно: как только их мощь будет восстановлена, они обратят свой взор на наши земли. Такого допустить нельзя, нужно опередить конкордийцев. Я бы хотела выслушать твои соображения на этот счёт.

Оми почтительно поклонилась, показав, что поняла королеву.
– Я конкордийка, – сказала она. – Почему вы решили, что я буду на вашей стороне в войне с Конкордией?

– А я королева, – ответила Элизабет, снисходительно улыбнувшись. – Мне не принято задавать вопросы. Особенно такого толка. Напротив, я жду готовых решений от человека, которого наделяю реальной властью.

– Простите, королева. К сожалению, я успела привыкнуть к тому, что жёлтые мне не доверяют, и поэтому смущена неожиданным покровительством.

– Это ясно, – согласилась Элизабет. – Я полагаю, что у нас с тобой есть общие интересы, вполне понятные только нам, женщинам. Я в курсе, что по вине Зву Раба погиб твой жених и что старейшина коварством завладел имуществом твоих родителей. Тем не менее ты жаждешь не мести конкордийцам, а справедливости. Так же, как и я. Желаю нам успеха, Оми, и верю, он, несомненно, будет. Аудиенция окончена. – Королева обернулась к консулу: Гарри, я рассчитываю на вас: эта девушка имеет отныне самые широкие полномочия. С ней никогда ничего плохого не должно случиться. Надеюсь, вы хорошо поняли меня.

Консул и Оми поклонились и направились к выходу, но тут Гарри неожиданно остановился и, подойдя к Элизабет, тихо сказал:

; Я боюсь, что чужестранка опрокинет нашу страну в хаос.
; Без хаоса не может быть и порядка. А нам нужен строгий порядок, Гарри, ; ответила королева.
Она вдруг окликнула девушку:

– Оми, а как вёл себя разведчик, которого зарезал Зву Раб? Скажи мне без утайки, как должно говорить королеве.
Вопрос застал Оми врасплох, она вздрогнула, вспомнив неприятную историю гибели молодого человека. Откуда правительнице известно об этом?

– Он был доброжелателен и мужественен.
Королева удовлетворённо кивнула и сказала тихо:
– Я так и думала. Хочу, чтобы ты знала, Оми. Это был мой сын.


18. Пальмула. Continuatio 2

Оми с головой ушла в заботы по организации нового войска. Три тысячи лучниц, которых нужно экипировать, вооружить, накормить, – задача почти неподъёмная, если бы не верные помощники – Том, Гертруда и, конечно же, незаменимый Стив, мастер-виртуоз, который из простого лука умудрился сотворить надёжное скорострельное оружие. По дальности полёта стрелы, убойной силе и точности стрельбы равных такому не было. Ему удалось наладить производство стрел, одинаковых по весу, с наконечниками из твёрдого металла и стабилизаторами, выравнивающими полёт. Последние коррективы внёс консул Гарри, повелевший перед боем окунать наконечники в сок монстеры. Это означало, что самая лёгкая рана такой стрелой должна была привести к неминуемой смерти.

– Это опасно, – возразила Оми, – в бою лучницы неизбежно получат ранения. Не исключено, что в суматохе боя сок монстеры случайно попадёт и на их раны.

– Ты права, война – опасное занятие, может случиться и так, – согласился консул, но не стал отменять решения.

Войско Оми напоминало живой улей. Для лучниц были построены специальные шатры шестиугольной формы, примыкающие друг к другу, так что издалека лагерь напоминал пчелиные соты. В каждом шатре размещалось по десять девушек. С раннего утра лучницы в строгих зелёных нарядах выходили на стрельбище; отстрелявшись, занимались физическими упражнениями и верховой ездой. День был расписан до мелочей. И не было ни выходных, ни даже свободной минутки. Уже поздно вечером, перед самым заходом солнца, они отправлялись на пляж, находившийся в виду Каприи, и удивлённые горожане могли наблюдать тысячи голых тел, переполнявших реку. Поначалу каприйцев пугало неожиданное явление женских полчищ, но потом они привыкли к ним, как привыкают к регулярным природным явлениям, и перестали обращать на них внимание. После того как звучал сигнал отбоя, девушки без сил валились в постели, для того чтобы с восходом солнца снова быть на ногах и свежими и бодрыми продолжать тренировки.

Ежедневно Оми в сопровождении Тома и Гертруды инспектировала ход подготовки. Особое внимание она уделяла питанию девушек, лично следила за тем, чтобы пища, которую готовили искусные, специально отобранные повара, была разнообразной и калорийной.

Однажды двое торговцев продуктами ; Боб и Свен ; решили нажиться на лучницах и поставили в лагерь крупу, испорченную личинками моли. Повара пожаловались Оми. Та разгневалась и повелела Гертруде найти и доставить торговцев к ней. Когда главная болотная ведьма разыскала их в Пальмуле, Боб и Свен развлекались со своими друзьями в местной таверне. Друзей позабавил грозный вид лучницы, и они стали подзадоривать Боба со Свеном:

; Разве вы не мужчины, почему позволяете грязной толстушке врываться без приглашения в приличное общество? Следовало бы наказать негодницу.

Гертруда вспылила и потянулась за луком, но в это время крепкий сильный толчок в спину бросил её прямо в руки Боба.

; Аккуратней, красавица, ; сказал Боб и резким ударом в лицо отбросил её к Свену.
Свен перехватил отлетевшую девушку и, не дав опомниться, двинул кулаком в челюсть.

Потрясённая, Гертруда свалилась на пол, вызвав дружный хохот окруживших её мужчин, которые стали поочередно бить её ногами. Девушка сначала стонала после каждого удара, она была физически крепка и пыталась сопротивляться, но силы были неравны. Через полчаса она стихла.
; Ах ты дрянь! ; выругался Боб. ; Кажется, она сдохла.

Он расстегнул штаны и помочился на распростёртое тело. Растерянный хозяин таверны спросил, что же теперь делать и куда девать убитую.
; Оттащи эту падаль подальше от таверны, ; предложил Свен. ; Тебе не миновать большого штрафа, если консул узнает про бойню.

Было раннее утро, и Оми вместе с Томом разрабатывала план ближайших учений, когда ей доложили о гибели главной болотной ведьмы. Какое-то мгновение Оми находилась в замешательстве, а потом Том понял, что она приняла страшное решение, изменить которое никому не под силу.

Оми объявила тревогу. Трубач заиграл сигнал, и уже через несколько минут три тысячи вооружённых девушек во главе с первой воительницей подъехали к городским воротам. Стража попыталась задержать лучниц. Но Оми, ни слова не говоря, выхватила лук и пронзила стрелой одного из стражников, остальные были вынуждены расступиться перед грозной силой. Лучницы заполонили улицы города, они врывались в дома и растерянным горожанам задавали только один-единственный вопрос:

; Кто сделал это?
Через час все убийцы были схвачены. Их выдали посетители таверны, ставшие свидетелями убийства, и сам хозяин таверны признался, что был ошеломлён случившимся, а потому не сумел воспротивиться злодеянию. Лучницы съехались на площадь перед храмом, за стенами которого надеялись укрыться негодяи. Из храма вышел настоятель, знакомый Оми жёлтый колдун с длинной накладной бородой.

; Именем великого Эхны и всех ваших страхов заклинаю тебя выдать убийц Гертруды, ; обратилась к нему Оми.
Колдун был умён и понимал, что его отказ не остановит первую воительницу.

; Имеешь ли ты полномочия вершить суд? ; спросил он.
Оми подтвердила.
; Да, имею.

; Тогда они твои, ; согласился колдун.
Лучницы силой выволокли из храма двенадцать мужчин.
; Ты лжёшь! Ты не имеешь никакого права судить нас, конкордийская тварь, ; выкрикнул Боб.
Оми не ответила ему.

; У нас есть свидетели? ; обратилась она к собравшимся. ; Выведите их сюда, пусть они подтвердят показания.
Вышли свидетели, и каждый подтвердил виновность убийц, после чего Оми сказала:

; Эти люди видели, как убивают воительницу Пальмулы, и ничего не предприняли для её защиты. Думаю, они ничем не отличаются от подлых убийц.

В это время запыхавшийся Том, вернувшийся после доклада консулу, подбежал к Оми.

; Постой, Оми, не торопись…
; А я и не спешу, Том, ; сказала первая воительница и махнула лучницам рукой: ; Убейте их!
Сотни стрел одновременно пронзили тела виновных в смерти Гертруды.

; Никто никогда не должен сомневаться в моей решительности, ; сказала Оми.
Два десятка тел валялись бездыханными перед храмом на глазах испуганных горожан. Том пытался осмыслить происходящее, когда к месту события примчался консул и, резко остановив коня перед Оми, гневно выкрикнул:

; По какому праву ты совершила самоуправство?
Площадь затихла. Оми взглянула в глаза грозного консула и твёрдо ответила:
; По праву, данному мне королевой.

; Ты можешь доказать это? – Консул не выдержал взгляда и отвёл глаза.
; Ей ничего не нужно доказывать, Гарри, ; неожиданно появившаяся Элизабет, пройдя через ряды лучниц, приблизилась к Оми и добавила: ; Она совершила это по праву, данному королевой.

Оми склонила голову в знак признательности.
; Я вижу, что твои подопечные готовы к более серьёзным делам, консул, ; обернулась Элизабет к Гарри. ; Долго ли ещё ждать, когда прозвучит труба? По-моему, самое время.

Королева оглядела ряды бесстрашных лучниц, готовых покорно принять любое решение.

; Вы больше не болотные ведьмы, ; сказала она. ; Вы не зелёные муравьи и не жёлтые пчёлы. Отныне вы новая, особая каста стремительных стрекоз и обязаны носить жёлто-зелёные цвета.

«И всё же цвет души важнее цвета кожи», – подумала Оми.


19. Кафе

– Посмотри, какая необычная татуировка у девушки! – шепчет Зухра, показывая глазами на соседний столик, где расположилась ещё одна путешествующая парочка. Седеющий элегантный дядька – в очках с цветными стёклами, весь ухоженный, аж начищенные ботинки сверкают из-под столика. С сожалением перевожу взгляд на свою, потрёпанную жизнью, мятую – никакой крем не поможет – обувку. Потом вглядываюсь в девушку. Простенькая на вид. Лоб открытый, высокий, волосы – блондинистые, крашеные – спускаются на плечи. А на правом плече вытатуирован огромный паук. Девушка наклоняется к собеседнику, и лапы паука шевелятся. Зухру это впечатляет, но я остаюсь равнодушным. Обычные случайные посетители – одноразовые, как пластиковые стаканы. Даже если они татуированные, их больше не будет в моей жизни.

– Я видел много такого. В чём прикол? Душа важнее татуировки. Расскажи лучше о себе. Кто ты?
– Кто? Я? Я девочка.

– А ты уверена, что ты девочка? Ты больше похожа на артишок. Если я напишу про тебя рассказ, то героиню назову Джельсоминой. Так почему от тебя муж сбежал?

– Разлюбил, наверное. И теперь я не нужна никому.
– Кокетничаешь? Всё на свете для чего-то нужно, у всего есть предназначение.

– Серёжа как камушек на дороге, влетевший в лобовое стекло и оставивший на нём трещину. Для чего был нужен этот камушек?
– Откуда я знаю. Если б я знал, то был бы господом богом. Но, видимо, зачем-то нужен. Потому что если он бесполезен, то и всё остальное бесполезно. Даже звёзды. И ты зачем-то нужна…

Зухра задумывается, разглядывая элегантного дядьку с молоденькой девушкой.
– В один прекрасный день я возьму спички и всё сожгу, – говорит она. – Я ему яду положу в суп и всё сожгу. Почему моё сердце не из камня? У меня, наверное, самооценка низкая. Неуверенная я. Например, никогда не смогу носить татуировку – вот так, напоказ.

– На это стоит взглянуть с положительной стороны. Мужикам нравится доминировать, и, если б самооценка твоя была высокой, ты бы составила конкуренцию своему Серёже. А конкурентку он бы точно не стал терпеть.

– Мне нужно, чтобы меня любили, а не терпели. А у него образ жизни такой – всё время находить себе новых подружек.
– Чисто биологический? Когда не надо ни о чём задумываться?

– По сути, так и получается. Там действительно только биология работает.
– То есть будь что будет, а то, что детей наделал, это не важно?
– Да. Им только одно управляет – «не дам!»
– Что значит «не дам»?

– Если она скажет «не дам», то всё, он теряет голову.
– Но ведь её же не было. Как ты допустила, чтобы появилась другая?
– У него была другая.

– Что?
– У него до меня была другая. И я не знала об этом.
– Он на тебе женился, и у него была другая?
– У него в это время была другая. Потом он сказал, что у него всегда есть любовницы, но не больше одной. Одна – это норма. И когда жил с первой женой, всегда были любовницы, но не больше одной. Вот такой он честный и правильный.

Зухра смеётся, но не тем детским азартным смехом, который мне нравится, теперь её смех полон иронии к самой себе.

– И как ты это терпела? Типа «наша любовница лучше всех»?
– Нет. Конечно, не терпела. Но сначала я не догадывалась, что у него есть любовница.
– А как ты узнала?
– Я же шпионка – нашпионила.
– Расскажи для истории...

– Но это между нами?
– Конечно, я только запишу всё это на диктофон.
– Для рассказа?

– Да, нужен сюжет для нового рассказа. Если хочешь, не буду упоминать твоё имя. Назову героиню иначе. Пусть, например, будет Апраксия.

– Нет, только не Апраксия, лучше оставь моё. Сначала об измене прознала Лариска, моя сестрёнка. Мы отдыхали в лагере «Росинка», а Серёжа уехал в Японию к своему сыну. И потом, значит, говорит: «Я должен съездить в Москву к дяде Саше, поэтому ты меня не теряй, я после Японии останусь в Москве». А мы тогда жили в разных квартирах. Ну и я как бы всего не знала.

– А почему вы жили в разных квартирах?
– Ну, он у себя, и я у себя – с детишками. Я в «Росинке» когда была – как раз беременная Маринкой, – Лариска мне звонит: «Слушай, мне кажется, что я его видела с какой-то девушкой».

– В Уфе?
– В Уфе, да. Мы-то в «Росинке» были, а она в Уфе как раз. Ну и дальше я начала копаться, искать, выискивать.

– И как ты начала копаться? Вы, как я понимаю, жили раздельно. Значит, в телефоне его ты не могла копаться.

– В телефоне – нет. Слушай дальше: у меня были ключи от его квартиры, а тут перед отъездом и говорит: «Ко мне должен приехать один товарищ, тоже учёный, он поживёт пока в моей квартире. Мне нужно ключи эти ему отдать. Я и отдала ему их. А когда вернулась из «Росинки», мы переписывались по мейлу. Он говорил: «Да, я у дяди Саши, тра-ля-ля, ля-ля-ля». Потом, значит, когда Лариска рассказала, что он в Уфе, я решила прийти и посмотреть – узнать, так ли это. Набираю домофон – не открывает, потом выходит консьержка и говорит: «Он здесь, в Уфе, но сейчас ушёл, приехал то ли сегодня, то ли вчера...» Окна-то я знаю, где расположены. Пришла вечером. Смотрю – свет горит. Пишу ему эсэмэс: «Горит свет, открой. Ты приехал?» Не отвечает. Звоню – опять не отвечает. Поднялась наверх, а там дурацкие двери китайские, через которые всё слышно...

– Ну да...
– Почти всё. Голоса, по крайней мере, можно разобрать. Вдруг слышу, как он что-то объясняет этой девочке, своей аспирантке из Сингапура…
– Она китаянка?
– Нет, наша.

Тут Зухра знаком останавливает официантку, пролетающую мимо с грязной посудой.
– Можно ещё чаю? А то мы два заказали, а взяли только один. Если можно, зелёный, – просит она.

– И вот, значит, поднялась, всё подслушала. Постучалась – не открывают, позвонила – не открывают. Долго стояла – так мне дверь и не открыли. Я ему скандал не стала устраивать, а потом потихоньку давай узнавать, дознаваться. Этой девочке написала. Она мне не ответила, молчит, и всё... Тогда я ей отправила письмо, типа вот, если у вас там серьёзно, всё пойму.

– А что ты можешь понять? Ты ж беременна!
– Не знаю… Я думала, что у них действительно любовь...
Официантка подбегает, уточняет:
– Пакетик ещё, да?
– Да. Зелёного чая.

Пытаюсь поймать Зухрушкин взгляд и почувствовать её тогдашнее состояние, но она старается не смотреть на меня и начинает запинаться.

– Ну и… это… то, что беременная я... не знаю... Короче говоря, я испугалась.
– Чего?
– Чего не помню, не знаю. Того, наверное, что уйдёт к своей аспирантке... Я тогда была готова закончить отношения, но он медлил. И девочка ничего не написала, ничего не ответила.

– А кто это такая? Как её звали?
– Рита её звали... И зовут... Аспирантка из Бирска, сейчас она в Сингапуре работает. Он ей сказал о моём существовании только тогда, когда родилась дочь.

– О твоём существовании?
– Да. Я ей раньше написала. А она, значит, сделала вид, что ничего не знает.

Официантка наконец приносит чай.
– Спасибо большое! – говорю.

Она улыбается мне – молодо и очаровательно. «Словно добрая фея», – думаю я. И не ошибаюсь.

– Хотите, я зажгу вам свечку? – Фея уносится к стойке и через миг ставит на наш столик свечу-таблетку. Ловко щёлкает зажигалкой, и фитиль тут же вспыхивает. Какое-то время мы молча любуемся огнём.

– Пламя свечи мне напоминает взгляд умирающего: то затухает, то вновь загорается в надежде, – говорю я.

– Красиво сказано! – восхищается Зухра. – Вот так и я жила…
– Это сказал Сомерсет Моэм, английский писатель. Он уже умер.

– Жалко.
– А если б не умер, было бы не менее жалко: ведь дряхлый двухсотлетний дед никому не нужен.
– Лучше бы люди жили вечно.

– Людям нравится умирать. Особенно умирать красиво. Некоторые делают это по нескольку раз.
– А это кто сказал?
– А это уже из моей книжки.

Пьём чай, и я думаю о том, как плохо быть женщиной. Зухра продолжает прерванный разговор:

– Ничего не знает, ничего не происходит… И мне не ответила. Потом она начала ему давить на жалость. Типа, как так, я думала, что у нас всё серьёзно, ты за мной ухаживал, я к тебе сама не лезла. А про меня начала песни петь, мол, она специально залетела, чтобы замуж выйти.

– А ты что, не замужем была?
– Нет, мы с ним так и не расписались. Я не хотела замуж выходить вообще, когда он даже предлагал.

– Как не хотела? Разве не ты настояла?
– Нет.
– А как ты не хотела, когда...
– Ребёнок?

– Ребёнок, да. Странная ты какая.
– Вот такая…
– Что-то ничего не сходится.
– Ну, потому что я узнала, что она у него есть, он занят. Не захотела замуж выходить, гордость, наверное, взяла.

– Но ты просто гуляла, что ли, потому что он деньги давал? Я не могу понять твои мотивы.
– Нет, почему же, при чём тут это-то? Мотивы такие: мы просто… Сейчас тебе будет обидно, неприятно…

– Ну пусть, ладно. Мне уже неприятно.
– Зачем тогда спрашиваешь?
– Мазохист, наверное.
– Я не просто так… Я влюбилась изначально. Потому что он ухаживал.

– А во что там вообще можно влюбиться? Скажи мне, пожалуйста. Ты на него смотрела?
– Красиво ухаживал, помогал – на руках носил. Вот так вот.
– Понятно.

– Мы ездили на гору Иремель. И там было очень мокро. Огромные лужи. Он меня на руках донёс до вершины, потом вниз спустил. Ухаживать умеет, да, женский угодник, наперёд знает, что надо. А потом, когда открылась другая его сторона, было очень обидно. Надеялась…

– А что мне в этом обидного?
– Не знаю. Что влюбилась в другого.
– А кто он у тебя по национальности? Он чуваш, что ли?

– Русский.
– Какой же он русский? Ты смотрела на него?
– С примесью татар. Мать у него наполовину татарка, и дед – крещёный татарин. Он взял фамилию матери. Потому что его отец в своё время бросил. Он не хотел этого ребёнка…


20. Де-Мигра

«Обретение веры не терпит поспешности», – сказала Рената, и Лоренцо пытался осмыслить её слова. Магистр был болен. Недуг сразил его на охоте. Он любил первые утренние часы после небольшого дождя: в лесу было свежо, и с листьев то здесь, то там неторопливо скатывались дождевые капли, блестя жемчужинами в пробивающихся сквозь стволы и ветви лучах встающего солнца.

Осторожно пробравшись сквозь заросли жёлтой кембрии, он вышел к поляне, по опыту зная, что зайцы в такое время выбираются на открытую местность. Хитрый зверёк наверняка затаился в траве. Но Лоренцо был хитрее и опытнее: он натянул тетиву лука и, не таясь, стал осматривать поляну, потом сделал несколько шумных шагов и неожиданно остановился, прислушиваясь. Обычно в такие моменты у зайца сдавали нервы. Думая, что обнаружен, зверёк выскакивал из укрытия, и его следовало незамедлительно бить. Так оно и случилось: глупый заяц, испугавшись, рванул наутёк, и Лоренцо, прицелившись, намеревался спустить тетиву, когда острая боль в животе пронзила так, что он, согнувшись, упал на колени, словно просил прощения у убегающего зверька за злые помыслы. Потом резко подошла тошнота, и его вырвало. Рвота не принесла облегчения, боли не прекращались, и Лоренцо с трудом добрался до Де-Мигры.

Его уложили в постель, где он и пролежал несколько суток, скрючившись, страдая от озноба. Великий магистр сильно ослабел от поднявшейся температуры, аппетит полностью отсутствовал, бледность покрыла его лицо, и сердце стучало так учащённо, словно хотело сбежать от никчёмного владельца.

Рената нашла магистра беспомощным и изнывающим от жажды. Подала бокал с водой.
; Вероятней всего, мне не подняться, ; сказал Лоренцо, с усилием сделав небольшой глоток. ; Какой-то механизм внутри меня вышел из строя. Если что-то у нас с тобой было не так, прости.

; Не говори глупостей. Что значит «что-то»? У нас с тобой всё было не так. И тебя это устраивало. Ведь правда? Поэтому возьми себя в руки и не раскисай раньше времени.

; Рената, разве я похож на наивного мальчика? Мне нужен священник. Тешу себя мыслью, что мёртвым я буду тебе интересней. Может, помянешь как-нибудь добрым словом…

; Не пытайся меня разжалобить. Я послала в Конкордию к Зву Рабу за лучшим врачевателем. Он скоро прибудет и вылечит тебя.

Однако Лоренцо, как и все больные, был капризен. Он приподнял голову: прорезавшиеся на лбу линии морщин, видимо, должны были показать Ренате, что он сердится, но она проигнорировала эмоции больного. Тогда магистр еле слышно попросил:

; Сделай небольшое одолжение: найди мне священника.
; Ты имеешь в виду Путника?
; Его.

; Что ж, человек, который общается с Эхной, действительно может помочь. Не волнуйся, я исполню просьбу немедленно.


21. Де-Мигра. Continuatio 1

Путник читал проповедь, когда к нему прибыли посланники от Лоренцо. Сначала он наотрез отказался ехать, ссылаясь на занятость. Однако, узнав, что просьба исходит от художницы Ренаты, однажды приютившей его и даже ставшей верной последовательницей учения Эхны, смягчился и пообещал:

; Пусть дожидается, буду у него после вечерней службы.
Посланники не посмели настаивать на более раннем часе.

Тем временем Путник продолжал говорить людям, пришедшим издалека на площадь перед храмом Святой Неферы, чтобы самим, собственными ушами, услышать проповеди, отрывки из которых уже долгое время разносила молва быстрее любого посыльного на самом резвом скакуне. Он говорил:

; Страшное ничтожество света, окунувшегося в мрачное море лжи и испорченности, разврат и нарушение святости брака, высокомерие и нечестие, проклятие и кощунство привели нас к миру, где угасли добродетели и торжествует порок. И тогда создатель Мадеры ужаснулся творению своему и отвернулся от него. Разве не понимают люди, что это не он покинул детей своих, а они сами отвергли и изгнали его невежеством и непроходимой глупостью своей? Пока не стало поздно, падите к стопам его, целуйте землю, по которой ступал он, молите о прощении и просите вернуться!

Путник говорил порывисто, эмоционально. Взгляды присутствовавших следили за ним с суеверным страхом. Слушатели замирали в волнении, боясь упустить хоть слово. Речь чёрного монаха яростным ветром врывалась в их души, и сердца их начинали тревожно биться в общем, едином ритме.

; За грехи наши, жестокость и жадность мы ещё ответим многими бедами. Есть единственно возможный, хотя и трудный, путь к спасению ; покаяться, ; говорил Путник. ; Наши чувства обманчивы и суждения слабы. Мы можем быть сильны только верой, ничего иного у нас нет и быть не может. Богатства, накопленные стяжательством и тщеславием, отдаляют нас от Эхны, разделяют словно каменные стены. И чем больше богатства, тем крепче стены безбожия. Уничтожьте же ненавистную преграду и приблизьтесь к господу своему!

Путник выждал торжественную тишину и взмолился:
; Отец мой единственный, не оставь сына своего, прости меня грешного и укрепи дух мой, дабы мог вынести я тьму ослеплённых народов!

При этих словах оратор высоко вскинул руки, и взор его обратился к небу в безмолвной молитве. Тут люди заметили, как Путник пошатнулся, потеряв на миг сознание, колени подогнулись, и он стал медленно оседать на землю. Монахи, стоявшие рядом, подхватили ослабевшего праведника и увели в помещение храма.


22. Де-Мигра. Continuatio 2

; Прибыли лекарь из Конкордии и праведник из монастыря, магистр. Кого из них примете первым? ; спросила Рената, входя в комнату Лоренцо.
; Я просил только священника, ; ответил больной, стараясь говорить как можно твёрже.


Вошёл Путник и поприветствовал магистра.
; Здравствуй, Лоренцо, мне передали, что ты звал меня.

Магистра покоробило, что священник обращается к нему на равных, без должного уважения. Неужели он настолько плох, что Путник решил не считаться с его высоким положением? Лоренцо погладил чёрного кота – тот лежал рядом на постели и сочувственно вздыхал, опечаленный болезнью хозяина.

Заметив это, священник брезгливо поморщился.
– Уберите грязное животное, – завизжал он. – Уберите животное!

Рената поспешно унесла обиженного кота в другую комнату.

; Путник, я дал тебе приют в одном из лучших монастырей Де-Мигры и звал тебя, когда был здоров и в силе, рассчитывая если не на помощь, то хотя бы на понимание. Однако ты предпочёл проигнорировать моё приглашение, – начал Лоренцо. – Благодарю, что навестил меня, когда я слаб и раздавлен болезнью. К сожалению, лекари не смогли предотвратить её развитие.

; Лекари, лечащие тело, бесполезны, когда больна душа, ; заметил Путник.

; Именно поэтому я и позвал тебя. Как бы ни было грустно признавать это, но, очевидно, мне пора собираться в дорогу. Никто не знает, что ждёт странника в его последнем путешествии, а потому прошу тебя, как человека праведного, об отпущении грехов.

; Нераскаявшемуся грешнику не стоит рассчитывать на благожелательный приём в дальней стране. Раздай богатства и дворцы бедным, попроси прощения у обиженных тобой. Возможно, тогда великий Эхна позволит отпустить грехи твои, дабы предстал ты перед ним очистившимся от мирской скверны. Поверь мне, без этой малости любые мои усилия будут тщетны, великий магистр.

; Ты смеешь отказать мне в последней просьбе?

Лоренцо испытал разочарование, и тут же страхи и сомнения ворвались в его растревоженное сознание: что если и правда Эхна отвернется от него?

; Не я отказываю тебе, но ты отрекаешься от спасения. Подумай – ты ведь рисуешь буквы и можешь подумать сам – и прими разумное решение, согласное с твоим сердцем, а до тех пор я тебе бесполезен.

Путник поклонился и вышел из комнаты. Лоренцо подозвал стоявшую в молчании Ренату, губы его слабо прошептали:

; Позови лекаря, Рената. Ты была права: твой окаянный грешник абсолютно не готов к смерти, а значит, следует немедленно выздоравливать.

Лоренцо улыбнулся, словно блаженный на паперти, с этой улыбкой и застал его вошедший лекарь.

; Я Ценна, раб Зву Раба, посланный ему в услужение полководцем Сутягой.
; А-а-а, ; протянул Лоренцо, ; ты знал храбреца Сутягу…

; Я имел честь лечить его, когда он был ранен, – подтвердил Ценна. – Разрешите осмотреть вас, магистр.


23. Де-Мигра. Continuatio 3

Рената терпеливо ждала, пока Ценна возился с больным, и думала над словами Путника. Конечно, тысячу раз прав Путник. Лоренцо, даже будучи измождённым болезнью настолько, что походил на мумию, остался чрезвычайно высокомерным. Пока она сама не научилась бояться бога, гнусный червь презрения к людям, обделённым талантами, исподтишка подтачивал её сердце. «Что делать, если Эхна вдруг оставит меня? – подумала она однажды и испугалась. – Что может быть хуже, чем лишиться его любви?»

Тогда ещё, в первую встречу с Путником, она поняла, что любить надо не собственные жалкие творения, а господа, поскольку только свет веры способен внести жизнь в холсты и краски. Всё, что она писала раньше, было результатом гордыни, стремлением к признанию и славе, а потому её картины оказались подобны легкомысленным игрушкам для слабоумных детей. Она сожгла их все, как потребовал Путник. И только когда в сердце Ренаты проникло чувство единения с вечным миром, с великой Вселенной и вытеснило всё мелкое, плотское и преходящее, тогда и в новые полотна её постучалась надежда ; робкий утренний лучик постижения абсолютной истины. Рената больше никогда не опускалась до низменных человеческих страстей – кисти и краски стали средством для того, чтобы вести беседы с богом. И, возможно, поэтому посвящённые в таинства её новой живописи озарялись светом небесного общения.

«Лоренцо ещё не осознал целительной силы проповедей Путника, ; подумала Рената. ; Надеюсь, лекарь добавит несчастному немного времени, дабы успел при жизни обрести настоящую веру».

; Что с ним? Есть ли надежда? ; обратилась Рената к Ценне, закончившему осмотр больного.

; Будет жить, ; ответил тот и, озорно подмигнув, иронично добавил: ; Правда, недолго, если Путник продолжит навещать его.

Брови Ренаты взметнулись вверх.
; Прежде чем лечить душу, надо исцелить тело, ; пояснил Ценна. ; Больному нужен покой, беспокойства ему противопоказаны. Я дал ему успокоительное, он будет спать до утра. Когда проснётся – появится аппетит, тогда дайте магистру голубиного бульона. А я на завтра приготовлю ему сок монстеры.

Рената вздрогнула.
; Ценна, я привыкла доверять Зву Рабу, по словам которого ты величайший лекарь, однако прости мои сомнения: всем известно, что монстера ядовита.

; В данном случае тебе следовало бы довериться опыту лекаря, а не правителя, ; ответил Ценна. ; Если ты привыкла доверять Зву Рабу, то почему покровительствуешь человеку, которого он изгнал из Конкордии?

; Это другое дело. Путник ; святой человек, он общается с Эхной и призывает идти к нему сквозь боль и страдания.

; Путь к богу не обязательно лежит через страдания, Рената, ; возразил Ценна. – Измученные болезнями люди намного дальше от бога, чем они думают.

– А художники?
– Что «художники»?
– Несчастные художники, они тоже далеки от бога?
Ценна удивился.

– Ты, видимо, смешиваешь два понятия – «страдающий» и «несчастный». Страдать не значит быть несчастным. Несчастный художник творить не способен. К искусству и богу всегда ближе счастливые люди.

Рената задумалась, осмысливая неожиданную мысль лекаря, потом сказала:
; Я беспокоюсь о тебе, Ценна. Как же ты добудешь сок монстеры? Разве может человек выжить в её чаще?

; Мне известен один маленький секрет, которым могу поделиться с тобой. Пойдёшь со мной в монстеру за целительным соком?
; Я? С тобой? ; Рената засомневалась.
; Боишься?

; Честно сказать, да, боюсь. Какой в этом смысл? Раз уж начал говорить, договаривай до конца.

Ценна улыбнулся.
; Монстера дана людям святой Неферой для испытания: тех, в чьём сердце нет злобы и ненависти, она не трогает. Если монстера заполонит собою всю Мадеру, то на планете останутся жить лишь добрые люди. Представь себе такое! Не будет ни войн, ни разрушений, ни болезней. Монстера ; панацея для больного человечества. Ты называешь себя художницей, Рената, и должна понимать, что творец обязан иметь большое, доброе сердце, иначе творения его будут бессмысленны или даже вредны. Пойдём со мной в монстеру, только там можно понять, действительно ли ты художник.

; Я не настолько тщеславна, чтобы называться художником, Ценна. Писать картины ; всего лишь моё ремесло, ; ответила Рената. ; Никому не следует примерять на себя роль бога. Даже если ты искусный целитель, оставайся просто лекарем.

; Я вижу, ты находишься под действием проповедей Путника. Будь осторожна, Рената. Речь сродни напитку. В ней может содержаться лекарство, а может быть и подмешан яд. Когда создатель оставляет нас, приходится самим принимать решения.

; А что сейчас в твоём напитке, Ценна? Яд или лекарство?

Ценна улыбнулся.
; Можешь мне довериться: я ; целитель.

; Я доверяю тебе, Ценна, и всё же не пойду с тобой в монстеру. Друг пригласил меня расписывать храмы в Каприи. Мне сейчас необходимы уединение и любимая работа. Надеюсь, ещё доведётся услышать о тебе, лекарь.

Ценна раскланялся.
; И всё же я не лекарь, а обыкновенный целитель, ; сказал он сам себе, покидая покои консула. ; Лекарь лечит, а целитель исцеляет; в картинах ремесленника всего лишь тень убогой реальности, а художник создаёт новые миры. Разве трудно уловить разницу?


24. Каприя

; Что ж, тогда за работу!
Заключив мир с Сибилой, Пико отправился со своим войском в Каприю. Путь был неблизкий, поскольку приходилось обходить заросли гибельной монстеры, которая захватывала новые территории с угрожающей быстротой. Пико, будучи полководцем и считая себя ответственным за людей, по воле судьбы оказавшихся в его подчинении, не мог не размышлять о том, что на Мадере назревает катастрофа. Необходимо было как можно быстрее объединить все известные племена, для того чтобы взяться за решение насущных проблем. А сейчас не было ничего важнее, чем противостояние смертельной природной стихии.

После тяжёлого и долгого покорения хиулков, приведшего к большим потерям в людских и материальных ресурсах, конкордийцы заплутали во времени, отстав в развитии от плана, разработанного всемогущим Эхной. Пико осознал, что сейчас путь завоевания соседних народов неэффективен и губителен, поэтому его новая стратегия заключалась в союзе племён. И такой союз был бы реален, если бы правители хоть капельку представляли, какие природные катаклизмы грозят им.

После долгих рассуждений Пико пришёл к выводу, что хиулков нужно брать не силой, а хитростью. Война сплачивает угнетаемые народы общей ненавистью к захватчикам. Самопожертвование Смилы из Дируса было тому подтверждением. Поэтому Пико предпочёл установить мир, войти в доверие к Сибиле и, усыпив его бдительность, внедрить в сознание хиулков новые ценности. Одно-два поколения, и они мало чем будут отличаться от жителей Де-Мигры или Каприи: обычаи и язык их смешаются с конкордийскими для общего блага.

Для того чтобы реализовать новые идеи, Пико и устремился в сторону Каприи, которая граничила с таинственным племенем зелёных муравьёв. С ними тоже пора было договариваться.


25. Каприя. Continuatio 1

Стрекоза увяз в хозяйственных делах. Прежде чем отправиться выручать Оми, сначала необходимо было спасти Каприю. Вместе с Белым Дьяволом он осматривал заросли монстеры, захватившие северо-западную часть его владений и подошедшие непосредственно к стремительным перекатам реки, где ещё продолжали работать редкие старатели.

; Поначалу монстеру пытались отогнать огнём, ; рассказывал Белый Дьявол, ; но это оказалось малорезультативным занятием. Листья её настолько пропитаны влагой, что не позволяют огню распространяться. Потом нашли единственно возможный способ. Трудоёмкий, но эффективный. Монстера вырубалась топорами, а сочащиеся места срубов засыпались морской солью – тогда растения засыхали. Новые корневые побеги были намного слабее, с ними поступали так же до полного уничтожения. Вокруг Каприи со временем установился соляной пояс, через который монстера пройти уже не могла. Однако Вермикула, получив власть, отнёсся легкомысленно к борьбе с молодой порослью опасных растений: соль перестали завозить, и обильные дожди скоро разрушили соляной пояс. Монстера прорвалась к городу сначала безобидными ростками, а когда завоевала пригородные пашни, крестьяне начали покидать деревни. После того как Вермикула понял, что Каприю неминуемо ждёт запустение и гибель, он решил сбежать в Де-Мигру. Я не совсем понимаю, как Лоренцо удалось уговорить тебя стать правителем Каприи. Дело это, прямо сказать, безнадёжное и смертельно опасное.

; Вермикула хотел занять место Лоренцо, ; сказал Стрекоза, ; и теперь сидит в гостинице для почётных гостей.
; В гостинице?

; Да, так Лоренцо в шутку называет тюрьму в Де-Мигре.
Старик расхохотался.

; Неплохо придумано!
; Мне нужен был небольшой отряд для спасения моей невесты, похищенной зелёными муравьями. Только и всего. И Лоренцо предложил набрать его здесь.

; Глупая затея, в Каприи нет воинов.
; Я поначалу тоже так решил, но в храме нашёл серых монахов, которые готовы восстановить армию.

; Орден серых крыс? Это мальчишки.
; Мальчишки в бою быстро мужают.

Белый Дьявол резко повернулся к Стрекозе.
; Я не хотел тебе признаваться. Знаешь, почему я собираюсь покинуть Каприю. Не из-за монстеры, нет. С ней можно было бы как-то справиться. Я боюсь. Но не зелёных муравьёв и не жёлтых пчёл. Я боюсь стрекоз.

Стрекоза удивился.
; Ты боишься меня?

; Нет, кроме тебя, существуют ещё стрекозы. Каждую ночь они спускаются к реке. Их тысячи. И это воины. Пальмула вооружается и в скором времени сметёт Каприю и пойдёт на Де-Мигру.

; Стрекозы? И ты уверен в своих подозрениях?
; Абсолютно.
; Покажешь мне этих воинов?
; Надо лишь дождаться ночи.


26. Каприя. Continuatio 2

А ночью Стрекоза понял, что Белый Дьявол был прав. Серые мальчишки Деррика не могли защитить Каприю от реальной угрозы, созревшей на западе. Он увидел тысячу воинов, спускавшихся к реке. Они были физически крепки. При свете заходящего солнца их тела казались золотистыми. Боевая жёлто-зелёная окраска кожи со сложной системой чёрных жилок выглядела устрашающе. Это были хищники. Или хищницы? Стрекоза не поверил глазам: натренированные мускулистые тела, заполняющие реку, принадлежали женщинам.

; Что же за чудовище могло превратить девушек, созданных для любви и ласки, для того, чтобы рожать и воспитывать детей, в грозную силу? Кто додумался сплотить их в воинственные отряды, несущие смерть и страдания? Кто бы ни был этот человек, он воплощение зла на Мадере.

; Поздно рассуждать об этом, ; сказал Белый Дьявол. ; Есть только два возможных сценария наших дальнейших действий: либо мы покидаем Каприю и уходим под защиту Конкордии, ибо ослабленную Де-Мигру сметут одним ударом, либо…

; Либо предлагаем военный союз хиулкам и защищаемся?
; Такой союз был бы выгоден. Но оборона нас не спасёт. Было бы правильнее разгромить полчища стрекоз здесь, на реке, во время их странного обряда. Пока они нас не ждут. Пока их вооружение оставлено на берегу. Они пришли на нашу землю, и мы имеем право так поступить с ними.

Стрекоза с удивлением посмотрел на Белого Дьявола.
; Кто ты, странный человек? Ты хочешь, чтобы мы перерезали голых женщин, мирно плещущихся в реке? Я не убийца и не способен на такое.

Белый Дьявол сплюнул.
; Тогда нам не о чем говорить. И знаешь что?
; Что?
; Так ты никогда не спасёшь свою невесту.
Старик развернулся и пошёл в город. Стрекоза заколебался.

; Постой! Давай хорошенько всё обдумаем.
; Некогда обдумывать, ; бросил Белый Дьявол, не оглядываясь. ; Пора уносить ноги. Это не женщины, это хищницы и убийцы.

; Если я дам тебе отряд, ты сделаешь это?
Белый Дьявол на миг обернулся и жёстким взглядом пронзил Стрекозу.
; Без содрогания, правитель.

Старик ушёл, и Стрекоза остался в сомненьях и раздумьях. Что, если послать Белого Дьявола с отрядами серых крыс разобраться с угрозой, исходящей от неожиданно появившихся воительниц, а самому отправиться на поиски Оми? Прав старик. Нельзя больше медлить. И так времени упущено достаточно много. Пока он рассуждает об этической стороне предстоящей бойни, Оми сейчас страдает в заточении и, вероятно, подвергается унижениям. Стрекоза сжал кулаки и проклял свою нерешительность. Завтра утром он возьмёт Деррика и самых преданных его юношей и отправится во вражье логово. Удачнее момента и не придумать. Белый Дьявол устроит заварушку, а он воспользуется возникшей паникой и наконец-то освободит Оми. Стрекоза не сомневался в успехе.


27. Каприя. Continuatio 3

Деррик внимательно выслушал план Стрекозы.
; Я знаю о проблеме, ; сказал он. ; Но после того как Пико увёл воинов, мы бессильны что-либо предпринять. Возможно, Белый Дьявол прав и надо воспользоваться моментом, пока враг безоружен. Нельзя терпеть наглое попрание наших законов и бесконечное нарушение границ.

; Отдай серых крыс Белому Дьяволу, Деррик, а мне нужен надёжный спутник, помоги мне вызволить Оми из плена.

; Я бы с удовольствием помог тебе, брат, но пойми, не могу оставить мальчишек, которые бесконечно преданы мне. В эти тяжёлые дни я должен быть вместе с ними.

Стрекоза задумался.
; Пойми и меня, Деррик, я не могу больше медлить. Неделя за неделей, месяц за месяцем – время бездарно уходит. Дай мне несколько храбрых монахов, владеющих ножами, и пожелай мне удачи. Я справлюсь.

Деррик обнял его.
; Удачи нам обоим, брат!

Уже через несколько часов Стрекоза с небольшим конным отрядом выехал за стены Каприи и удалился в направлении Пальмулы. Проводивший его Деррик ещё долго смотрел на дорогу и молил Эхну не оставлять его брата. Если кому-то из них и суждено погибнуть, то пусть это будет он. Так справедливее, поскольку Стрекозе нужно обязательно найти свою возлюбленную и продолжить род Сутяги, а что касается его самого, то он давно растерял всё, что любил и чем дорожил, недавно обретённый брат – единственное, что у него осталось.

 
28. Каприя. Continuatio 4

Деррик и Белый Дьявол в нетерпении ждали вечера, когда должны были появиться грозные лучницы. Мадера у пляжа расширялась и была неглубокой, её каприйцы пересекли вброд и затаились за ближайшими холмами. Отсюда было явственно видно, насколько опасно приблизилась монстера к городу. «Если бы основатель Каприи догадался расположить поселение по эту сторону реки, проблема оказалась бы не столь острой», – подумал Деррик. Но что сделано, то сделано, прошлого не воротишь и ошибок не исправишь. Предстояло жить в тех условиях, которые достались от прежних поколений каприйцев.

Блестящая в закатных лучах рябь на воде понемногу успокоилась: река готовилась ко сну и, словно нагая красавица, прикрывала себя одеялом опускающегося тумана. Деррик прислушался и не поверил своим ушам: со стороны мрачной монстеры, оттенявшей берег угрожающим тёмно-лиловым цветом, неслись тревожные звуки – нарастающий звенящий гул, словно монстера говорила с ними и не предвещала ничего хорошего. Звон был сначала неявственный, низкий, но постепенно становился всё выше и выше. Деррик потряс головой, чтобы избавиться от наваждения, и в этот момент появились всадницы. Хорошо экипированные, в полной боевой выкладке. С левой стороны коней свешивались странные небольшие луки, каких прежде Деррик не видел.

– Приготовились! – скомандовал Белый Дьявол.

Это вызвало раздражение у Деррика. Есть такие люди, которые любят командовать. Вот к чему сейчас было это «приготовились», будто мальчишки и сами не знают, что наступает время действовать?

Лучницы спешились и стали разоблачаться перед вечерним омовением. На страже осталось лишь несколько воительниц, остальные вошли в тёплую воду, прогретую дневным горячим солнцем.

– Ну что ж, по коням, серые крысы! – прокричал Белый Дьявол и махнул рукой. – Вперёд!

Отряды каприйцев ринулись с холма. Деррик обошёл Белого Дьявола и нёсся во весь опор в первых рядах. Воительницы их тут же заметили и стали выскакивать из воды, на ходу хватая короткие луки. «Не успеем», – подумал Деррик. И оказался прав: они не успели приблизиться, как лучницы уже начали выстраиваться в боевые цепи.

– Назад! – в ужасе закричал Деррик.
Он натянул поводья, сдерживая бег коня, и выпрямился в седле. В этот миг мчавшийся рядом Белый Дьявол взмахнул мечом и полоснул им справа налево по спине Деррика.

С соседнего холма показался многочисленный отряд стремительных жёлто-зелёных стрекоз во главе с Оми. Каприйцы смешались, заметив опасность и подлое предательство Белого Дьявола. Путь к отступлению был отрезан, бежать им было некуда. Через мгновение стрекозы обступили обескураженных юношей.

Белый Дьявол с довольной улыбкой вышел вперёд и заговорил, обращаясь к Оми.
– Я привёл их к тебе, первая воительница. Рассчитываю, что ты сдержишь слово и мне больше не придётся заботиться о безопасности для себя и моих друзей-старателей?

– Разумеется, я сдержу данное обещание, – сказала Оми. – Тебе больше никогда не придётся заботиться о безопасности.

Белый Дьявол ещё довольно улыбался, когда Оми ловким молниеносным движением выхватила притороченный к седлу лук. Стон тетивы взорвал густеющий воздух. Старик опрокинулся на спину, пытаясь руками вытащить стрелу, пробившую ему горло.

– Убейте их, – коротко приказала Оми, не глядя на юношей. ; Тем, кто вершит зло, воздастся тем же, и не заступится никто за них и не поможет им.
Через минуту с серыми крысами было покончено.


29. Кафе
– Не бойся, ты рассказывай, мне не будет обидно. Потому что я ему должен быть благодарен.
– За что?
– Как «за что»? Хотя бы за то, что освободил меня от тебя.

– А что? Разве я связывала тебя?
– Нет, но потом, после того, как удалось преодолеть тьму одиночества, вдруг проявился небывалый интерес к жизни.

– А-а-а, ну ладно.
– И мне нравилось, как я живу в последние годы.
– Пока я опять не появилась, да? – Зухра тихо заплакала.
– Пока ты опять не появилась. Можешь не реветь, я по-прежнему хорошо отношусь к тебе.
– Вспоминается всё, обидно…

– Конечно, обидно. Мне, думаешь, не было обидно?
– А тебе за что обидно? Он-то тут ни при чём.
– Ну и слава богу.
– Мы же расстались не из-за того, что он появился.

– Ты его защищаешь? Тогда из-за чего?
– Мы раньше расстались.
– Ну как бы ещё не совсем расстались, ты приходила. Вот если бы отрезала, и всё. А ты то подпустишь к себе, то отдалишься, то придёшь, то исчезнешь, и это очень долго длилось – не день и не месяц. Тяжело, когда по кусочкам рвут, лучше уж сразу.

– Я же приходила как друг.
– Ну, конечно, как друг… Не бывает друзей-женщин.
– Бывает!
– Да нет, не бывает.
– У меня даже сын говорит, можно же просто дружить. Я говорю, вот дядя Фарит снова ухаживает за мной.
– Я ухаживаю?
– Да.

– Мне не казалось, что ухаживаю. Просто сохранил хорошее отношение к тебе. 
– И Милена, старшая дочка, считает, что мы могли бы просто дружить.
– «Просто дружить» не бывает. Ты же женщина, а я мужчина.
– Почему?

– Я не знаю, почему ты женщина. Такой родилась.
– Я всегда считала, что можно просто дружить. С детства у меня это идёт – что с мальчишками можно просто дружить.

– В детстве можно. Первые десять лет, когда гормоны ещё не играют – да. А потом-то, как ни крути, всё к этому сводится – к отношению между полами. Я тебе честно скажу, мне жить не хотелось. Очень долго. Деньги, которые я взял в кредит, я их все пропил в течение недели. И думал – погуляю в последний раз и больше жить не буду…

– А дальше?
– А дальше началось возрождение потихоньку. Пришёл сын, дал мне денег. Оплатил за меня кредиты.
– И ты подумал: вот же есть дети? Подумал, нет?

– Да, но все равно потом года два-три какая-то тоска тянулась. Трудно объяснить, что это. Наверное, надо пережить такое, чтобы понять. Я долго жил с сознанием полной душевной опустошённости, и оно было невыносимым. Не выключал свет по ночам: вдруг ты увидишь, что окошко светится, подумаешь, что не сплю, и зайдёшь ко мне. Позже я искал какой-нибудь встряски, которая могла бы возвратить меня к жизни, пытался увлечься научной идеей или какой-нибудь женщиной…

– Например, Настей, да?
– Возможно. Я думал, пусть будет что угодно, даже самое нелепое, лишь бы выйти из состояния апатии, но каждый вечер я засыпал, понимая, что следующее утро будет таким же безнадёжным и просыпаться в общем-то бессмысленно.

– А потом?
– А потом вдруг осознал, как мне хорошо одному в этом мире, как это здорово.
– Когда никто не мешает, да? – Зухра силится улыбнуться.

– Да, и я стал жить по-другому, правда, бывало, срывался, то есть где-то вот ходишь-ходишь, может быть, полгода, потом раз – и какой-нибудь праздник в компании приятелей или ещё что-нибудь в таком роде. Думаешь, столько времени не пил… Что мне будет с пятидесяти грамм коньяку-то? А потом, сама понимаешь, бочками лезло. Но, слава богу, я взял на себя ответственность за свою судьбу. Я подумал, что много раз падал и много раз поднимался, а теперь больше не упаду. Хватит жить в придуманном кем-то мире, надо создавать собственный. В котором мне будет уютно.

– В котором тебе будет уютно, – повторила Зухра. – А мне? Мне там будет уютно?
– Честно?
– Если сможешь.
– Прости, Зухра. Мой ответ отрицательный.


30. Пальмула

Стрекоза с небольшим конным отрядом притаился в рощице у стен Пальмулы. Дорога к городу была оживлённой. Не зря пальмульцев прозвали муравьями: они сновали туда и сюда по каким-то им одним известным надобностям – строители везли в город брёвна и камни, селяне торопились сбыть на ярмарке продукты своего нелёгкого труда. Были военные с мечами и копьями, пешие и всадники. И не было ни одного праздного человека.

; Надо дождаться вечера, мы будем слишком заметны в этой толпе, ; сказал Красс, самый смышлёный из парней. ; Попробуем проскользнуть мимо стражи перед самым закрытием ворот.

И в этот момент Стрекоза осознал всю непродуманность предпринимаемых действий. На что он рассчитывал? Как он проберётся незамеченным в город, вооружённый копьём и ножами, да ещё и с мальчишками в странных серых балахонах? За кого он себя выдаст? Если его схватят, девяносто девять шансов из ста, что он разделит участь зелёного разведчика, зарезанного Зву Рабом.

; Проскользнуть? ; спросил он. ; Ты, наверное, думаешь, что я похож на обмылок, который невозможно удержать в руках? Или на скользкую селёдку? Ты ошибаешься, Красс. Мы войдём в город открыто, вызывая у горожан лишь любопытство, но не страхи и подозрения. Разыграем спектакль. Давайте прикинемся, что мы с вами ; посольство, направляющееся из Монстерии в Каприю, и попросим у горожан приюта для отдыха.

; А что это за страна такая, Монстерия? ; спросил Красс. ; Я о такой не слышал.

; И я не слышал, ; улыбнулся Стрекоза наивности Красса. ; Я только что её придумал. Это великая страна со столицей Торокой, находящейся в монстере. Побольше загадочности и мистики в ваших лицах и действиях, ребята. А для пущей убедительности нарубите веток монстеры и приторочьте к сёдлам. Запомните, у нас с вами важная духовная миссия. Мы стремимся к культурному обмену и надеемся на взаимопонимание. Как бы ты повёл себя, Красс, если бы такие люди обратились к тебе за помощью?

; Наверное, я бы стал содействовать им.
; Тогда так и поступим. Накиньте свои капюшоны, монахи, ; и по коням. Мы возьмём Пальмулу без шума и крови.
 

31. Пальмула. Continuatio 1
Стрекоза с воинами добрался до Пальмулы. Его действия были уверенны и голос твёрд, поэтому спутники полностью доверились командиру. Но на самом деле Стрекоза находился в полной растерянности, поскольку каких-либо внятных планов в голове его не было. Надо было набраться смелости и признаться самому себе, что надеяться найти в чужом городе девушку, похищенную много месяцев назад, не вызывая подозрений, глупо. Единственное, на что он рассчитывал, – пробраться под покровом ночи в дом какого-нибудь знатного пальмульца, застать его врасплох и любыми способами выведать всё, что ему известно о пленённой конкордийке.

Увы, Стрекоза и его товарищи не догадывались, что небольшой отряд каприйцев был разгромлен свирепыми лучницами и что спокойствие на дороге в Пальмулу было кажущимся. Город вот уже несколько часов находился на военном положении, поэтому явление монахов в серых капюшонах вызывало подозрение, а прикреплённые к сёдлам ветви монстеры, вопреки мнению Стрекозы, были расценены горожанами как подтверждение враждебных намерений. Чужаков немедленно окружили мрачные мечники и под усиленным конвоем доставили к консулу. Гарри был не в духе, полагая, что первая воительница опять совершила самоуправство, и собирался с докладом к королеве, поэтому с досадой принял весть о неожиданных «послах» и встретить их поручил Тому.

Том также ходил весь на нервах, однако не потерял способности рассуждать хладнокровно. Случайных совпадений не бывает, решил он. В день атаки на каприйцев вдруг появляется посольство из неведомой Тороки, да ещё и находящейся в монстере. Это весьма и весьма неправдоподобно. Вполне походит на действия коварного врага. Возможно, Том и ошибается, но лучше уж перестраховаться и принять предупредительные меры.

Том встретился с посланниками во дворце консула. Намётанным взглядом угадав старшего, он, как опытный политик, пригласил Стрекозу отобедать с ним наедине. Остальные чужаки были предоставлены военным. С ними особо не церемонились, но тем не менее накормили и дали возможность отдохнуть.

Том ещё не успел начать беседу, как в зал ворвался встревоженный начальник стражи.
; Монахи не те, за кого себя выдают, ; заявил он без всяких церемоний.
Стрекоза было напрягся, но быстро успокоился – будь что будет.

; Я подозревал, что здесь что-то нечисто, ; ответил Том.
; Они говорят на чистейшем конкордийском наречии, по всей видимости, это шпионы, – добавил начальник стражи.

Том обратился к Стрекозе.
; Что привело вас в Пальмулу? ; Том старался подбирать конкордийские слова.
; Все, кроме меня, действительно монахи, – ответил Стрекоза. – Кажется, я совершил ошибку, пытаясь скрыть истинную цель своего посещения Пальмулы.

Том молчал, внимательно разглядывая перстень на правой руке, будто он никогда его раньше не видел и теперь удивлялся, как украшение оказалось на пальце.

– Я конкордиец и правитель Каприи, – заявил Стрекоза. ; Семь месяцев тому назад зелёные похитили мою невесту, а сам я получил смертельный удар дубинкой. Меня чудом вернул к жизни лекарь-хиулк, и с тех пор я живу надеждой разыскать свою возлюбленную.

; Что ж, и эта версия кажется правдоподобной, – сказал Том. – Только есть одна неувязочка.

; Я говорю правду.
Том усмехнулся и кивнул начальнику стражи. Тот без слов уловил его желание, и через несколько минут в обеденном зале появился новый персонаж. Стрекоза сразу же узнал его и растерял всякую уверенность. Это был Вермикула.

– Вот настоящий правитель Каприи, – сказал Том. ; А кто ты?
; Так получилось, что правителем я стал совсем недавно. Вермикула был смещён по указанию магистра Лоренцо, ; попытался объяснить Стрекоза.

; Этот самозванец ; бродяга, которого я нанял на службу, ; вмешался Вермикула, ; а потом он подло предал меня. Было бы правильным повесить негодяя. И не медля!
; Вот ведь как всё оборачивается, ; сказал Том. ; Правда всегда выплывает наружу, как бы её ни старались скрыть.

; Правда, которая всплывает, ничего не стоит, ; разозлился Стрекоза. ; Верно лишь то, что я ищу свою Оми, и только ради неё проделал путь через Каприю, ради неё согласился стать правителем пришедшего в упадок города, ради неё собрал вокруг себя мальчишек-монахов.

Том насторожился.
; Я не ослышался? Ты сказал «Оми»? А как выглядела твоя возлюбленная?
; У неё длинная коса с вплетённой в неё крупной жемчужиной…
; Можешь не продолжать, ; остановил его Том и повернулся к начальнику стражи: ; Арестуйте этого лжеца и предайте казни как вражеского шпиона.

Стрекоза взглянул в глаза Тому. Они были холодны. Оправдываться не имело смысла. От Стрекозы не скрылось, как пальмулец отреагировал на имя девушки: возможно, ему что-то известно о её судьбе. Окружённый стражей, он посмотрел прямо в глаза Тому:
– Ты ведь знаешь, где Оми?
Том отвёл взгляд и ничего не ответил.


32. Пальмула. Continuatio 2

Стрекозу отвели не в тюрьму, как он предполагал, а в шестиугольный пальмульский храм. У него отобрали оружие и заперли в прохладном помещении, в котором после мадерской жары было даже комфортно. Маленькое узкое окошко выходило в соседнюю каменную комнату. В него Стрекоза видел, что вместо грозной стражи охраняла его миловидная девушка с желтоватыми оттенками лица. Она была приветлива, хотя и отвергала всякие попытки Стрекозы заговорить с ней. Лишь в определённые часы подавала ему в окошко питьё и пищу.

Немедленной казни не последовало, не случилось её и на следующий день. Казалось, что о нём забыли: никто не спешил расправляться с чужаком. Однажды, улучив удобную минуту, Стрекоза обратился к юной тюремщице:

; Я ищу в Пальмуле мою невесту, её похитили зелёные воины. Не слышала ли ты что-нибудь о девушке с длинной косой по имени Оми?

Девушка вздрогнула. В этот момент Стрекоза почувствовал, что тюремщица, как и Том, что-то знает, но по какой-то причине скрывает правду.

; Меня зовут Тая, ; девушка впервые заговорила со Стрекозой. ; Мне ничего не известно о пленной.
; У неё в косу вплетена крупная жемчужина, ; продолжил с надеждой Стрекоза, и ему показалось, что девушка снова вздрогнула. ; Тая, скажи мне, что с ней? Если она погибла, обещаю, что не буду мстить вашему племени.

; Я не знаю, о ком ты говоришь, чужестранец, ; ответила Тая. ; У нас такой не было. Лучше расскажи мне о себе.

; О чём же мне рассказывать, Тая? Разве тебе интересно слушать о судьбе неудачника? Моим отцом был Сутяга, правитель Конкордии. Он погиб в походе от рук коварных хиулков, как и моя мать, служившая при нём простой лучницей. Но ещё до их гибели власть в Конкордии узурпировал кровавый Зву Раб, перебивший в столице людей, верных Сутяге. Моя невеста происходила из рода Фарадов, несправедливо обвинённых в предательстве. Родители Оми были коварно убиты, их имущество досталось Зву Рабу, а сама она спаслась только потому, что записалась в отряд лучниц, скрыв настоящее имя. На службе я и подружился с ней. Нам нравилось вместе ходить в дозоры, и там мы научились понимать друг друга. Общие интересы и общая судьба связали нас. Зву Раб всегда искал повода избавиться от меня, наследника Сутяги, и наконец его нашёл: после того как он спровоцировал вторжение зелёных и они пленили Оми, меня обвинили в трусости и предательстве и изгнали из города. Так случилось, что я отправился искать Оми в полном одиночестве и нашёл помощь у правителя Де-Мигры. Он помог мне найти отряд, готовый содействовать в спасении Оми, и вот теперь я здесь после позорно провалившегося плана и чувствую себя полным ничтожеством. 

; Какая странная история. Значит, ты любил Оми, Стрекоза?
Стрекоза вздрогнул.
; Откуда тебе известно моё имя? Никому из ваших я не назвал его.
Девушка растерялась и не смогла ничего ответить.

; Значит ли это, что она жива и рассказывала обо мне? Умоляю, скажи мне правду. Если мне суждено подвергнуться казни, я хотел бы знать, что с ней: если она погибла, мне незачем жить в этом мире, а если жива, то приму смерть спокойно, радуясь, что с ней всё хорошо.

; Не ищи её в Пальмуле, Стрекоза, её здесь нет. Но и счастливой смерти искать не нужно. Через пару часов консул утвердит у королевы твой приговор. Полагаю, тебе нужно бежать немедленно, до наступления темноты.

У Стрекозы появилась надежда на спасение.
; Может, ты знаешь, как это сделать?
; Если б ты был хоть чуточку внимателен, то заметил бы, что ни одна дверь в храме не запирается и никакой охраны не выставлено.

; Что за чудеса? ; Стрекоза был удивлён.
; Том погорячился, он не желает твоей смерти и даёт возможность спастись. Но будь с ним поосторожней: справедливость и неожиданное коварство легко уживаются в Томе.

; Что с моими товарищами?
; Они, в отличие от тебя, давно разбежались.
; И оставили меня?
; Называй это как хочешь, Стрекоза.
Стрекоза задумался и вышел в дверь, которая действительно оказалась незапертой.

; Тая, можно попросить тебя об одном одолжении.
; Не надо просить, ; сказала Тая. ; Я знаю, чего ты хочешь.

Она вышла из помещения и через минуту вернулась с ножом в руках. Протянула Стрекозе.
; Он, видимо, дорог тебе?
; Да, ; восхитился Стрекоза её прозорливости. ; Это подарок моего отца.


33. Каприя

Стрекоза поблагодарил девушку за доброту и поспешил удалиться из города. Никто его не останавливал. Если в момент прибытия он оказался в центре всеобщего внимания, то сейчас всё было совсем наоборот: никто не хотел замечать чужестранца, все были равнодушны к его судьбе.

За городом Стрекоза нашёл Красса.
; Где наши серые монахи? ; спросил он парня, глядевшего на него понуро.
; У реки, – ответил тот. ; Пойдём, ты ещё успеешь.
; Успею куда?

Но Красс ничего не ответил, а лишь развернулся и пошёл по дороге прочь от города. Стрекоза последовал за ним.

Ещё не дойдя до места, где он расстался с Дерриком, Стрекоза почувствовал, что случилось ужасное: над полем кружили хищные вороны, а серые монахи собирали трупы и складывали их в общие могилы.

Стрекоза разыскал тело Деррика, разрубленное тяжёлым острым мечом, лицо брата было неестественно бледным, черты искажены. Очень не хотелось верить, что это он. Впервые после стольких мытарств и испытаний чувство жалости подкатило настолько остро и ярко, что Стрекоза заплакал. Тихо. Уткнувшись лицом в поседевшие волосы Деррика. Судьбе было угодно, чтобы Стрекоза знал сводного брата совсем недолгое время, но это был последний родной человек на всей Мадере.

Слабость была недолгой. Когда Стрекоза поднялся, монахи вновь увидели в нём твёрдого, волевого командира.

; Нужно немедленно собрать войско, ; сказал он Крассу. ; Предайте воинов земле, а я поспешу в Каприю.


34. Каприя. Continuatio

«Легко сказать “соберу войско”, ; думал Стрекоза, приближаясь к городу. ; Но где взять воинов?»

Каково же было его удивление, когда, войдя в город, он обнаружил тысячу вооружённых людей. Это вернулись воины Пико. И сам полководец в нетерпении поджидал правителя.

Стрекоза сразу же узнал своего товарища по детским играм и бросился было к нему в объятия, но сдержался. Вмиг противоречивые чувства накатили в истерзанную душу и столкнулись в смертельной схватке – в такой, где не бывает ни победителей, ни побеждённых: воин, прославившийся под именем Пико, был сыном его злейшего врага – Зву Раба.

Молодые люди не виделись довольно долго – с тех пор, как Пико с Сутягой отправились в хиулкский поход. Пико сухо поведал о последнем сражении Сутяги и показал нож, который достался ему в память об отважном полководце. В ответ Стрекоза вытащил свой, точно такой же.

; Сутяга изготовил три таких клинка, ; сказал он. ; Два у нас, а третий мне померещился в руках неизвестного лекаря, спасшего меня от смерти.

– Так что теперь между нами? – спросил Пико. – Яд родовой вражды отравляет наши сердца. Я честно сражался бок о бок с твоим отцом, но, увы, не сумел уберечь его от гибели. Сможешь ли ты простить меня?

– Мне не в чем винить тебя, – ответил Стрекоза. – Давай поклянёмся памятью павших воинов, именами Оми и Деррика в том, что пока при нас ножи Сутяги, мы будем биться вместе за нашу землю.

Друзья обнялись, и их объятие не было обычным знаком братания суровых воинов: Стрекоза чувствовал, как к нему начинают возвращаться чистые, немного наивные юношеские порывы и искренняя вера в людей.


35. Пальмула
В полевом шестигранном шатре Оми принимала Стива. Изобретатель приготовил ей сюрприз. Он разработал новые стрелы, которые в полёте звенели как стрекозы. Испытания прошли успешно, и Оми была довольна.

; Стив, в ближайшие дни нам понадобится много стрел, и пусть они будут трёх видов: лёгкие и беззвучные ; для тихой охоты на близкого врага; дальние, звенящие как стрекозы, ; тревожащие противника и наводящие смятение; и тяжёлые, воющие как ведьмы, ; устрашающие и дробящие камни.

Том, присутствовавший при разговоре, с усмешкой спросил:
; Как обычно, они нужны тебе завтра?
; День нам понадобится для разведки. Значит, мы выступаем послезавтра. К этому времени стрекозы должны быть снаряжены.
Стив восхищённо взглянул на Оми: ему нравился серьёзный подход к делу.


36. Каприя

Через день конница Оми двинулась на Каприю. Их заметили со стены. Честно говоря, не заметить было невозможно, поскольку лучницы не скрывались, а растянулись в длинные цепи и заняли собой весь горизонт, охваченный розовато-золотым сиянием.

Стрекоза и Пико стали спешно готовиться к битве.
; Надо сдержать их натиск в поле, ; сказал Стрекоза. ; Нам придётся разделиться. Ты останешься оборонять город, а мы с Крассом постараемся остановить их продвижение.

; Сдержать ты их сможешь только внушительной силой, ; ответил Пико. ; Оставь мне небольшой отряд, а сам выступай с армией. Возможно, зелёные думают, что город беззащитен, покажи им воинов, пусть поймут, насколько они заблуждаются. Это охладит их пыл. За работу, Стрекоза!

; За работу, Пико!
Стрекоза с Крассом вывели армию навстречу приближающемуся войску противника и успели занять выгодные позиции на холме.

Лучницы подступили ближе, и теперь каприйцы с удивлением рассматривали их странную зелёно-золотистую окраску.
; Кого-то они мне напоминают, ; тихо проронил Стрекоза, но Красс услышал его.

; Они словно издеваются над тобой и вырядились в стрекоз. Женщины! Чему тут удивляться?! ; Красс засмеялся.
; Меньше всего мне бы хотелось воевать с женщинами, ; ответил Стрекоза.

И, словно в насмешку над его словами, за всадницами показались отряды суровых копьеносцев и мечников.

; Видно, Пальмула до сих пор живёт в веке матриархата, ; промолвил Стрекоза. – Давай попробуем переговорить с женщинами.

Оставив Красса с армией на холме, он взял с собой несколько воинов и, пришпорив коня, смело поскакал навстречу грозным воительницам.

Однако его не стали дожидаться. Даже сквозь топот копыт он расслышал зловещий звон и невольно остановил коня. То, что он увидел, было чудовищным: тысячи стрел взвились высоко в небо и, пролетев над ним и его отрядом, накрыли холм, где находился Красс, чёрным дождём.

Стрекоза поздно понял ошибку. Небольшая возвышенность не давала преимуществ и не спасала от стрел. Нужно было стремительно сблизиться с врагом и вынудить его вступить в ближний бой, не позволяя безнаказанно расстреливать армию на расстоянии. Видимо, понял это и Красс, устремившийся было вслед за Стрекозой. Однако большая часть армии, вмиг ставшая неуправляемой, бросилась беспорядочно отступать к Каприи.

Красс не успел на подмогу. Стрекоза с ужасом наблюдал, как его воины десятками валились на землю, встреченные стрекотом стрел. Было ясно, что Красс погиб и помочь ему невозможно. Единственный путь к спасению Стрекоза увидел в устрашающей монстере на другом берегу реки и приказал своим каприйцам перейти реку вброд и схорониться в лесу. Сам же приготовился к худшему, слабо надеясь хотя бы на время попридержать неистовых воительниц. Он пустил было коня навстречу несущимся к нему всадницам, чтобы столкнуться с ними в стремительном поединке, но конь был ранен стрелой и споткнулся, а он, перелетев через его голову, очутился на земле. А когда вскочил на ноги, предпринимать что-либо оказалось поздно. Из оружия при нём оставался только нож. Он крепко сжал его рукоять и застыл в ожидании неминуемой смерти.

Тем временем всадницы выехали на речной пляж и наблюдали за убегавшими от них воинами, ожидая команды предводительницы. Но та, видимо, решила, что в монстере врагов ждёт неминуемая гибель, поэтому не стоит преследовать их.

; Что делать с пленным, первая воительница? ; спросили её, указывая на Стрекозу.
; Нам не нужны пленные.
; Убить его?

Оми, охваченная пожаром битвы, оглянулась на беспомощного воина и только усмехнулась, увидев его, вооружённого одним лишь ножом, но всё ещё готового к схватке. Таким же бесстрашным был её погибший возлюбленный. Она закрыла глаза, вызывая из памяти его образ.

; Храбрецы достойны уважения, ; ответила Оми. ; Пусть убирается за своими воинами в монстеру, и если сумеет выжить, то, значит, такова воля Неферы.

Стрекоза мало что понял из речи пальмульской воительницы, но сильно удивился, услышав в устах чужестранки имя конкордийской богини, да и голос всадницы показался ему до боли знакомым. Он присмотрелся к начальствующей воительнице, из-под шлема которой свисала толстая коса, и увидел, как сверкнула в ней крупная жемчужина.

; Оми! ; закричал он в волнении.
Но Оми не услышала его. А всадницы, наезжая на Стрекозу крупами лошадей, заставили его отступить в воду. Стрекоза тогда понял, что его отпускают. На середине реки он обернулся и взглянул на удаляющихся всадниц.

; Оми… ; прошептал одними губами. ; Или ты померещилась мне от страха, или явилась с того света, чтобы спасти меня.


37. Каприя. Continuatio

Каприя лежала перед пальмульцами как на ладони.
– Вы видите город? – спросила Оми лучниц.
Вопрос был риторический, ответа не требовавший, и девушки нетерпеливо ожидали приказа.
– Возьмите его, теперь он ваш!

Лучницы устремились в атаку.
Тысячи воющих стрел обрушились на Каприю, неся страх и панику, и полчище золотистых стрекоз устремилось на горожан, и не было никому спасения. Напрасно каприйцы молили о пощаде, взывая к чувствам женщин. Всё было напрасно. Стрекозы не ведали эмоций и не знали сострадания. Они исполняли волю первой воительницы, и слово её было решающим, если речь шла о казни и милости.

Оми продвигалась по улицам среди избиваемых каприйцев ; среди стонов, слёз и проклятий. Ничто не трогало её сердца. Увидев раскрытые двери храма, вошла в здание. Образ Святой Неферы встретил её. Оми с детства слышала легенду о том, как богиня потеряла детей по злой воле великих конструкторов, как всемогущий Эхна оказался беспомощен и не сумел спасти их, как Нефера покинула мир вслед за детьми. Когда-то эта история потрясла её юное сердце. Она никак не могла понять, почему и боги бывают слабыми и беспомощными, словно маленькие дети. Уж она бы точно могла найти в себе мужество, для того чтобы спасти Неферу, её сына и дочь.

Храм был пуст. И только в глубине его стояла художница и, не обращая внимания на первую воительницу и вошедших вслед за нею лучниц, продолжала расписывать холст, натянутый у противоположной стены. Оми вздрогнула: с холста на неё смотрели до боли знакомые глаза Стрекозы – её погибшего жениха.

; Кто ты? ; коротко бросила она художнице, не отводя взгляда с картины.
Незнакомка была полностью погружена в работу и не торопилась с ответом. Наконец она оставила кисть и обернулась. Лучницы натянули тугие луки и приготовились стрелять, ожидая знака предводительницы.

; Я Рената из Де-Мигры, ; ответила Рената. ; Я работаю здесь по приглашению моего друга. А кто ты, женщина? По какому праву врываешься в храм с оружием и прерываешь мою работу?

Оми задумалась, с тоскою вспомнив давно забытые встречи со Стрекозой. Какое это было счастливое время! Она засмотрелась на изысканно простое изображение юноши и вдруг вздрогнула: тот храбрец у реки и этот портрет… Одно лицо! От неожиданности она отшатнулась, но тут же быстро взяла себя в руки. «Не может такого быть, ; подумала Оми. ; Не надо принимать желаемое за действительное». Отважная воительница неожиданно смутилась, встретив возмущённый взгляд художницы, смотревшей сверху вниз на невысокую Оми.

; По сравнению с тобой я никто, ; ответила она, восхищённая искусством Ренаты, и обратилась к лучницам: ; Не сметь прикасаться к художнице. Здесь будет храм Неферы, наш с вами храм.

Воительницы послушно покинули помещение, вслед за ними последовала и Оми. У выхода она обернулась.

; А как зовут твоего друга, пригласившего тебя расписывать храм?
; Его зовут Стрекоза.

Оми побледнела, ей показалось, что она вмиг постарела, будто что-то тяжкое навалилось на её плечи так, что она ссутулилась. Так, значит, ей ничего не померещилось, и тот человек, ушедший на смерть в монстеру, ; не кто иной, как её чудом уцелевший жених? Святая Нефера, возможно ли такое?!
Когда Оми вышла, Рената отёрла проступивший от волнения пот со лба и сказала тихо:
; Можешь выходить, они ушли.

Из-за холста показался бледный Пико.
; Они не тронули тебя? ; Он с трудом приходил в себя.
; Как видишь, искусство способно творить чудеса. Тебе опасно здесь оставаться. Беги в Де-Мигру, предупреди Лоренцо. Если он ещё жив и способен держать оружие, пусть готовит город к обороне.

; Пойдём вместе, Рената, здесь оставаться опасно.
; Я должна дописать картину, Пико, ведь она спасла тебя. Художник не может молчать, когда свистят стрелы.


38. Кафе

– А я ещё сейчас вспомнила: мои дети написали письмо Деду Морозу, попросили, чтобы у них появился папа.
– Ух ты!
– И он именно в Новый год появился, как волшебник с мешком подарков.

– Это когда ты не открыла мне дверь и оставила на морозе?
– Нет, тогда ещё не было никаких писем.
– А зачем ты пришла ко мне потом? Было мучительно больно рвать по частям своё сердце.
– Наверное, я металась и не могла найти себе места.

– А ты пришла, включила караоке и запела что-то тоскливое и страдальческое. Честно сказать, было неприятно, я же понимал, что ты страдаешь по своему Серёже.

– Я пела для того, чтобы петь.
– Неправда.
– Кстати, давно не пела. Сейчас, когда я пою, сын с дочкой закрывают мне рот: «Мама, не пой. Ты не умеешь».

– Но если вы задумали разойтись, зачем ты тогда ещё одного ребёнка сделала?
– Я не делала. Моя мама тогда настаивала на замужестве, мол, у вас дети, тру-ля-ля... Я и говорю ему, давай никах прочитаем. Почитали никах, ну а потом получилось так, что залетела ещё раз. Он настаивал на аборте, а я не могу на аборт...

– Наверное, ты права.
– Потому что для меня это жутко. Ну и тут появилась Ленка. Он же втихаря с Ритой общался, а потом я поняла, что есть ещё и Ленка. У Ленки тоже сын, примерно как мой.

– Ты читала их переписку?
– Да, я читала переписку.
– Страдала!
– Страдала, устраивала ему истерики. Рита тоже устраивала ему истерики. И он, значит, эту Риту умасливает: «Да ладно, мне надо было на тебе жениться, тра-ля-ля…» Перестал домой приходить. Допоздна сидит на работе.

– А вы же в разных домах жили?
– Нет, потом мы вместе стали жить. Нынешнюю квартиру купили, старую сдали… И вот, про Риту. А там что? Она по скайпу ему покажет свои прелести, мастурбирует…

– Прости меня, люди мастурбируют, конечно, но как-то скрытно. Что за глупости!
– Короче, он ей купил игрушку – и она с игрушкой играет перед ним. А он записывал по скайпу это всё. Я и увидела, когда рылась у него в компьютере.

– И ты отправила ей, естественно.
– Нет, я ей сказала, если ты там не прекратишь, мол, я твоим родителям покажу… Начала её немножко шантажировать. Я не от своего имени это делала, но она все равно догадалась и начала его против меня ещё больше настраивать.

– И как ты ему отомстила? Ты изменила ему?
– Нет, зачем? Ещё не хватало проблем – мужиков заводить.
– Не изменила?
– Нет, конечно.
– Не может быть!
– А в чём прикол измены?
– Не знаю. Но ты же не переставала искать женихов. Ты мне сама рассказывала про тамбовского друга.

– А-а-а, точно, слушай, забыла совсем про него. Короче, тамбовский друг, с которым ты познакомился «ВКонтакте», я про него совсем забыла.
– Я с ним не знакомился.

– Ты «ВКонтакте» с ним переписывался.
– Но я же не от своего имени переписывался… Я от твоего имени переписывался. По твоей, кстати, просьбе.

– Ну да. Он нашёл меня на каком-то сайте знакомств, где я была сто лет назад, ещё давно-давно. Я туда больше не заглядывала. Никто ему не отвечал. Тогда он нашёл меня в «Одноклассниках». А я поняла, что мой Серёга гуляет, и не стала тамбовцу от ворот поворот давать. Думаю, ну ладно, пусть будет на всякий случай.

– Но он же приехал?
– Приехал. Он был готов меня взять замуж беременную, с ребёнком.
– Это же извращенец!
– Сказал, что влюбился в фотографию.
– Больной человек…
– Мы с ним долго переписывались…

– Знаешь, это всё объяснимо. Когда человек долго думает о ком-либо, например, о тебе…
– Он начинает в это верить, да?

– У него в мозгу устанавливаются связи между определёнными нейронами. Это биология. Он не только начинает верить в придуманное – жить больше не может без предмета своих воздыханий. Был в советское время даже фильм такой – «Влюблён по собственному желанию» с Олегом Янковским. Но, к сожалению, влюблённость эта ненадолго. Связи потом разрушаются.

– Он приезжал, мы гуляли в парке.
– И что, ты с ним не переспала?
– Нет, конечно.
– Почему он тогда так далеко ехал? Ухаживал, наверное, красиво, на руках носил?

– Нет, не носил. Он мне потом написал: хотел поднять, но не решился. Мне он не понравился знаешь чем? Тем, что сразу начал говорить о своих болячках. Что-то где-то у него не так со здоровьем, нога побаливает. На первом свидании об этом не говорят, мне кажется.

– Это был очень плохой вариант для тебя.
– Потом он захотел мне что-нибудь подарить из ювелирки. Я говорю: нет, спасибо. Знаю ведь, если подарит, будет надеяться на продолжение отношений. Потом мы снова долго переписывались. И я ему рассказала, что у меня тут Серёга гуляет. Он снова приехал. Приехал в день рождения моих детей, и мы вместе ходили в парк. Потом нужно было столы собирать – я как раз заказала столы в «Уфа-маме». Он помог нам собрать столы. Купили в магазине дрель, отвёртку – он сам купил, я же не разбираюсь в этом. Пошёл, всё купил, всё собрал. Тут сестрёнка Айгулька пришла. А нас на день рождения пригласили наши иранские друзья – Теебе и Данил. Данил – это аспирант Серёжин. Приехал из Ирана вместе с женой. Мы пошли к ним, а Серёга с Айгулькой собирали столы. Ну всё, он на следующий день уехал, мы дальше переписывались. Он потом написал, мол, хотел тебя забрать, но подумал, посмотрел, как ты…

– Такой не заберёт…
– …как ты гнёздышко вьёшь. Мы как раз купили квартиру, нужно было гардины повесить, он повесил. Короче, сделал мне всё по хозяйству и уехал.
– Может быть, ты просто используешь мужиков?

– Может быть.
– Удобно же. Всё собрал – уехал.
– А как я тебя использовала?
– Не знаю, наверное, что-то нужно было.
– Наверное...

– Я тебя не любил сначала, а ты меня покорила чем-то. Искренностью, наверное. Я долго к тебе не мог привыкнуть. Ну а потом – да, это была тоска.
– Ты мне понравился, если вспоминать то время. Там не было тоже такой большой любви. Мне было интересно больше, по приколу.
– Наверное, и мне было интересно.
– Поигрались…

– Да нет. Зачем ты так? Это неправильное слово – «поигрались». Я тебе благодарен… Это моя жизнь, и то, что ты была со мной какое-то время, вовсе не плохо.

– А в моей жизни вообще таких отношений не было. Никогда… – Зухра тихо плачет.
– Только не плачь. Прости меня, пожалуйста. Что-то не очень история получилась, если честно. Может, тебя утешит то, что ты дала мне жизнь. Ты как мама. 

– Ты будешь моим пятым ребёнком. Просто я всегда была такая правильная вся. И вдруг раз – и стала неправильная.
– В чём ты неправильная? Я тебя уважаю. Думаю, что ты сильная женщина. Дети могут тобой гордиться.


39. Кафе. Continuatio
– …А эта Ленка была у Серёжи под боком. После того как Ритка покажет ему свои прелести, та раз – и расставляет ноги. Ей нужна была докторская, Ленке – вот она его в постель и затаскивала.

– Поражаюсь этому. Неужели это так просто делается?
– Потом он начал ей гранты отваливать, пятое-десятое, потом начал якобы признаваться в любви. Раз он был в Анталии, что ли. Нет, где-то рядом с Италией или возле Греции. И он был один. Обычно он всё время ездил с кем-нибудь из девчонок. Риту брал с собой в основном. А тут получилось так, что он один остался на двенадцать дней. Ну, у него там и срывает башку. Он начал Ленке признаваться в любви, потому что от Ритки устал – та всё время ноет. Ритка его перенастроила против меня, поэтому он уже домой к нам и не рвался. Я тогда ребёнка ждала, беременной читала его переписку.

– Ты взламывала пароли?
– Нет, просто один раз установила шпионскую программу, пароль узнала, он его больше не менял. Он упрекал потом, что якобы некрасиво копаться в грязном белье.

– Ну, конечно, некрасиво. Детей наделал и некрасиво ему. Я вообще вот этого понять не могу.

– Ну а потом он начал уезжать с Ленкой. Сказал, что поехал в город Мирный, а сам улетел с ней в Таиланд и перестал возвращаться из командировок. Постоянно с Ленкой. Однажды пришёл с подбитым глазом. Видимо, Ленкин муж его побил.

– А она замужем была?
– Да, она замужем была. Потом она, наверное, выгнала мужа, я не знаю.
– Ну, хоть кто-то в глаз дал.

– А когда он купил квартиру для наших детей, она начала вопить: вот, меня там об пол кидали, туда-сюда, а ей квартиру, машину. Как раз мы и машину купили.

– Зато у тебя есть квартира, машина… Ты же хотела этого.
– Машина у меня была до этого, квартира тоже. Просто они немножко «подросли» – стали больше, как и моё семейство.

– Зухра, на самом деле я виноват перед тобой. Я знаю в чём. Но трудно сознаться в этом. Я был слаб и нерешителен и долго не мог придумать, как устроить нашу совместную жизнь. Потому что у меня куча детей и у тебя куча детей. Содержать всех я был не способен. Виню себя, но что теперь делать. Поздно. Это меня всегда мучило.

– Поэтому ты и пил, да?
– Может быть, поэтому тоже. Сейчас я понимаю, как всё можно было сделать, но поздно. Зато я научился жить по-другому благодаря тебе. Абсолютно по-другому. Обрёл наконец покой, досуг и независимость.

– Начинаешь думать если бы да кабы?
– Нет, я не сожалею сейчас ни о чём. Зачем жалеть о том, чего нет? Я сам создаю свой мир. Я же сочинитель и могу сочинить что угодно.
– А я не могу.

– Хочешь, я сочиню тебе сказку? Вот из этой истории. Она сейчас дурацкая и не нравится мне. Вообще не нравится. Я распереживался, давление поднялось. Но, может быть, из этой истории удастся сделать сказку. Хорошую. Такую, как про Стрекозу и Оми.

Зухра снова тихо плачет и смахивает слезу со щеки.
– Хорошо, что я не накрасилась…
– Да, тем более что я крашеных не очень люблю.

– Вспомнила об этом, когда вышли из дома, что забыла накраситься. Ты научил меня не краситься. Раньше такого не было. Раньше я не могла выйти из дома, не накрасившись, без маникюра, без причёски. Сейчас я себя ругаю за то, что так хожу.

– Ругай-ругай, ты же женщина.
– Просто дети на меня смотрят, потом они тоже будут так ходить – не накрасившись.

– Ты слишком много на себя берёшь. Думай о себе немножко, ты вообще вся сломалась на детях. Если хочешь, я тебе буду просто другом. Так не бывает, конечно. Но если хочешь, я буду просто другом. Зови, когда хорошо и когда плохо.

– Другом семьи?
– Нет, я буду только твоим другом, у тебя слишком большая семья. Я не знаю, что со мной случилось, но…
– Но нам пора ехать, друг. Спасибо, что дал мне выплакаться.








Часть 3. «Никому не нужно долгого счастья»






Счастье как солнце. Солнечные проблески радуют и манят в ненастную погоду, а когда солнца много, оно иссушает сердце.






1. Монстера

Стрекоза устремился в глубину тропического леса, яростно пробираясь сквозь плотные заросли монстеры. Он не думал, куда направляется, и не боялся заблудиться. У него было лишь одно желание ; оказаться как можно дальше от мира, в котором претерпел столько страданий и разочарований. Он больше не испытывал страха перед неведомой чащей и не обращал внимания на сочные ядовитые листья, которые хлестали его по лицу. «Тот, кто уже умер, не должен бояться смертельного яда», ; подумал он. Хотя почему это «умер»? Он проанализировал своё нынешнее положение. Если разобраться, есть два варианта: или смириться под действием обстоятельств, которые оказались сильнее его, или попытаться жить. Первое намного проще, но второе интереснее. «Жить… ; произнёс он и ощутил, что листья монстеры больше не противятся его ходу и не бьют по лицу, а будто обнимают за плечи, радуясь встрече, сочувствуя горестным мыслям и сопереживая.

Неожиданно в очень короткое время Стрекоза потерял всё, чем дорожил: родителей, любимую девушку, обретённого брата и друзей, наконец, родину. Он жил лишь надеждой вызволить Оми из плена. Вместе с ней он мог бы устроить тихую, спокойную жизнь на берегу Мадеры и посвятить себя воспитанию детей. Он отдавал себе отчёт, что настолько был сосредоточен на этой мысли, что ни о чём другом не мог и думать. Не случайно даже чужестранка-воительница на миг показалась Стрекозе его возлюбленной.

Стрекоза признался наконец себе, что искать Оми больше не имеет смысла. Даже если она жива, он все равно потерял её. Нужно набраться мужества и начать новую жизнь. Может быть, в одиночестве. Может быть, даже в монстере. Почему бы и нет? Если, конечно, удастся выжить в этом гибельном мире…

А почему «если»? Ведь прошло уже несколько часов, как он находится в ужасном месте, которым его пугали с детства, и с ним до сих пор ничего страшного не приключилось. Деревья встречали его довольно миролюбиво, склоняли к нему зелёные ветви и, казалось, читали его мысли… И что это? Они звенели! Стрекоза прислушался: звуки, издаваемые ими, не были шумом листвы, это был гул, исходящий из множества огромных стволов лесных монстров, ; гул одобрения его мыслей. Стрекозе показалось, что монстера разговаривает с ним, она признала его своим.

Он шёл по зелёному скользкому мху среди древних деревьев с резными лопастями листьев, с которых спиралями свешивались красные лианы. Туман, поднимавшийся с земли, смешивался с полумраком и придавал лесу абсолютно мистический вид.

Наконец совершенно выбившийся из сил Стрекоза выбрался на поляну, освещённую солнцем, и рухнул в высокую траву, решив передохнуть и собраться с мыслями. Его терзало чувство голода, но усталость оказалась сильнее, он закрыл глаза и моментально забылся в глубоком сне.


2. Станция

– За что его так? – спросил разноглазый у старшего.
– Увы, он безнадёжен – физически не способен изменять мозг, чтобы достигать лучших результатов. Его мышление ограничено устаревшими защитными механизмами, – ответил тот.

– А если их снять?
– Тогда он сойдёт с ума.

– Жаль, – разноглазый опечалился, помигивая зрачками – зелёным и чёрным. – Ребята посмеивались над Эхной, но он был чем-то вроде доброго талисмана на станции. Наивным в своём глубоком консерватизме и оттого страдающим. Нам будет не хватать его. Было бы гуманней отправить бедолагу в им же созданный мир. Вполне возможно, он бы обрёл в нём утерянных детей.

– Мозг Эхны настолько изношен, что уже не способен обрабатывать новые идеи, – возразил вихрастый. – Самые безобидные мнения или факты, которые мы способны интерпретировать, он воспринимает исключительно как угрозу.

– История со стрекозой – яркое тому подтверждение, – добавил старший. – Подумать только, он отказал насекомым в зимних перелётах!
– Какая гнусность! – скривился вихрастый.

– Более чем. Сложившаяся система убеждений Эхны отвергала любой новый опыт, который не вписывался в нее. Конструктор, который не чувствует в себе силы и уверенности, не может быть великим, – заключил старший.
Разноглазый задумался и промолчал.


3. Монстера

Каменная лестница, ведущая в склеп под землёй, была сырой и скользкой, Стрекоза насчитал пятьдесят семь ступенек, прежде чем очутился перед дверью, обитой тусклым металлом. Отодвинув запор, он потянул её на себя за массивную ручку: тяжёлая дверь медленно открылась. Внутри было темно, прохладно и необыкновенно сухо. Сухость заключалась и в самом воздухе, заполнявшем просторное помещение с высокими сводами. Мгновенно пересохло во рту, и захотелось пить.

В центре склепа на возвышении размещался саркофаг, освещённый таинственным внутренним сиянием. Стрекоза подошёл. Он знал, кто покоится в саркофаге. Это была девушка, в косе которой блестела крупная жемчужина.

; Оми, ; позвал Стрекоза, ; наконец-то я нашёл тебя. Почему ты не дождалась меня?
Оми открыла глаза, и он заметил, насколько она бледна. Её тело в простом одеянии конкордийской лучницы казалось прозрачным и лёгким и будто парило над смертным ложем.

; Ты слишком долго шёл ко мне, любимый, ; сказала Оми. ; Прости, девушки не могут столько ждать. Слишком поздно, чтобы менять что-либо, к тому же ничего не изменится в мире, пока не изменишься сам. Зачем я тебе? Может, ты связывал со мной своё будущее счастье? Если это действительно так, то я не нужна тебе. Отпусти меня, Стрекоза, и найди счастье в себе самом. Тебе суждено вести за собой людей, а они верят только тем, кто умеет быть счастливым.

; А как же ты, Оми? Я не искал счастья для себя одного, а стремился к нашему общему счастью. Я часто спрашиваю себя: «Что тобой движет и что влечёт тебя сквозь чащу монстеры?» – и понимаю, что есть только одно объяснение: это любовь.

; Можно ли называть любовью чувство, которое не несёт в себе счастье? Никто не сможет осчастливить другого человека, пока сам несчастен. Запомни, счастье не приходит по чьей-то доброй воле и не зависит от желания друзей или близких. Счастье ; твой собственный выбор. Ты можешь обрести его только в самом себе. И лишь потом оно будет нести свет и тепло другим людям. Как планеты вращаются вокруг солнца, так и люди объединяются вокруг человека, излучающего энергию счастливой жизни.

Оми приподнялась, обвила лёгкими руками шею Стрекозы и крепко поцеловала его в губы.

4. Трасса

– Приснилось мне, что мы поехали к твоей подруге в какой-то далёкий посёлок. Цели поездки не помню. Видимо, она не столь важна. Приезжаем, значит, а там дом деревенский, бревенчатый. Заходим – пропасть народу набита в двух тесных комнатах. Ты почему-то немедленно улеглась на кровати, а я уселся на большой лежанке напротив. С дороги хочется пить, и хозяйка дома, то бишь твоя подружка, подносит мне стакан воды.

И тут злая болезнь на меня напала: я было приподнялся, но голова закружилась, ноги перестали слушаться, и я повалился прямо на стол, который стоял рядом с лежанкой, выбил при этом из рук хозяйки стакан – вода разлилась по полу. Пытаюсь подняться, но не получается – падаю снова и снова. А подружка твоя сердится, мы вместе с ней пытаемся собрать осколки стакана, однако ничего путного из моих попыток не выходит. Тогда решаю сослаться на то, что болен, и присаживаюсь у кровати рядом с тобой, а тебе, смотрю, как-то неудобно из-за меня перед людьми, глаза – тревожные, хоть и сочувствующие.

В этот момент три девочки подходят ко мне и начинают наперебой рассказывать что-то весёлое, а одна, самая шустрая, залезла ко мне на колени. Я удивился. С чего это? Большая ведь совсем. А она навалилась на меня, и мы упали на пол. Смешно нам стало, смеёмся, глядя друг на друга. И вдруг смотрю, изо рта её пошла рвота, причём сильная, и рвота какая-то глинистая. Я держу девочку, не могу же оставить её и отойти, и не знаю, что делать. А никто как будто ничего не замечает.

Я в костюме был, и он уже местами запачкался, а глинистая рвота всё идёт у девочки изо рта, и мои руки в липкой, как тесто, грязи. И я снова начинаю валиться. Но теперь оказываюсь на кухне и в тесноте задеваю какого-то ребёнка, играющего там в свои детские игры, и мать его на меня сердится. «Что с ней?» – спрашиваю у женщины, показывая на девочку. «Не обращай внимания, у неё это бывает», – отвечает та. А я всё никак не могу избавиться от глины, налипшей к рукам, и понимаю, что нужно найти воду и отмыть руки. С трудом поднимаюсь.

Ты всё это видишь, смотришь на меня и плачешь. Спрашиваю у людей, где вода. Наконец один мужик говорит, что в доме нет воды, есть только в душевой. Нахожу душевую, но её успевает занять женщина и захлопывает дверь прямо передо мной. Снова спрашиваю у проходящей старухи: «Что случилось с несчастной девочкой? Почему её бесконечно рвёт?» «У неё лебединая, сынок», – отвечает она. И я понимаю, что «лебединая» – это такая болезнь.

Тогда иду на улицу искать кран. Из дома выходит молодой человек в очках и догоняет меня. «Здесь нет кранов, – говорит он. – Не уходи, сейчас сядем за стол и выпьем». «Нет, – говорю, – я не могу, у меня потом запой случится, я алкоголик». «Да не бойся, не случится», – успокаивает он, но я иду дальше. А на улице только-только прошёл сильный дождь. И кругом текут реки воды, а вода грязная, глинистая, как рвота. Пытаюсь стряхнуть налипшую глину, и она сваливается с рук большими кусками. Снова бреду куда-то, уходя дальше от дома, и неожиданно проваливаюсь в воду. Эх, брюки напрочь испорчены! А рядом люди – и справа, и слева – тоже, как я, идут в воде. Я всё отлепляю глину с рук и тем временем проваливаюсь уже по пояс – испорчен и пиджак. Пытаюсь выбраться из потока – и тут просыпаюсь. Замечаю, что руки мои действительно липкие и потные.
Что это было, Зухра? Что за дурной сон и что он значит?


5. Монстера

Стрекоза очнулся. И долго лежал в траве, глядя в небо и стараясь запомнить слова возлюбленной.

Был ли я когда-нибудь счастлив? ; спросил он сам себя. Несомненно, был. Когда-то в детстве мир ограничивался домом и любящими людьми. Живя под опекой родителей, разве можно быть несчастным? Но потом пространство расширилось. Сначала до пределов столицы, потом – страны, потом и до пределов всей Мадеры. А счастье, если оно измеряется в количественном отношении, уменьшалось по мере того, как расширялся мир вокруг Стрекозы. Чем больше он становился, тем больше приносил потерь и страданий: сначала Стрекоза лишился тепла родительского дома, потом любимой девушки, единственной его надежды, и был изгнан из родного города. Какое-то время находил новых друзей и сподвижников и вновь оставался без них, пока наконец не очутился в полном одиночестве среди страшной монстеры.

Стрекоза задумался над словами Оми, услышанными в склепе крепкого сна. Что-то здесь неверно, что-то не так, абсолютно неправильно. Если мир вокруг тебя постоянно расширяется, он может только увеличивать твои возможности, это верный путь к счастью. «Почему же я оказался на другой дороге – на тропе лишений. В чём была ошибка?» – размышлял он.

– Только в одном, ; ответил сам себе Стрекоза. ; Я постоянно стремился вернуться к старому крошечному миру, где было так уютно, где я чувствовал себя в безопасности, и поэтому инстинктивно сопротивлялся новому. Вместо того чтобы приобретать это новое, я цеплялся за прошлое, теряя его часть за частью. Таким образом, я выбрал путь потерь, а не путь приобретений.

Стрекоза остановил мысль и повторил её снова, чтобы навсегда запомнить: «Выбей слова эти в своём сознании: к счастью ведут не потери, а приобретения».

Означает ли это, что можно обойтись без потерь? Нет. Избежать их невозможно. И они могут сильно ранить сердце. Тем не менее потери естественны, они всегда будут, и если с этим нельзя смириться, то нужно хотя бы считаться. Потери болезненны, но, если замкнуться на них, они затянут в трясину несчастья. А несчастный человек, как остывшая звезда, больше не родит жизни.

Стрекоза пожалел, что родители, уходя в далёкий поход, не объяснили ему одной простой истины: в большом мире человек одинок, и этого не нужно пугаться. Одиночество, так же как и неизбежные потери, ; естественно. Одиночество – обычное состояние для человека. Именно поэтому его не следует избегать. Любое человеческое сообщество есть объединение случайное, искусственное, с большей или меньшей долей отречения от собственной индивидуальности ради достижения совместных целей ; выживания или гибели, созидания или разрушения, развлечения или страдания.

Люди, подсознательно ощущая неизбежность изменений и потерь, всё же желают иметь в основе мира нечто незыблемое, непоколебимое, стабильное. И таким хотят видеть бога. Разве сам Стрекоза не кричал недавно, обращаясь к небу: «Отец, почему ты оставил меня?» С какого такого перепуга мы отказываем Эхне в праве уйти? Он создал нас и взрастил и больше нам ничего не должен. Это мы его вечные должники и обязаны заботиться о его наследстве приумножая, а не растрачивая его. Скажи создателю спасибо и не будь вечным нахлебником: найди в себе силы жить счастливо и не забудь поделиться счастьем с друзьями.

Стрекоза удивился, насколько простыми оказались истины, к которым он пришёл после длительных рассуждений: перестань бояться монстеры, рассчитывай на себя, счастье в тебе и в твоём отношении к миру, научись жить и находить радость в жизни. «Что ж, пора действовать», ; подумал он и с этой мыслью поднялся на ноги.

На поляне было тепло и уютно, но день клонился к вечеру, и нужно было искать укрытие на ночь. Кроме того, хотелось есть, и обе проблемы решались не просто. Стрекоза нашёл ягоды, но от них стало ещё сильнее ныть в желудке, в поисках пищи он зашёл вглубь монстеры и обнаружил грибы на поваленных деревьях. Грибы – на ядовитой монстере. Стрекоза с сомнением обломил один из них и понюхал. Запах оказался ароматным и манил попробовать гриб, что и было немедленно сделано. Вкус сырого гриба напоминал детскую пшеничную кашу, однако Стрекоза решил не торопиться, а подождать, не почувствует ли он признаков отравления. В раздумье он двинулся в чащу и тут услышал слабое повизгивание. Оказалось, совсем молодой кабанчик свалился в яму, невесть как образовавшуюся в лесу, и не мог из неё выбраться. Первым желанием Стрекозы было заколоть животное мечом и насытиться молодым мясом, но что-то его удержало. Он был воином. Одно дело взять добычу на честной охоте, другое – забить беззащитного кабанчика. Стрекоза спустился в яму и вытолкал несмышлёныша на поверхность. Тот, завизжав от радости, тут же дал дёру и скрылся в зелёной чаще.

Стрекоза уже выбирался из природной ловушки, как вдруг чудовищная морда вепря ткнулась ему в лицо и опрокинула обратно в яму. Два чуждых, острых, как разбитое стекло, глаза уставились на него, и раздался ужасающий рёв. Две пары внушительных клыков не предвещали ничего хорошего. От страха мышцы Стрекозы вмиг одеревенели, и ему удалось выхватить меч только тогда, когда в оружии уже не было необходимости: массивный зверь, покрытый, словно панцирем, высокой толстой щетиной, сгорбатившись, медленно уходил за деревья монстеры. Зверь благодушно демонстрировал, что человеку дарован мир за его доброе дело.

«Хватит на сегодня приключений, ; подумал Стрекоза. ; Поем-ка я лучше грибов и займусь устройством ночлега». Он решил не удаляться далеко от поляны. Нашёл крепкую древнюю монстеру, стянул к ней верхушки стоящих рядом молодых деревьев и переплёл между собой их ветви, соорудив таким образом своеобразную крышу-зонтик. Ложе он сплёл из коры и высоких трав и подвесил его наподобие гамака на высоте в два человеческих роста, чтобы уберечь себя от неожиданных визитов диких зверей.

Стрекоза устал, но остался доволен работой. Назавтра предстояло много трудов, и поэтому следовало хорошо отдохнуть. Когда ночь накрыла монстеру, обворожив мир принесённой с реки свежестью, и всё вокруг впало в мёртвое оцепенение, Стрекоза отключился в неприхотливом импровизированном ложе и проспал до самого утра.


6. Де-Мигра

Золотистые стрекозы осадили Де-Мигру. Лоренцо был в бешенстве. Болезнь ушла, но его настигла новая напасть ; эпидемия страха, которым оказались заражены жители города. Никто и не думал об обороне: те, кто успел, собрали скарб и ушли в Конкордию, другие и днём и ночью молили Эхну о спасении. Храмы были переполнены.

Лоренцо прибыл в один из таких храмов. Путник проповедовал в нём. Так показалось первоначально магистру, и он возмутился: этот монах вместо того, чтобы мобилизовать граждан на защиту города, опять ведёт речь о покорности и служении Эхне. Когда религия выступает против власти, впору объявить, что бога нет. Однако, прислушавшись, Лоренцо услышал, что Путник успокаивает толпу сомнительными пророчествами.

Путник говорил, что господь направляет его в стан золотисто-зелёных, и есть большая вероятность, что пальмульцы, выслушав предзнаменования, уйдут, не тронув горожан и город. Сам Путник с близкими ему братьями-монахами готов немедленно выступить с посольством.

Первым порывом Лоренцо было убить наглого зазнайку, но он понимал, что ситуация сейчас не в его пользу. Бывает и так, что духовная сила оказывается крепче физической. Нужно было выждать время.

Но тут неожиданно ему помог настоятель Дидамий, затаивший злобу на Путника.

; Эхна ушёл в тот самый момент, когда появился ты со своими проклятыми проповедями, ; сказал он гневно.

Народ зашумел. Назревал скандал, и все обратили взоры на Лоренцо. Что он скажет? Магистр был хитрым политиком, он тут же смекнул, что нравственная сила находится на стороне неистового Путника, и решил поддержать его. Лоренцо вышел вперёд и встал рядом с проповедником.

; Дидамий не прав, ; сказал он твёрдо. ; Господь посылает нам испытание. Если Путник осознаёт свою миссию, он делает богоугодное дело. Давайте зашлём к стрекозам послов и посмотрим, что из этого выйдет. А пока нам остаётся молиться Эхне, дабы инициатива монаха увенчалась успехом.

Однако Путник оказался неблагодарен и выказал полное равнодушие к поддержке магистра.

; Я не буду разговаривать со стрекозами, ; сказал он и с досадой отвернулся от Лоренцо. ; Мы отправимся в Пальмулу, к королеве.

Его слова были расценены присутствующими как пренебрежение к правителю, сделавшему первым шаг к примирению, и даже как своеобразный вызов. Было понятно, что конфликт между этими двумя фигурами в ближайшее время затушить не удастся, власть духовного лидера, которую Путник фактически прибрал к рукам, противостояла политической власти великого магистра.


7. Де-Мигра. Continuatio

Решение было принято. О нём громко заявлено. Но как исполнить обещанное, Путник ещё не знал. Всё, что он ни делал, ; делал в порыве неистовой страсти. До сих пор его влекла сама логика развивающихся событий. Подчиняясь одному-единственному стремлению быть ближе к всемогущему божеству, он никогда не задавался вопросами и не мучился сомнениями. Все его поступки были подсознательны и спонтанны. Он безоглядно верил в правоту совершаемых им деяний, твёрдо убеждённый, что им руководит непостижимый божественный разум.

Вот и на этот раз с группой приверженцев Путник выехал за ворота Де-Мигры. Они удалились уже от города до предела видимости и приближались к вражескому стану, а он ещё абсолютно не понимал, как пробиться сквозь ряды осаждающих город лучниц. Его вело провидение, и этого Путнику казалось достаточным. Точно так же и его последователей – монахов, вошедших в посольство, – большей частью вовсе не интересовали ни планы праведника, ни собственная судьба. Их жизни находились в руках божьих. Чему быть, того не миновать. Если Эхне будет угодно забрать их души в иной мир, значит, так тому и быть.

И только Афанасия не устраивал подобный исход. Был он из семьи торговцев – людей расчётливых и практичных ; и прибился к монахам довольно поздно, углядев в монастырской среде не физические ограничения и умерщвление плоти, а возможность духовной свободы, к которой стремился. Родители дали ему неплохое образование, надеясь на то, что со временем он продолжит нехитрое семейное дело и в безбедности продлит их род. Однако в молодом человеке возобладала жажда знаний, а обязанности мелкого лавочника угнетали его. Прознав о большой библиотеке монастыря, Афанасий, повинившись перед отцом, отрёкся от семейного дела и ушёл к настоятелю Дидамию проситься в монастырь.

Афанасий с восторгом воспринял проповеди Путника и потянулся к нему всей душой, однако некоторые деяния праведника он не мог осмыслить. Он был в ужасе оттого, что Путник сжигал неугодные книги – те самые, из-за которых монастырская жизнь представлялась ему раем. Он был изумлён неожиданным поступком Ренаты по прозвищу Бочонок, в одночасье спалившей свои прекрасные полотна, представлявшиеся Афанасию божественными. Что и говорить, вера, не подкреплённая опытом и разумом, его не привлекала.

Поскольку Афанасий оказался единственным в посольстве, кто обладал гибким, острым умом, он не стал полагаться на одно лишь провидение, а подсказал Путнику решение.

– Наша цель – дойти живыми до Элизабет, Путник, – сказал он. – Надеюсь, ты не станешь отрицать это?

Тот не отрицал.
– Лучницы не верят в Эхну, и проповеди твоей они слушать не станут.
– Почему не станут? – возмутился Путник.

Он хотел продолжить, но Афанасий перебил его:
– Потому что утыкают нас стрелами, прежде чем ты произнесёшь хоть слово. Нам не пройти сквозь их ряды с большим отрядом.

– Ну, это мы ещё посмотрим…
– Хорошо, посмотрим, – согласился Афанасий и тут же крикнул едущим впереди монахам: – Ну-ка, пришпорьте коней, взойдите на холм и оглядитесь!

Те безропотно подчинились и удалились в сторону ближайшего холма. Афанасий с Путником попридержали лошадей и стали наблюдать за ними.

Монахи не успели взобраться на вершину холма, как их заметили. Звенящие стрелы взвились в небо и хищными ястребами пали на небольшой отряд парламентёров. Несколько человек были убиты. К остальным стремительной лавиной неслись золотисто-зелёные всадницы.

– Уходите в город, – заорал Афанасий товарищам.

Те понеслись спасаться, уводя за собой отряд стрекоз. Афанасий с Путником воспользовались моментом и низиной поскакали в сторону Пальмулы.

Их не заметили, и они благополучно миновали опасность.
– Надеюсь, наши братья не пострадали? – спросил Путник Афанасия.

– Разумеется, нет. – Афанасий подивился своему цинизму, он отлично понимал, что шансов на спасение у их товарищей не было.


8. Пальмула
Они прибыли в Пальмулу изрядно усталыми. Их появление поразило горожан, но внешне это никак не проявилось: пальмульцы были заняты ежедневными обязанностями и словно пчёлы трудились на общее благо. Разве что стражники обратили на них особое внимание и поинтересовались, кто они такие и куда направляются.

– Мы идём на приём к королеве, – напрямую заявил Путник.

После чего их немедленно стащили с коней, связали им руки и ноги толстой верёвкой так, что невозможно было и пошевелиться, и заперли в каменном здании – тесной шестиугольной комнатке совершенно без окон.

Пол был холодным, и валяться на нём недвижным бревном было неуютно. Афанасий ругал себя за то, что позволил Путнику заговорить со стражником, уж он бы смог сделать это более дипломатично – так, чтобы последствия не были столь жестки, как этот каменный пол. К его удивлению, Путник философски отнёсся к новому испытанию, ему каким-то образом удалось принять сидячее положение, и он, прислонившись к стене, бормотал невнятные молитвы.

– Путник, – позвал Афанасий неистового монаха.
Тот нехотя откликнулся.

– Путник, я умоляю тебя, молись громче. Я хочу услышать твою молитву и обратиться разумом и чувствами к Эхне. Кажется, мне повредили барабанную перепонку. Прошу тебя, читай как можно громче.

Афанасий хитрил. Он хотел, чтобы Путника услышали за дверью и наконец занялись ими. По его мнению, это был единственный способ привлечь внимание и вызвать хоть какое-то сочувствие к их судьбе. Криками и мольбами о помощи вряд ли можно разжалобить стражу.

Хитрость удалась. Афанасий услышал, как кто-то подошёл к двери. Видимо, пытался понять, что происходит у пленных. Через какое-то время дверь открылась, в комнату вошли два большеголовых стражника, молча подхватили Путника под мышки и бесцеремонно куда-то поволокли, ничего не объясняя и не обращая внимания на его протесты.

– А как же я? – крикнул вслед Афанасий.
Ответа не последовало, и тяжёлая дверь снова захлопнулась.

Прошёл час в томительном ожидании, прошёл другой, а потом время перестало делиться на часы и минуты и, казалось, превратилось в вечность. Афанасий стал отчаиваться в благополучном разрешении ситуации, когда дверь неожиданно снова открылась. Вошли большеголовые стражники, не торопясь развязали верёвки. Афанасий попытался встать, но тело затекло, и попытка оказалась неудачной. Его не торопили и терпеливо ждали. Он с трудом размял ноги и руки, потом посмотрел на воинов и поразился, насколько они похожи на гигантских муравьёв. Стражники помогли подняться и жестом пригласили следовать за ними.

Они шли по просторным залам, наполненным жёлтым светом, и Афанасий удивлялся чистоте и уюту, царившему в пальмульском доме. «Если у них такие тюрьмы, то как должны выглядеть дворцы?» – усмехнулся Афанасий.

У дверей нового зала стража остановилась и, открыв двери, пропустила вперёд пленника. Афанасия встретил приятный молодой человек в костюме чёрно-жёлтого цвета. По его выверенным движениям и властному голосу нетрудно было догадаться, что он военный.

– Меня зовут Том, – сказал молодой человек. – Ваш приятель повёл себя довольно странно. Он не пожелал ничего объяснять мне и попросил лишь отдельную комнату, чтобы помолиться вашему богу. Как его? Эхне? И вот уже молится несколько часов, а я предпочитаю его не тревожить, не видя в этом никакого резону. Кто хочет жить, тот сам расскажет правду. Не так ли?

«Вот мерзавец! – подумал Афанасий. – Я валяюсь связанным на каменном полу, с минуты на минуту ожидая расправы, а он в это время молится и ничего не предпринимает для нашего спасения».

– Ваша речь справедлива, – сказал он молодому человеку как можно учтивее, но дело в том, что я и сам не знаю правды. Тот, кого я сопровождаю, не просто монах, это святой человек и провидец. Знаю только, что у него есть что сказать королеве, и молю Эхну, чтобы вы допустили его к ней, понимая, что иначе нас ждёт гибель.

– Вы парламентёры? – спросил Том.
– Можно сказать и так.
– Что ж вы не заявили об этом сразу?
– А нас никто не слушал. – Афанасий развёл руками и хотел было объясниться, но Том перебил его.

– Как вы пробрались в Пальмулу?
Афанасий не стал ничего скрывать и рассказал всё как на духу.

– Если б мы не пришли тайно, нас бы не пропустили, – добавил он. – Ваши лучницы не знают жалости и не склонны к переговорам. Мы бы сейчас лежали на холме, пронзённые ядовитыми стрелами, как наши товарищи.

– Это правда, – хмыкнул Том.
В это время в комнату привели Путника.
– Говорят, что ты провидец, – усмехнулся Том при виде бледной фигуры монаха. – Докажи это, и я обещаю устроить встречу с королевой.

– Незачем доказывать истину тому, кто не желает её слышать, – сказал Путник. – Провидение ведёт меня к королеве, и я встречусь с ней, желаешь ты того или нет.
Том скривился, ему не понравилась наглая самоуверенность Путника.
– Не желаешь ли ты, монах, предсказать что-либо из моего будущего, и тогда, обещаю, я не стану препятствовать твоей миссии.

– Тебя убьёт человек, которого ты называешь консулом. Сегодня ночью. Без свидетелей.
– За что? – поразился Том, подумав, не безумен ли этот монах.
– За то, что ты влюблён в предводительницу лучниц, за то, что дал сбежать пленённым чужеземцам, наконец, за то, что устроишь мне встречу с Элизабет и этим спасёшь Де-Мигру.

– Ты сумасшедший! – отшатнулся Том.
– Ты попросил пророчества, – сказал Путник, – ты его получил. А теперь исполни своё обещание.


9. Торока
Стрекоза устал, но остался доволен своей работой. Назавтра предстояло много трудов, и поэтому следовало хорошо отдохнуть. «Пусть мне приснится Оми», – подумал он, засыпая, и улыбнулся своим мыслям.

Стрекоза проснулся рано, с его пробуждением проснулась и монстера, радостно зазвенела под лучами встающего солнца, наполнилась гомоном птиц. Ухватившись за лиану, он поднялся на ноги и взглянул сначала вниз – на зелень густого, стелющегося мха, потом наверх – на голубизну неба, пробивающуюся сквозь плотные листья монстеры, вдохнул обжигающий утренней свежестью воздух. Под ногами вздрагивала и покачивалась зыбкая основа из коры и трав, но он не боялся упасть. Новая, ранее не ведомая мысль пронзила его сознание: «Как же я не догадывался, что монстера и я не существуем друг без друга, что мы – одно целое? Мир не есть нечто внешнее по отношению ко мне. Мир – это я, а я – это мир: и прохладный воздух, и земля, покрытая мхом, и монстера, и небо над стволами, зяблики, стрекозы и всё-всё-всё... Всё это я! Кто-то ошибочно решил, что координаты Вселенной могут быть привнесены в отдельно взятое человеческое тело, называемое личностью, и люди поверили в приземлённую философию, ограничившую их бытие категориями жизни и смерти. Как долго я был в плену устаревших понятий! А казалось бы, всё просто: воинственная девушка-всадница из Пальмулы, так похожая на Оми, погибшие Деррик, отец и мать – они сосуществуют вместе со мной здесь и сейчас в нашей общей Вселенной. А если и разошлись во времени и пространстве, то это не навсегда».

Стрекоза наслаждался мягкой свежестью утра. Проникшись божественным дыханием, исходившим от могущественной монстеры, он почувствовал необычайный прилив сил. После скудного завтрака решил изучить местность и позаботиться о питье и пище. Сначала он не отходил далеко от импровизированного гамака, чтобы не заблудиться и не потерять место, где он неожиданно обрёл покой и приют: инстинктивно Стрекоза посчитал его своим домом. Потом он начал отмечать путь на стволах монстеры и стал всё дальше углубляться в чащу. Заметив лощину, спустился в неё, справедливо решив, что воду следует искать ниже. И действительно, он не ошибся: в скором времени послышался характерный шум, и Стрекоза вышел к ручью, не очень широкому, но глубокому. Берег оказался каменистым, но был и небольшой песчаный пляж, словно специально созданный для уставшего путника. Стрекоза напился из ладоней родниковой воды, умыл лицо. Прохлада ручья освежила и придала бодрости, вода была чистой и прозрачной, и он не смог отказать себе в удовольствии искупаться и даже поплавал, чего не делал довольно давно, с тех пор как вынужденно покинул берег моря. Стрекоза нырнул и, открыв в воде глаза, осознал, как же ему повезло: в ручье водилось много совершенно не пуганной рыбы.

Не долго думая, он перегородил ручей камнем, устроив запруду, а в ней – ловушку, сплетённую из длинных ветвей. Пока рыба раздумывала, заплывать ей в ловушку или нет, выбил огонь с помощью кремня и развёл костёр. Пойманную рыбу запёк на углях, и обед вышел на славу.

Пообедав, Стрекоза решил, что начнёт создавать свой мир именно здесь, где есть камень и дерево для нового дома и где много пищи.


10. Торока. Continuatio 1

Дом строился медленно, но Стрекоза никуда и не торопился. Ему нравилось спать в гамаке под открытым небом, пока не случилось то, что и должно было случиться: пошёл мощный ливень, и Стрекоза тщетно пытался укрыться под листьями монстеры. Он нещадно промок и осознал, что нужна серьёзная защита и от непогоды, и от возможных врагов, таящихся в дебрях монстеры. Прежде всего нужна была крыша над головой. Ночью он не мог заснуть, дрожа от сырости, а утром, совершенно разбитый, направился в сторону ручья к строящемуся дому.

Ещё не дойдя до места, он насторожился: что-то пошло не так. Пока он отсутствовал, поднявшаяся после ливня вода в ручье разметала запруду и оставила его без утреннего улова. Но самым страшным было то, что укрытие Стрекозы обнаружили: на пляжном песке отчётливо отчеканились следы чужих людей, а из-за строящейся стены дома раздавались тихие голоса – мужской и женский. Он выхватил отцовский нож, с которым никогда не расставался, и стал подкрадываться, чтобы неожиданно напасть на пришельцев, но тут увидел, что ещё один точно такой же нож, со стрекозой на рукояти, воткнут в верхний венец сруба, и его охватило волнение. Это был знак, выставленный специально для него. О нём помнили, за него переживали, его искали. За стеной могли находиться только друзья.

– Ну вот, я же говорил, что он скоро объявится, – раздался за его спиной молодой уверенный голос.
Стрекоза резко обернулся. Он ожидал увидеть кого угодно, только не его: высокий, с волосами до плеч, в длинном балахоне, закрывавшем всё тело, с круглой красной шапочкой на голове стоял, улыбаясь, его спаситель – лекарь Ценна.

– Ценна! – воскликнул Стрекоза. – Неужели это ты? Как же часто я вспоминал тебя и повторял твоё имя, для того чтобы лучше запомнить! Такое счастье – вновь встретить тебя!

Он бросился обнимать его. В это время из-за строящегося дома вышли двое – Пико и Рената.
– Стрекоза, смотри не захлебнись от счастья, – рассмеялась Рената. – Может, ты и нам чуточку порадуешься? 


11. Торока. Continuatio 2

Жить стало веселее. Дом Стрекозы скоро достроили и рядом стали возводить новые – как жилые, так и хозяйственные. Пока мужчины работали, Рената охотилась и готовила обеды. Однажды она вернулась с охоты не одна, обнаружив в монстере остатки отряда Стрекозы, среди которых оказались и представители ордена серых крыс. Таким образом население городка, который монахи в шутку прозвали Торокой, вспомнив легенду, некогда сочинённую для пальмульцев, неожиданно выросло.

– Нет необходимости в новой столице, – сказала Рената. – Сегодня я была в Каприи. Монстера совсем близко подошла к её стенам, оставшиеся в живых после набега стрекоз каприйцы покидают жилища. Раз уж монстера оказалась столь благосклонна к тебе, значит, она позволит нам вернуться. Храм Неферы стоит целым и невредимым. Постепенно мы восстановим город, которому более не страшны враги, поскольку он теперь под защитой монстеры. Что ты на это скажешь, Стрекоза?

– Скажу, что ты права, Рената. Но мне мила эта небольшая Торока. Прости, я не хочу больше видеть ни Каприю, ни Конкордию. Ничего меня уже не связывает с ними. Не желаю, чтобы они будоражили грустные воспоминания. Я хочу жить в мире, который создам для себя сам; жить по своим собственным законам, которые мне кажутся разумными. Я думаю, что нам пора разделиться. У каждого из нас свой путь.

– Теперь у нас у всех только один – общий путь, – вмешался Ценна. – Я думаю, Рената права. Раз уж монстера столь великодушна, что не убивает нас, а позволяет жить вольно, подобно зверю и птице, надо воспользоваться преимуществами, которые она даёт. Каприйцы много времени потратили на тщетную борьбу с природой Мадеры, видя в этом единственный способ выживания человеческого рода, но оказалось, что силу можно обрести лишь в единении с ней. Люди уничтожали монстеру, монстера в отместку уничтожала людей. Теперь она даёт нам шанс прекратить бессмысленную вражду и искать счастье в бесконечном созидании. Согласитесь, что это так.

– Красиво сказано, но пока мы так спокойно рассуждаем, лучницы Пальмулы уничтожают нашу крохотную цивилизацию, – вмешался Пико. – Нельзя допускать этого. Всё же я воин, и у меня другой путь. Я пойду в Оленцию, к хиулкам. Надеюсь, Сибила не откажет мне в помощи. Если падёт Де-Мигра, то и Конкордия будет обречена на гибель.

Друзья решили разделиться. Пико и несколько серых крыс ушли к хиулкам за подмогой. Ценна, когда-то мечтавший вернуться в Дирус, всё же остался в Тороке. Рената с серыми крысами направилась в Каприю. А Стрекоза… Стрекозе вдруг стало стыдно, что он так легкомысленно отнёсся к земле, которую хитроумный Лоренцо даровал ему во владение. Разыскивая Оми и ни о чём более не заботясь, не погубил ли он тем самым город? Можно, конечно, наплевать на бессмысленный графский титул, но можно ли относиться столь безответственно к людям, живущим в Каприи, которые, скорее всего, надеются на него?

– Ценна, прошу тебя взять на себя обязанности правителя Тороки, которая, уверен, совсем скоро станет столицей совсем иной цивилизации, – сказал Стрекоза. – А я должен на время возвратиться в Каприю. Ты прав: кругом – наша земля, и монстера способна объединить людей.

Он спешно нагнал Ренату и пошёл с нею рядом. Она даже не оглянулась на него, не удивилась. Она знала, что будет именно так.


12. Каприя

Опустевший город представлял собой жалкое зрелище. Ростки монстеры уже захватили его окраину и в ближайший месяц-другой грозились заполонить все улицы. Стрекоза с Ренатой прошли к храму.
– Я исполнила твою просьбу, граф, – сказала Рената.

– Какую? – не понял Стрекоза, из-за стремительных событий недавнего времени совершенно забывший о прежних намерениях.
– Храм Неферы и Эхны расписан полностью. Пора начинать в нём службу. 

Они вошли в двери, и Стрекоза остолбенел: роспись храма представляла собой идиллическую картину. Он в образе великого Эхны стоял на берегу Мадеры рядом с Неферой. Чуть вдалеке на песке пляжа возились радостные дети. Но больше всего его поразило то, что Нефера выглядела точь-в-точь, как его Оми.

– Тебе приснилась эта девушка? – спросил он.
– Нет. Она посетила храм, – ответила Рената.

– Значит, ей удалось вырваться из пальмульского плена? – взволновался Стрекоза.
– Ей не надо было ни от кого спасаться. Она их предводительница.

И тут Стрекоза вспомнил воительницу, грозно восседающую на коне, и себя, беспомощного и униженного у прохлады величавой Мадеры. Вспомнил её взгляд, пронзающий холодом смерти, – безжизненный взгляд. Не может быть, чтобы это была Оми! И вдруг ещё одна деталь выхватилась из прошлого яркой вспышкой – коса с крупной жемчужиной, точно такая же, какую он выловил однажды в море для своей любимой.

– Неужели это была она? – спросил он вслух самого себя.

– Это была Оми, Стрекоза, – эхом ответила Рената. – Я догадалась по тому, с каким волнением она рассматривала твой образ на эскизе будущей росписи. Глаз с него не сводила. Я, грешным делом, сначала подумала, что это моё искусство так на неё подействовало. Но благодаря Путнику привыкаю трезво смотреть на мир. Твоя Оми невероятно выразительная, таинственная женщина, одному Эхне известно, что творится в её душе. Рядом с ней я ощутила свою убогость и ничтожество. Может, поэтому и постаралась вложить всю свою энергию в её божественный облик, но все равно понимаю, насколько портрет далёк от оригинала. После этой картины я не способна творить что-либо новое. Что бы я ни пыталась писать, всё мне кажется мелким и недостойным для настоящего художника. Я теряю себя и не могу больше держать в руках кисти.

Рената выговорилась и сникла. Стрекоза наконец оторвал взгляд от портрета и вдруг почувствовал рядом с собой женщину – маленькую и хрупкую, нуждающуюся в тепле и защите. Он обнял художницу и, притянув к себе, крепко сжал в объятиях. Первый поцелуй пришёлся куда-то в висок, а затем их губы встретились.

– Так нельзя, – прошептала девушка, задохнувшись от неожиданности.
– Рената, ты гений! – восхищённо закричал Стрекоза на весь храм, а потом тихо добавил: – Ты гений, и я люблю тебя…


13. Каприя. Continuatio

Слух о том, что вернулся правитель Каприи, быстро разнёсся по городу, и к храму стали стекаться немногочисленные жители, уцелевшие после побоища пальмульцев и не покинувшие дома даже под страхом быть застигнутыми смертельной монстерой. Собравшись на площади перед входом, они терпеливо ждали, что скажет им Стрекоза, граф Каприйский. Возможно, он был их последней надеждой, от его слов зависело, жить ли им или готовиться к неминуемой смерти. И Стрекоза почувствовал это. Он вышел к ним вместе с Ренатой. Площадь затихла. Стрекоза долго вглядывался в лица людей и наконец заговорил:

– Я такой же, как вы, каприйцы, – обычный гражданин Конкордии и ничем не отличаюсь от вас. Судьбе было угодно, чтобы лучшие годы я провёл в лишениях. Я жил и только терял: родителей, невесту, родной дом, друзей… Терял до тех пор, пока у меня совершенно ничего не осталось, пока не потерял и смысл жизни. Наконец судьба привела меня в монстеру, и я смог взглянуть в глаза смерти. Я не боялся, мне незачем было больше жить, и монстера словно шепнула мне: ты достойно прошёл первую половину жизни, найди в себе мужество и пройди вторую. Родившись, ты оказался в мире, устроенном кем-то другим. Он привязал тебя к себе тысячами нитей, которые казались незыблемыми. Но Вселенная вечна лишь потому, что всё время меняется, а мы никак не можем смириться с этим и изо всех сил держимся за прошлое, в котором нам к тому же многое не нравится. Отпустите своё прошлое и сами стройте будущее. Эхна оставил нас лишь потому, что мы повзрослели: настало время творить собственные миры по своему разумению. Я это понял только сейчас, когда увидел образ Эхны, написанный Ренатой, и узнал в нём самого себя. Раньше я жил одними утратами и отчаянно пытался вернуть прошлое, а отныне хочу совсем немногого: иметь небольшой уютный дом и быть отцом своего семейства.


14. Трасса

Мы с Зухрой едем в лагерь. Я знаю, зачем это делает она, и не понимаю, почему это нужно мне.
– А ты знаешь, что я о-о-очень красивая? – спрашивает она, лукаво улыбаясь.

– Что за глупый вопрос? Опять комплексуешь? Я всегда говорил, что ты очень красивая! Но это же не главное, главное, что у тебя есть обаяние. Вот! А у меня теперь есть прошлое, которое совсем как настоящее, и про это, если бог даст и всё получится, будет моя новая книга.

– Да нет, я не комплексую, просто только что об этом вспомнила. А что за книга? Что за «прошлое»?

– Ещё сам смутно представляю, но настроение повести уже сидит во мне крепко. Я чувствую в себе силу и уверенность творить, а без этого нет писателя.

– Ты хотел сказать «великого писателя»? – смеётся Зухра.
– От тебя ничего не скроешь. Да, хотел. Поскромничал.

– Хороший сегодня вечер, красивый, и настроение поднимается. Ничего я не понимаю в этой жизни!
– А понимать ничего и не надо, надо просто жить и радоваться каждому мгновению.

– Я вспомнила, что, когда в первый раз осталась у тебя ночью, ты ко мне ни разу не притронулся. Тогда я напросилась к тебе во второй раз. Опять сама. Мне понравилось, что ты, такой взрослый мужчина, так благородно вел себя, и очень хотела, чтобы у нас всегда было именно так. Я переоделась в твою рубашку, и ты сказал, что она мне идёт, а потом постелил постель. Я почти засыпала, когда ты приобнял меня, было так хорошо и спокойно в крепких мужских объятьях... Зачем тебе вдруг вздумалось приставать ко мне?

– Не знаю, ведь тогда я ещё не любил тебя, но почему-то тянуло к тебе сильно. Ты была прекрасна, и всё мне казалось, что это не со мной происходит, что я тебя не достоин. Потом сильно переживал, что не смог удержать дистанцию. То чувствовал себя счастливым, то хотел расстаться, понимая, что так не бывает. А потом ты приручила меня, и я больше не мог без тебя жить. Оттого злился на себя очень, особенно когда понял, что влюбился. Наверное, виноват перед тобой, но всё, что я делал, делал искренне. И благодарен тебе и за счастливые моменты, и за душевные страдания. Это всё было со мной, и всё моё.

– С тобой мне было легко общаться, я не боялась спросить тебя даже о чем-нибудь не очень пристойном. Помню, что мы с тобой часто разговаривали на разные смешные темы, Как-то, когда мы шли с автобусной остановки и просто болтали, ты сказал, что этот разговор надо записать, но дома мы даже не смогли вспомнить, о чем говорили.

– И мне с тобой было необыкновенно хорошо. Обнимать тебя было приятно, и мне казалось, что этого достаточно, но потом природа брала своё. Я долго не мог признаться самому себе, что влюблён. Мне казалось, что так не бывает, что ты такая юная и вряд ли полюбишь меня. Жаль, что больше никогда не смогу пережить такого сильного чувства. На это теперь наложено табу, и не думаю, что хватит мужества его преступить. Помню, какое отчаяние охватывало меня, когда ты меня бросила. Даже не хочу вспоминать, передать это вряд ли возможно. Потом мне долго снился твой запах, и было страшно засыпать и просыпаться.

– А помнишь, мы сначала с тобой просто эсэмэсились?
– Да, помню, было очень здорово, ты так весело писала, и оттого я всегда улыбался. Я только совсем недавно научился обходиться без тебя и без телефона. А раньше спал с мобильником – ведь ты могла в любой момент написать сообщение, – а сейчас забываю его дома, когда хожу гулять…

– Ты еще собирал мои эсэмэски, а я даже не задумывалась, что они какие-то необычные и что-то могут значить. А теперь я пишу в никуда.

– Возможно, творчество – если не единственный, то наиболее доступный способ примирения с миром, не могу обойтись без тавтологии. Продуктивно не агрессивное противостояние ему, а поиск гармонии и разумное существование в нём. Ведь по большому счёту и я, и ты, и даже деревья в лесу – частички одного мира. Когда-то человек решил, что он личность, индивидуальность и вполне самостоятельная единица бытия, не понимая, что материя и энергия едины. Что разум един. Как ни крути, Зухра, а при здравом рассуждении, я – это ты, а ты – это я. И такое утверждение не является парадоксом. Парадоксально игнорирование нашей единой природы.

– Ты называешь это рассуждение здравым?
– Я называю его верным.
– Но по твоей теории выходит, что Серёга, Ритка и Ленка, все они – ты и я…

– Было бы печально осознавать это, если бы я не понимал, что Карамзин и Настасья Плещеева – тоже мы с тобой.
– И Стрекоза и Оми?
– И они.

– Мне бывает так одиноко и страшно, что хочется тебе верить.

Зухра неожиданно притормаживает и останавливается на обочине. Какое-то время она сидит молча, не убирая рук с обода рулевого колеса, и внимательно его рассматривает.

– Скажи, Зухра, уже второй Новый год неслучившегося замужества ты встретила беременная и одна? – прерываю осторожно её молчание.
– Увы.

– Я тоже встретил один. В абсолютном одиночестве. Разве что не беременным.


15. Пальмула

– Ты попросил пророчества, – сказал Путник Тому, – ты его получил. А теперь исполни своё обещание.
И Том исполнил и добился у королевы приёма для вражеского парламентёра.

А было так. Элизабет всегда скептически относилась ко всякого рода прорицателям. Когда ей доложили о монахе, которого в Де-Мигре считают святым, это не вызвало у неё ни малейшего интереса, и она намеревалась уклониться от встречи. Но тут вмешался Гарри, настоятельно советовавший не принимать Путника. Это всё и решило: Элизабет недолюбливала консула и, будучи женщиной своенравной, решила поступить вопреки его мнению.

– Почему бы нам хотя бы не выслушать этого человека, прежде чем вы сгноите его в тюрьме? – спросила она. – Разве это что-то меняет?

Консулу нечего было возразить, и он поклонился, не смея перечить королеве. Он понял, что Том провёл его, якобы предупредив о гипнотическом влиянии, которое оказывают на людей речи Путника. «Надо подготовить Элизабет и убедить её в бессмысленности бесед с вражеским парламентёром, поскольку за ним нет никакой реальной силы», – сказал он, и Гарри повёлся на хитрую уловку. Том, конечно, знал, какой будет реакция королевы, и заранее всё рассчитал. Гарри вспылил и поклялся отомстить немедленно.

А тем временем Путник оказался во дворце и встретился с Элизабет.


16. Пальмула. Continuatio 1

После утомительной опасной дороги в Пальмулу и недружелюбного приёма Путник выглядел неважно: глаза воспалились, а лицо припухло, словно искусанное пчёлами. Никто не побеспокоился о его внешнем виде: в жалких рубищах он оказался в изысканном, сверкающем золотом дворце. Казалось бы, он должен был шокировать любопытных придворных, уже прослышавших о чуде-человеке из вражеского лагеря, но абсолютно никто не придал значения его странному наряду. Пальмульцы неожиданно признали в нём важную персону и встречали его с царскими почестями. Мужество чужака, бесстрашно вторгшегося во вражеский стан, вызывало уважение. Афанасий, шедший рядом, никого не интересовал, словно его и не было, словно не годился на то, чтобы быть хотя бы тенью Путника. Не обладая уверенностью старшего товарища, он растерянно озирался по сторонам, ежесекундно ожидая подвоха, чем вызвал смех у женской половины придворных и презрение у мужчин.

Королева, вопреки устоявшимся обычаям, вышла навстречу парламентёрам.

– Приветствую тебя, Путник, – сказала Элизабет, Афанасия она будто и не заметила. – Ты искал встречи с нами. Если есть что сказать и если это действительно важно, говори немедленно – я не склонна к долгим переговорам, если нет, будем считать, что произошло недоразумение. Ты и твой товарищ сможете беспрепятственно покинуть наш город. Но только, – она усмехнулась, – не попадайтесь нашим стрекозам, они не любят рассуждать и слепо выполняют приказы своей предводительницы. А приказ на сегодняшний день у них единственный: во время войны стрела не может покоиться в колчане, она должна быть в сердце врага.

Путник выслушал королеву равнодушно, будто слова её были обращены не к нему.
– Так о чём ты хочешь сообщить нам? – спросила Элизабет, сбитая с толку его безразличием к собственной участи.

– Я знаю твоё прошлое, королева, – ответил Путник, и слова его прозвучали жёстко и сухо. – Я могу предсказать будущее. – Путник не торопился и ждал, пока собеседница осмыслит его слова. – Мне известна твоя тайна, Элизабет, и я не хочу, чтобы о ней знали все. Можем мы поговорить наедине?

При этих словах консул дёрнулся и дал знак страже, которая решительно направилась к неучтивому чужеземцу, чтобы оградить королевскую особу от грубости. Однако Элизабет движением руки попридержала их пыл.

– Я хочу поговорить с Путником с глазу на глаз, – сказала она. – Оставьте нас!
– Но, королева, – возмутился консул, – это опасно, я не позволю…

Элизабет холодно перевела на него взгляд:
– Позволишь, Гарри. Здесь всё решаю только я. Надеюсь, мне не придётся повторять приказ.

Гарри и придворные раскланялись и стали покидать зал.
– Заберите с собой этого лупоглазого, – показала Элизабет на Афанасия. – Нам не нужны свидетели.

Зал наконец опустел. Королева не предложила Путнику присесть, они так и остались стоять посреди огромного дворца, залитого жёлтым светом. Взгляд Элизабет сделался жёстким.

– Клянусь, Путник, если ты попытаешься обмануть меня, то поплатишься немедленно за свою опрометчивость!
 

17. Пальмула. Continuatio 2

Разговор продолжался около часа. После беседы Путник беспрепятственно покинул дворец. Никто не посмел остановить его.

– Вернут ли нам лошадей? – спросил Афанасий у консула.
Тот непонимающе уставился на конопатое лицо наглого каприйца. Первым его порывом было наказать наглецов, но, подумав, он распорядился отпустить их восвояси, снабдив в дорогу всем необходимым. Затем он направился к королеве.

К его удивлению, Элизабет всё так же стояла посреди зала. Она была в смятении и выглядела сильно уставшей.
– Гарри, мы вынуждены остановить войну, – сказала королева.

Гарри поразился произошедшим в ней переменам, но терпеливо ждал объяснений, однако их не последовало, а сам он не осмелился спросить о причинах, осознав, что мотивы, скорее всего, глубоко личные.

– Гарри, прикажите Тому вернуть войска в Пальмулу, – сказала она твёрдо.
Консул знал, как по-разному произносит его имя королева: обычно «Гарри» несло в себе лишь сухие, официальные нотки, а сейчас в интонациях слышалось редкое в последнее время дружеское расположение к нему, словно в резких звуках его имени Элизабет искала успокоения и поддержки.

Будучи опытным придворным, консул не стал возражать, хотя и понимал, что Путнику удалось сделать то, на что не способна была целая армия каприйцев. Беседа Элизабет с монахом неожиданно привела к политическому поражению Пальмулы. Весьма неприятному, поскольку проигравшим в этой битве оказывался именно Гарри.
– Я исполню всё, что вы прикажете, дорогая Элизабет.

Ответ консула прозвучал трогательно дружески, и королева благодарно кивнула ему, дав знак, что он может быть свободен.


18. Пальмула. Continuatio 3

Жёлтый колдун неожиданно вырос перед Таей, когда она занималась обычной рутинной работой прислужницы храма.
– Тая, ты должна бежать из города, – сказал он. – Консул не простит ни тебе, ни Тому то, что вы отпустили пленников.

Девушка встревожилась.
– Почему должна бежать я, если не имею никакого отношения к страже.
– Беги, Тая, – мрачно повторил колдун. – Беги как можно дальше и не возвращайся, пока ситуация в Пальмуле не изменится.

– Хорошо сказать «беги». Но куда? Мне некуда бежать, а здесь отец не даст меня в обиду.
– Оставшись здесь, ты можешь навлечь гнев на своего престарелого отца, и тогда ему несдобровать. Беги в монстеру!

– Но ведь монстера смертельно опасна!
– Ходят слухи, что она не трогает людей с чистой совестью. Проси у неё защиты. По крайней мере, это единственное место, где можно скрыться.


19. Пальмула. Continuatio 4

Том собирался отправиться к войскам и седлал коня, когда во двор его дома вошёл Гарри. Удивлённый неожиданным появлением консула, Том поспешил встретить его.
– Что-то случилось, Гарри? – спросил он, приблизившись.

Консул внимательно посмотрел ему в лицо, словно что-то решая, пожал плечами.
– Ничего существенного. Всё как обычно, – сказал он.

Потом выхватил меч – алмазной молнией блеснула стремительная сталь – и хладнокровно, сильно и быстро нанёс смертельный удар в левую ключицу Тома. Разрубленное тело повалилось в пыль, и бурлящая тёмная кровь потекла к ногам консула.


20. Де-Мигра

Приказ вернуть войска в лагерь застал Оми врасплох. Гонец доставил донесение именно в тот момент, когда лучницы собирались атаковать город, и, по всей видимости, этот штурм должен был стать последним.

Лоренцо понимал безнадёжность своего положения. Он напрасно ждал помощи из столицы: Конкордия молчала, ни один из каприйцев, посланных за подкреплением, не вернулся обратно. Зву Раб недолюбливал Де-Мигру, соперничавшую в могуществе, и в её правителе видел заклятого врага. Старейшина надеялся, что лучницы Пальмулы накажут великого магистра за строптивый характер, ослабят конкурента, и тогда будет проще сместить его.

Когда Лоренцо увидел, что выстроившиеся для атаки лучницы неожиданно отступили, то несколько растерялся, ожидая подвоха. В то, что посольство Путника оказалось успешным, он не верил, предполагая, что неистовый монах ушёл на верную гибель. Каково же было его удивление, когда он узнал, что проповедник вернулся в Де-Мигру и вновь распространяет смуту.

Народ встретил Путника восторженно, и в городе появился новый полюс силы: всем стало понятно, что духовная власть стала преобладать над светской. 

Лоренцо был в ярости, когда ему доложили, что Путник от собственного имени издаёт указы, предписывающие, как отныне должны жить каприйцы. Старая, традиционная мораль стремительно сменялась новой.

Дидамий пришёл к Лоренцо с жалобой.
– Путник раздаёт монастырское добро бедным горожанам, не имея на то никакого права, – сказал он, – и требует, чтобы богатые каприйцы последовали его примеру.

– Почему ж ты не остановил его, настоятель? – Лоренцо разгневался не на шутку.
– Я больше не настоятель, магистр. Монахи подчиняются только ему и исполняют все его требования.

– Что за требования?
– Сейчас они делают ревизию монастырской библиотеки и сжигают древние книги, которые полагают бесполезными. Путник утверждает, что прочитать всё написанное невозможно, более того, это может нанести вред, поэтому он намеревается оставить лишь сто фолиантов, достойных для изучения каприйцами.

– Он борется с книгами? Это замечательно! Ты принёс хорошую весть, Дидамий.
– Что же в этом хорошего? – растерялся настоятель.

– Пока он борется с книгами, мы уничтожим его. Нет ли среди монахов того, кто недолюбливает Путника?
– Есть такой – библиотекарь Афанасий.
– Приведи ко мне твоего Афанасия, я хочу поговорить с ним.


21. Де-Мигра. Continuatio
Оми остановила войска. Она не понимала причины изменения планов, но полагала, что мудрая Элизабет нашла иной путь подчинения Конкордии. Когда же стало известно, что война закончена, всё в душе её возмутилось: она столько времени вынашивала месть Зву Рабу, погубившему близких ей людей. Она с трудом перенесла боль потери родителей, но тогда ещё сердце её не очерствело, потому что рядом с ней был любимый человек, с которым она связывала надежды на новую, светлую жизнь. Стрекоза стал для неё богом, и она до сих пор молится на него. Потеряв раз, Оми, вероятно, потеряла его и во второй, когда не узнала своего бога. Но ведь что-то остановило её руку и не позволило пустить стрелу в человека, образ которого напоминал Стрекозу. Хотя, конечно, жестоко было обрекать его на смерть в монстере. Поздно теперь отчаиваться, но отмщение должно быть осуществлено любой ценой. Оми удовлетворится только тогда, когда увидит мёртвого Зву Раба.

Оми взглянула издали на стены Де-Мигры.
– Мы ещё вернёмся, – сказала она лучницам, ожидавшим её решения. – Война далеко не закончена. Впереди нас ждут великие битвы: мы идём на Конкордию.

В этот самый момент она увидела перед собой не боевых стрекоз, а усталых юных женщин, подчинённых жёсткой дисциплине и готовых погибнуть, не задумываясь. Но ради чего? Только Оми понимала цену, которую она платит для того, чтобы переделать жестокий мир, в котором ей было суждено родиться. Впервые за последнее время сердце, пресыщенное жестокостью, сжалось от неожиданной боли – от тоски по счастливой жизни, которой её по чьей-то злой воле несправедливо лишили. «Я хочу быть слабой, Стрекоза, если ты жив, приди и забери меня!» – воскликнула она, обращаясь к высоко стоящему над головой солнцу.


22. Трасса

– Когда-то я долго не могла из-за детей уйти от тебя – ты был им неплохим отцом, – но мне сказали, что пока я, их мама, сама не стану счастлива, не смогу воспитать счастливых детей. Тогда я приняла окончательное решение и ушла от тебя навсегда, чтобы быть счастливой и чтобы дети мои были счастливы... а счастье длилось так недолго...

– Счастье как солнце. Солнечные проблески радуют и манят в ненастную погоду, а когда солнца много, оно иссушает сердце. Никому не нужно долгого счастья.

– А тебе?
– И мне не нужно. Единственное, чем я теперь дорожу, это свободой. И не понимаю, что меня заставляет ехать с тобой в лагерь. Всё, что с нами было, нужно оставить прошлому, то, что случится, отдать будущему – и наслаждаться покоем.

– Ты едешь, чтобы куда-то добраться или просто едешь?
Это был чертовски хороший вопрос, и он застал меня врасплох. Кажется, я сказал лишнего. «Тойота» останавливается. Медленно и плавно.

– Видишь монстеру, – улыбается Зухра и показывает на лес рядом с трассой. – Ты свободен и будь спокоен, если сможешь. Честно говоря, я очень спешу. Боюсь, что у меня просто нет времени. Ни на прошлое, ни на будущее, ни на настоящее. Давай же, вываливай из машины.

Растерянный, я открываю дверцу и выхожу на обочину. Зухра уезжает. Она едет в лагерь и не догадывается, что любовь не подвластна ни времени, ни пространству. Надо было сказать ей об этом прямо, а я, лопух, всё юлил вокруг да около…


23. Станция

«Как жить-то теперь? Если отец оставил меня?» – первая мысль, которая пронзила его сознание. Нарушенные связи между клетками мозга восстанавливались, и память постепенно возвращалась к Эхне. Первое, что он увидел, – сверкающие белизной остроконечные туфли человека, стоящего рядом с его креслом. Он поднял взгляд: бежевые брюки, клетчатая рубашка с короткими рукавами и бритая голова. Несомненно, это был один из тех, к кому на станции относились с презрением за низкий профессиональный уровень, не позволявший подняться выше ликвидатора, выполнявшего примитивные задачи по очистке блоков памяти.

– Ты нарушил запрет Паули, – прозвучал жёсткий механический голос ликвидатора. – А теперь ты должен очистить историю и удалить запретные миры. Хотя почему это «миры»? Очень хочется верить, что он у тебя пока единственный.

– Ключевое слово «пока», – съязвил Эхна.
Он быстро пришёл в себя и почувствовал острую потребность в кофе.

– Не желаете горячий эспрессо?
Ликвидатор удивлённо развёл руками:
– Нам запрещают пить на работе.
– Кто запрещает?

Ликвидатор надолго задумался.
– Инструкции…

Эхна пожал плечами, мол, как знаешь, включил экран и, пока тот грузился, прошёл на кухню. «Отключать ликвидатора бессмысленно, – думал он, готовя себе напиток, – за ним вернётся бригада таких же бритоголовых мерзавцев, которые постараются довершить очистку».

Он вернулся к пульту, с наслаждением сделал глоток ароматного кофе и поставил чашечку возле экрана.
– Запрещается держать жидкие вещества на рабочем месте, – прозвучал механический голос.
– Кем запрещается?

Ликвидатора опять заклинило, и он не смог ответить, а Эхна проигнорировал замечание и натянул наушники: он уже окунулся в мир Мадеры, и воспоминания полностью охватили его. С удивлением он обнаружил, что потерял власть над основными персонажами, которые за время его отсутствия перешли на автономный режим и действовали самостоятельно. Что за опыт они успели приобрести, Эхне было неведомо, и он не понимал, каким образом сможет перехватить утерянную инициативу. Наконец он обратил внимание на Путника. К его счастью, монах не был подвержен изменениям. «В таком случае попробуем действовать через него», – решил было Эхна, но Путник, как всегда, был неуправляем.

Тогда он занялся северо-западным направлением, где были высажены семена Неферы. Эхна обнаружил там распространившийся по Мадере зелёный лесной массив, грозящий поглотить ростки цивилизации. Хотя почему «грозящий»? На ветвях деревьев появились многочисленные бело-голубые бутоны. Монстера расцветала, и это был добрый знак. «Спасибо тебе, Нефера, ты прощаешь меня, – прошептал он. – Мои дети живы и, по всей видимости, счастливы. Разве могло быть по-другому?»

– Ух ты! – раздалось за спиной. – Никогда ещё не видел такой красоты! Что это?
Эхна развернулся и посмотрел на ошарашенного ликвидатора, о существовании которого совершенно забыл.

– Это монстера, – ответил он озадаченно, вглядываясь в молодого человека в нелепых прямоугольных очках. Ликвидатор, удивляющийся красоте, – абсолютный нонсенс, нарушение правил, почище чем нарушение запрета Паули.

– Давай повременим стирать что-либо, – предложил молодой человек. – Подождём, пока она совсем расцветёт.

И Эхна воспользовался медлительностью ликвидатора. Пришедшая когда-то в шальную голову мысль оказаться внутри созданного им мира оказалась спасительной: понадобилось всего лишь несколько простых операций и чуточку времени, чтобы его сознание переписалось в память одного из персонажей. Когда ликвидатор спохватился, было уже поздно – в кресле перед экраном сидела бесчувственная оболочка Эхны.


24. Де-Мигра

Путник, к отчаянию Эхны, как всегда, был неуправляем и действовал только по ему одному ведомой программе. Но Лоренцо не зря назывался хитроумным: в своих поступках он исходил из сложившихся реальностей. Парадоксально, но чем труднее складывалась для него ситуация, тем увереннее он себя чувствовал. Клубок противоречий, возникший в Де-Мигре, требовал разрешения, и магистр с азартом игрока почувствовал, что знает ту ниточку, за которую нужно дёрнуть, чтобы его распутать. И этой ниточкой был Афанасий – монах-библиограф, стоящий сейчас перед ним в глубоком смирении.

– Афанасий, я так понимаю, что у тебя есть о чём рассказать нам, – начал Лоренцо, язвительно прищурившись, явно вызывая собеседника на откровенность.

– Нет, великий магистр, – поклонился монах, – не думаю, что следует рассказывать правителю то, о чём он и сам знает. Позвольте мне сразу перейти к предложению.

Лоренцо удивился смелости монаха, уловившего контекст предстоящей беседы, а потому решившего без обиняков приступить к делу.

– Позволяю, – усмехнулся он и откинулся в кресле, готовясь выслушать длинную речь.

Афанасию никто не предложил присесть, он так и остался стоять перед магистром. Из-под грязной серой рясы врастопырку торчали его голые ступни, совсем не вязавшиеся с торжественностью обстановки дворцового зала.

– Убей его! – торопливо выпалил монах и замолчал, глядя в глаза магистру.

Тот подивился лаконичности собеседника и удивлённо сдвинул брови, явно играя, делая вид, что не понимает, о ком идёт речь.

– Кого?
– Ты знаешь.
Лоренцо мгновение осмысливал услышанное.

– У тебя есть план?
– Есть, великий магистр. Дело в том, что Путник – колдун и лжец.
Магистр наморщил лоб.

– И как сочетаются два этих слова?
– С помощью третьего: в нём сидит дьявол. Дьявол руководит его поступками и помыслами. Иначе не объяснить, почему он действует вопреки вашей воли, вопреки воли Эхны.

– Оставим на время мою волю, монах. А какова была воля Эхны?
– Воля Эхны в том, чтобы остановить зло, а не войти с ним в сговор.
– В сговор?
– В сговор.

– По-твоему, Путник – предатель?
– Я был рядом, когда он под страхом смерти согласился служить королеве Элизабет.

Лоренцо задумался: обвинение оказалось серьёзным, и оно было ему на руку.
– То, что касается лжи, мне понятно. А при чём тут колдовство?

– Посмотрите на меня, магистр. Разве вы не видите, что он вселил в меня беса? Я, всегда почитавший книгу величайшей ценностью, теперь безропотно бросаю её костёр по указке Путника, обвиняя гражданскую власть в беззаконии и безнравственности. Я пугаю горожан истошными криками и вселяю в их сердца смуту. Скоро они и сами поймут, что со мной нечисто, ведь только сумасшедший мог прийти к вам во дворец в драной рясе и с грязными ногами.

– Ты не прост, монах, – выдавил Лоренцо. – Совсем не так прост, как мне казалось. – Он покачал головой, выказывая удивление. – Ведь ты предлагаешь объявить народу о наших сомнениях и применить испытание к Путнику?

Монах поклонился.
– Да, великий магистр. Испытание огнём. Если он, засвидетельствовав ложь, сгорит в адском пламени, то произойдёт чудо: я исцелюсь и расскажу людям правду о Путнике и о его сношениях с дьяволом.

Магистр сделал несколько хлопков ладонями, подзывая стражу.
– Изгнать из дворца этого сумасшедшего! – показал он на Афанасия. – Несмотря на то, что свидетельствует монах вполне как человек честный.


25. Де-Мигра. Continuatio 1

На следующий день по Де-Мигре разнёсся слух, что Афанасий подвержен бесовскому влиянию, чему монах сам давал бесконечные поводы. Он мог в истерике валяться на городской ярмарке, визжать, брызжа слюной, о непогрешимости Путника и призывать народ идти к нему на покаяние, признавая одну лишь власть – власть всемогущего Эхны. Торговцев он клял невозможными в приличном обществе словами и призывал их раздавать товары нищим безвозмездно, неизменно добавляя: «Мы с Путником требуем…» Повсюду он рассказывал о тайной встрече Путника с королевой Элизабет и сговоре, в результате которого пальмульцы не стали брать город силой. «А зачем брать силой? – шептал он. – Если всё уже решено, и Лоренцо неминуемо будет свергнут». В конце концов уже по прошествии одной недели бесноватость Афанасия стала связываться горожанами с именем Путника, и тот был окончательно скомпрометирован. Его проповеди теперь слушали с недоверием, боясь бесовской силы и видя в них происки коварных пальмульцев, а безумие Афанасия вызывало у горожан жалость и сочувствие. Центр силы в Де-Мигре стремительно возвращался ко двору Лоренцо, а самоуверенный Путник не хотел этого замечать.

В результате случилось то, что и должно было случиться. Смута и безверие, поначалу сгонявшие людей за засовы собственных домов, скоро вызвали панику и вывели жителей на городскую площадь. Толпа взывала к магистру с просьбой разрешить ситуацию и наказать виновных, и Лоренцо явился толпе.

– В чём суть ваших требований? – спросил он, будто бы искренне недоумевая.
И тогда Дидамий вышел вперёд и попросил изволения объяснить ему.

– В город пробрался дьявол! – заявил он. – Лукавый скрывался под личиной праведника и внушал нам крамольные мысли. Мы поверили ему, поскольку наши сердца всегда открыты добродетели. Разве могли мы подумать, что чистейшие писания Эхны могут быть замараны ложью? Накажи обманщика, магистр, и мы вместе изгоним беса, вознамерившегося овладеть нашими умами.

– Ты говоришь намёками, Дидамий. Скажи прямо, кого ты имеешь в виду.

– Это Путник, магистр. Дьявольская сила ведёт его и позволяет творить беззаконие. Бедняга Афанасий попал под его влияние и совершил преступление, о котором поведал в раскаянии: посольство оказалось продажным. Да-да, магистр, существует сговор между королевой и Путником о захвате власти в Де-Мигре, об этом знает каждый ребёнок, но мы до сих пор боялись сказать тебе об этом. Уличи предателя в обмане и спаси нас от гибели!

– Обвинения твои столь серьёзны, Дидамий, что требуют достаточных оснований…
– Есть способ проверить истинность моих слов немедленно.
– И какой же способ?

– Я вызываю Путника на испытание огнём! Мы взойдём с ним на костёр, и пусть тот, кто говорит неправду, сгорит в пламени Эхны.
Лоренцо повернулся к страже.

– Передайте Путнику вызов Дидамия. Испытание огнём назначаю на сегодняшний вечер. И если праведник заупрямится и откажется, то это будет равно его признанию в преступлении. Тогда приказываю заковать его в кандалы и бросить в темницу. Мы назначим время и место казни.


26. Де-Мигра. Continuatio 2
Вызов Дидамия оказался для Путника полной неожиданностью. И выбора у него совсем не было. Он не мог допустить, чтобы хоть кто-то заметил его колебания, поэтому без промедления согласился на испытание.

– Передайте Лоренцо, что я взойду на костёр, – сказал он пришедшим за ним воинам, стараясь сдержать волнение. – Нет причин беспокоиться, я буду на суде в назначенное время.

Вечером площадь перед дворцом Лоренцо была полна народу. Всем было любопытно посмотреть, на чьей стороне правда. Люди почему-то не задумывались о том, что в огне могут одинаково сгореть как правый, так и виновный. Магистр смотрел на собравшихся в окно и думал: неужели они и вправду верят в очищающую силу огня. Неужели народ можно убедить в чём угодно? В самых невероятных и абсурдных вещах? Ведь не поверят же они, если сказать, что воду в сосуде можно зарядить лечебной энергией простым движением руки? Так почему же тогда думают, что праведный человек не может сгореть в пламени? Ответ был очевиден: в то, во что никогда не поверит отдельно взятый здравомыслящий человек, легко верит толпа. И чем больше толпа, тем более она внушаема.

Костёр был разожжён, и пламя разгоралось всё ярче в опускающейся на город темноте. Должность судьи была выборной и сменяемой в Де-Мигре. По иронии судьбы судьёй на новое судилище оказался избран некий Везувий, ранее исполнявший в городе роль палача и рубивший головы провинившихся граждан без всякого содрогания. Он был огромного роста, и одни только голые мускулистые руки его в синих, вздувшихся от тяжёлой работы жилах могли привести в трепет любого преступника. Когда напротив него появились Дидамий и Путник, они выглядели по сравнению с ним кроткими агнцами.

Толпа взревела, увидев спорщиков. Лоренцо в сопровождении воинов вошёл на площадь и дал команду начинать. Все стихли, и в это время раздался визжащий голос Афанасия, которого привели на суд в качестве свидетеля. Он выглядел совершенно безумным, глаза вращались в яростном блеске, когда он переводил взгляд с судьи на Путника.

– Беги! – закричал он ему. – Беги, несчастный, или огонь пожрёт тебя! – После чего упал на землю и начал биться в конвульсиях.

– Начинайте же! – нетерпеливо сказал Лоренцо Везувию, не обращая внимания на выходку Афанасия. – С бесноватым мы потом разберёмся.

Везувий зачитал заготовленную бумагу:
– Настоятель монастыря псов господних Дидамий вызывает монаха, называющего себя Путником, на испытание огнём. Так же ли ты твёрд в своих намерениях, Дидамий, и не убоишься ли взойти на огонь, дабы мы могли убедиться в справедливости твоих обвинений к Путнику?

– Да, уверен в том, что в теле Путника скрывается дьявол, и намерен доказать чистоту моих намерений, войдя в пламя Эхны, – подтвердил Дидамий.

Ответ его удовлетворил судью Везувия.
– Осмелишься ли ты, Путник, доказать свою правоту на костре правосудия?
– Да, именно для этого я и пришёл, – ответил Путник, но в голосе его собравшиеся не услышали прежней уверенности.

– Тогда приступим, – сказал Везувий. – По моему сигналу вы одновременно с двух сторон взойдёте на костёр, а мы посмотрим, к кому окажется благосклонен Эхна.

Испытуемые встали у костра и по взмаху руки судьи-палача двинулись к костру. Дидамий быстро взошёл по мосткам в глубину огня, а Путник замешкался. В это время с небес хлынул неизвестно откуда взявшийся ливень, и огонь был потушен.
Произошедшее произвело на зрителей неизгладимое впечатление. Путник был немедленно арестован, предан пыткам и тут же казнён в полном бесчестии. Тело его сожгли и прах развеяли по ветру.


27. Конкордия

«Я хочу быть слабой, Стрекоза, если ты жив, приди и забери меня!» – воскликнула Оми, обращаясь к солнцу. Жаркий южный ветер ласкал её волосы с вплетённой в них белой жемчужиной. Жемчужина словно стала ещё крупнее и играла в солнечных лучах причудливыми отблесками. Она радовалась встрече с морем, в котором родилась, и жаждала воссоединиться с ним.

Оми задохнулась от смешанного аромата солёных волн и гниющей на берегу растительности, ей вспомнилось беззаботное детство в городе, к которому она пришла с войной. Девушка отдавала себе отчёт, что это и есть конечная цель её путешествия, которое началось с той минуты, когда Стрекоза подарил ей жемчуг и предложил навсегда быть вместе и когда рука иноземца разлучила их навеки. Её родной город, беззаботно раскинувшийся у морского залива, никогда не видевший чужих войск у каменных стен, был теперь в её власти и в страхе ожидал своей участи.

Приказы Элизабет с требованием прекратить войну, которые один за другим доставляли войску посыльные, были проигнорированы. Они теперь не имели для Оми никакого значения. Она принадлежала только себе и сама могла решать, как ей поступать.

Лучницы разбили лагерь и получили передышку. Оми не торопилась, надеясь дождаться Тома, по которому скучала. Он бы, конечно, дал хороший совет и развеял сомнения первой воительницы. У неё не было намерения разрушить город, достаточно было встречи с ненавистным Зву Рабом. Если он согласится на поединок с ней, то это удовлетворит её жажду справедливости.

Она решила искупаться и пошла на берег моря без какого-либо сопровождения, без охраны. Да и зачем нужна охрана, если ближайший пляж усыпан телами устремившихся к воде лучниц?

Оми хотелось побыть одной, поэтому она миновала пляж и подошла довольно близко к городу, прежде чем нашла укромное местечко для купания между двух вклинившихся в море утёсов. Здесь было довольно тихо: лишь шум ударявшихся о скалы волн да звенящий стрекот золотистых стрекоз наполняли небольшое пространство. Оми разделась и вошла в воду. 

Море было спокойно, но случилось непредвиденное: стоило ей войти в воду всего лишь по пояс, как неизвестно откуда взявшееся обратное течение сбило её с ног и стало уносить от берега. От неожиданности Оми вначале растерялась, а потом успокоилась и легла на спину, отдыхая и экономя силы, как её учил кода-то Стрекоза, который слыл великим пловцом и ныряльщиком среди конкордийской молодёжи.

Оми отдалась власти стихии, и тут, в коварных морских волнах, пришёл ответ, мучивший её в последние дни. Раньше она не знала колебаний, решительности её завидовали самые отважные воины-мужчины. Оми ясно поняла, что с ней происходит и в чём её проблема. Дело, собственно, было в том, что её бесстрашным опытным лучницам не составляло труда взять город приступом. Но если Конкордия падёт и Оми триумфально въедет в него, то что ей делать дальше? Отмщение не есть смысл жизни. Вероятно, он в чём-то другом. А всё это другое было когда-то связано только с образом Стрекозы.

Она ощутила трагическое одиночество, в которое загнала её судьба и из которого она не могла выбраться, как не могут выбраться неопытные пловцы из обратного течения, уносящего всё дальше и дальше от берега в открытое море. Оми знала, что если плыть против течения, то быстро выбьешься из сил. Есть один-единственный путь – плыть параллельно берегу, стремясь вырваться из власти гибельной стихии.

«Плыть поперёк течения – возможно, в этом и есть спасение», – прокричала Оми в синее небо, пытаясь уверовать в новую мысль, и, приняв решение, поплыла вдоль берега. Вскоре течение стало ослабевать, а потом и вовсе прекратилось. Оми резкими взмахами рук поплыла к берегу. Теперь она знала, что ей предпринять. До сих пор ненависть уносила её всё дальше и дальше от берега, где остался её возлюбленный, и невозможно было совладать с яростным, захлёстывающим потоком, влекущим к гибели. «Почему бы не попробовать плыть поперёк?» – подумала Оми.   

Она выбралась далеко от того места, где вошла в воду, и ей пришлось изрядно пройтись по прибрежным камням, прежде чем добраться до утёсов. Однако ни платья, ни лука на прежнем месте Оми не обнаружила. Сердце тревожно забилось, почувствовав опасность, тело напряглось, готовое в любую секунду броситься на врага. Она стремительным взглядом оглядела скалы и заметила его.

Он сидел в каких-то ста метрах и внимательно наблюдал за ней. Оми сейчас только осознала, что была нагой и ничем не защищённой от наглого мужского взора. Её никогда ранее не смутили бы взгляды врагов, в каком бы виде они её ни застали. Но тут было другое дело. Она узнала молодого мужчину. Это был товарищ по детским играм, которого звали Лезбием за совершенное владение боевым клинком, – сын её злейшего врага, сын Зву Раба.

Лезбий был облачён в одежды простого воина – льняную рубаху-тунику, тонкие штаны из некрашеной шерсти и широкий прямоугольный плащ – и выглядел опасным противником. Неизвестно, что нашло на Оми, но она бесстрашно двинулась к нему. «Отвернись», – грозно крикнула она, и, как ни странно, Лезбий опустил глаза и даже отошёл от её вещей.

Оми оделась, подняла лук с колчаном – доверие тронуло её. Ей ничего не стоило сейчас убить врага. Но тот поступил благородно, и, вероятно, на это имелись веские причины. Что ж, благородство вызывает уважение и располагает к переговорам.

– Ты выследил меня, Лезбий, и не убил. Чего ты хочешь? – спросила она.
– Хочу сказать, что любовался тобой, – ответил молодой человек. – Ты божественно красива!

– Это неправда, – усмехнулась Оми. – Не нужно пытаться словами застлать мой разум… Почему ты не убил меня и оставил оружие?

– Потому что хочу говорить с тобой на равных, а не как с пленницей.
– Или потому, что твои воины прячутся за скалами? – не поверила Оми.

– Даже если они и прячутся, то при всём желании не успеют спасти меня, – улыбнулся Лезбий, – ведь у тебя стрелы против моего клинка.

Улыбка была добродушной. Оми злилась на себя, но впервые за долгое время попала под власть мужского обаяния. Парень реально нравился ей. Тем не менее она попыталась справиться с эмоциями.

– Иди своей дорогой, Лезбий, – сказала жёстко Оми, – и не дай бог тебе встретиться со мной при других обстоятельствах. Боюсь, что я не смогу поступить так же благородно, как ты.

– Мне будет достаточно благодарности, – ответил Лезбий. – Обыкновенной человеческой благодарности. Даже дикие звери знают, что это за чувство. Думаю, и тебе оно ведомо. Прощай!

Парень развернулся и пошёл прочь. Оми разозлили слова Лезбия. Она выхватила лук и выстрелила. Стрела со свистом пролетела над головой молодого человека.

– Ты не смеешь так обращаться со мной! – вскрикнула она.
Лезбий повернулся к ней.

– У тебя в волосах жемчужина, – сказал он. – И это останавливает меня. Печально, что ты принадлежишь другому, Оми. Ты мне по-настоящему нравишься. Вряд ли я когда-либо ещё встречу такую женщину. Не хочу казаться романтичным, но мне по сердцу вкус твоей стрелы. Если убьёшь меня сейчас, то, возможно, оно и к лучшему. За скалами нет никаких воинов, ты можешь смело отправляться в свой лагерь. Только помни, что в Конкордии живут твои соплеменники, которые не испытывают вражды ни к тебе, ни к твоим лучницам. Но они боятся, а страх всегда рождает злобу. Не доводи город до отчаяния, а тем более до опрометчивых поступков. Будет большое горе, больше того, что ты пережила когда-то.

– Твои слова красивы, но, увы, не способны впечатлить меня. Отец твой лишил жизни моих родителей. Будет справедливо, если он получит в подарок от меня тело мёртвого сына, – Оми пыталась гневаться.

– Я искал примирения, – сказал Лезбий. – За ошибки одного человека не должен платить весь город. Утоли жажду мщения, убей меня. Это будет платой за страдания, которые принёс тебе мой родитель. А потом уводи своих стрекоз. На Мадере немало места, где можно искать смерть.

Оми впервые поняла, что не может принять решения. Впервые она колебалась.
– Я подумаю, как поступить, – сказала она, – а пока ты будешь моим пленником.

Лезбий рассмеялся.
– Я никогда не буду пленником женщины.
– Почему? – Оми была обескуражена его спокойствием.
– Хотя бы потому, что у меня есть меч.

– Ясно, – согласилась Оми. – Тогда будь моим гостем и позволь пригласить тебя отобедать в моём шатре.
– Почему бы и нет?

Они пошли рядом – Оми, первая воительница Пальмулы, и Лезбий, военачальник Конкордии, сын Зву Раба, её врага.

Оми почувствовала, как что-то изменилось в ней совсем недавно, после того, как стремительное течение унесло её в море и заставило найти способ спастись. Ей казалось, что до этого момента жизнь её неслась стремительным потоком, который, как она ни старалась, уносил её всё дальше и дальше от простой и ясной цели – вернуться в Конкордию, для того чтобы… Отомстить Зву Рабу? Для этого не требовалось армии боевых стрекоз, которую она создавала с невероятным неистовством. Что ей мешало тайком пробраться в город, и тогда роковая стрела мести легко – на расстоянии – настигла бы врага? Однако этим, увы, не вернуть погибших родителей и жениха. Может быть, она хотела просто жить в родном городе, потому что не представляла себе жизни среди представителей другой расы. Её вынужденное, насильственное путешествие должно было когда-то закончиться, а заканчиваются путешествия только возвращением.

– Я просто хотела вернуться домой, – сказала Оми Лезбию. – Когда-то давно я была наивной девочкой и писала стихи. Вот послушай:

Тысячи солнц, устремляясь к Земле, превращаются в звёзды –
Просто в далёкие, в небе холодном уставшие блики.
Разве осмыслить, к чему Омиками беспечные грёзы,
Если ответом, вместо тепла, – плач, стон и крики?

Тысячи звёзд, отправляясь в поход, превращаются в камни –
Просто в песчинки – простые песчинки, забытые в море.
Разве осмыслить, зачем родилась и живёт Омиками,
Если ответом, вместо надежды, – страданье и горе?

В мире огромном, куда ни коснёшься, – холодные двери
В тёмные кельи, закрытые напрочь большими замками.
Зачем родилась и живёт Омиками в стране недоверья,
Если бессильны перед замками и звёзды, и камни?

Оми испытывала симпатию к сильному мужественному юноше, уверенно шедшему рядом с ней, и невольно сравнивала его с Томом. Том отличался острым умом, но всегда был излишне рассудителен, осторожен и, как следствие, нерешителен. А Лезбий напоминал ей Стрекозу, который всегда знал, что ему делать. Ей вдруг подумалось, что такой человек может взять на себя все её заботы, за его спиной можно спрятаться от жестокого мира и… – сердце ёкнуло и забилось тревожно. Оми на миг испугалась собственных мыслей: она бы хотела иметь ребёнка – женское начало вдруг проснулось в ней. Разве ж она рождена для того, чтобы убивать или быть убитой? Она бы хотела стать матерью и женой. Жестокий мир отнял у неё эту возможность, и Оми ответила ему немыслимой ненавистью. А сейчас… сейчас желание любить вновь просыпалось в ней и охватывало сознание горячим дыханием идущего рядом молодого воина.

Лезбий будто почувствовал это. Они так и не дошли до лагеря. Юноша неожиданно остановился и, взяв Оми за руку, привлёк к себе. Она удивлённо всмотрелась в его глаза. Они казались чисты и искренни.

– Нет, – всё же сказала Оми и ладонью попыталась отстраниться от парня, однако сопротивление её было слабым.

Последнее, что она успела сделать, прежде чем отдаться чувственному огню, – вынула из волос жемчужину и решительно отбросила её в сторону, и та, прощально блеснув на солнце, исчезла в набегающих на берег морских волнах.

Оми не знала, что Элизабет со Зву Рабом решили объединить усилия и уничтожить опасных лучниц, и их отряды уже подкрадывались к лагерю воительниц. Когда она, ослабевшая от страстных ласк, задремала в объятьях полевых ромашек, Лезбий поднялся, вытащил спрятанный в широком плаще нож с изображением стрекозы на рукояти и вонзил его в сердце спящей Оми. И смерть вошла к ней ненароком, как добрый, хотя и нежданный друг.


28. Трасса
Я знаю, что через пару километров Зухра успокоится и вернётся за мной, – согласен, несколько нагловатая уверенность. Но случается именно так: она возвращается, притормаживает. Стекло на дверце плавно съезжает вниз.

– И как заканчивается твоя повесть про Стрекозу? – кричит она в окно, перегнувшись через пассажирское кресло.

– Оптимистично! Книги пишутся для того, чтобы людям хотелось жить, а не умирать.

– Ты думаешь, если профессиональный стратег Эхна не сумел создать ничего совершенного, то это удастся дилетанту Стрекозе?

– Да, удастся. Возможно, именно сейчас он на пути к лучшему из миров.
– К тому, где мы свободны любить? Тогда чего ж ты не дописываешь? Ждёшь вдохновения?
– Вдохновение – баба капризная, трудно угадать, когда она явится.

– Значит, надо быть готовым к её приходу.
– Я готовился.
– Плохо готовился, я приезжала, – улыбнулась Зухра и надавила на педаль акселератора.

Land Cruiser умчался, оставляя за собой пыль и лёгкий воздушный след сгоревшей соляры, и только тень его на мгновение задержалась на горячем асфальте.

Зухра уехала в лагерь, а я так и не понял, зачем это нужно было мне. Но после того как её Land Cruiser скрылся из виду, – что за странная прихоть? – мне очень захотелось туда попасть. Немедленно. Возможно, душой я уже с нею. Хотя бы потому, что не успел дорассказать историю о Стрекозе.







Эпилог. Торока

– Раньше я жил одними утратами и отчаянно пытался вернуть прошлое, а отныне хочу совсем немногого: иметь небольшой уютный дом и быть отцом доброго семейства, – сказал Стрекоза, стоя на крыльце недавно отстроенного дома.

Перед ним на коленях стоял человек в грязном монашеском одеянии, называвший себя Афанасием.

– Я вернулся, чтобы попросить у тебя прощения, сын мой, – сказал монах. – Ты живёшь неразумно, поскольку тебе неизвестно истинное устройство мира.

– Так расскажи мне о нём.
– Боюсь, что тебе не понравится правда.

– Я давно привык к тому, что правда чаще всего не нравится. Наверное, поэтому люди говорят одно, а делают совсем другое. Если я неразумен, то позволь мне жить неразумно, в меру моего понимания, отец.

– Это твоё законное право. Я знаю, что нет прощения блудному отцу, оставившему сына в час яростных испытаний, а потому позволь лишь до скончания века лобызать прах у дверей твоего дома. – Человек, называвший себя Афанасием, повалился к ногам Стрекозы.

И Стрекоза, который не плакал с самого детства, поскольку не видел в этом никакого смысла, вдруг почувствовал, как по его щекам стекают слёзы.

Дверь отворилась, и из дома вышла высокая девушка в красном одеянии.
– Рената, – обратился к ней Стрекоза, – какое великое счастье – вновь обрести потерянного отца!

Девушка ответила радостной улыбкой, а Стрекоза устремил взор на приникшего к земле монаха.

– Человек, которого настигает одиночество, теряет веру в себя. Если ты мечтал вновь обрести детей, то знай, что их сердца не истлели подобно углям. Встань, отец, и войди в дом наш, я строил его с мыслью о тебе.

Человек, называвший себя Афанасием, и Стрекоза обнялись, и каждый думал о том, что больше они никогда не расстанутся.