Ангел Таша. Гл 66. Улыбка любви

          ВОПРЕКИ ВСЕМУ:  «Я ЖЕНАТ – И СЧАСТЛИВ!»

               АХИЛЛ ТАРДИФ И ПЕТРОНИЙ АРБИТР

                НИКОЛАЙ  И  АЛЕКСАНДР  ТУРГЕНЕВЫ

                Документально-художественное повествование о Наталье Николаевне и Александре Сергеевиче,
           их друзьях и недругах.
   
    Попытка субъективно-объективного  исследования.

           «Вступление» на http://proza.ru/2024/06/15/601
                ***

          Но не хочу, о други, умирать;
          Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;
           …….            
          И может быть – на мой закат печальный
          Блеснёт любовь улыбкою прощальной.
      
                А.С. Пушкин.  «Элегия»
                ***

                «Как дОроги эти последние дни его жизни. Так   
          не хочется с ним расставаться…»

                Иван Цуприков
                ***

                «Надо удивляться душевной твердости, с какою Пушкин продолжал
              свой великий труд журналиста в страшных условиях тогдашней семейной его жизни,
             подлых дворцовых интриг, журнальной ненависти и унизительной материальной нужды».

                Г.И. Чулков
                *** 

              «Его печальный закат был озарён улыбкой любви – большого личного счастья,
           к которому он так давно и так настойчиво стремился».

                Д.Д. Благой.  Из предисловия к книге «Вокруг Пушкина»   
                ***            

     Вы заметили уже, что, рассказывая о последнем месяце жизни Пушкина,  я невольно  отодвигаю страшные дни трагедии.

      Авторской волей раздвигаю тяжёлый занавес времени, чтобы показать новые события и новые грани характеров, интересов, чувств любимых мною  героев, полных жизни и забот.
 
        Почти во всех материалах,  воспоминаниях,  рассказах об этих днях на первом плане, в основном,  три темы:  интриги Геккернов (молодого и старого),  непонятная слепота  друзей Пушкина,  бросивших Наташу и Александра на растерзание  злобной придворной своре, гневная удручённость и отчаяние Александра Сергеевича, погружённого в страдания, словно, кроме этих страданий, ничего более важного для него не было в те дни.

    Не верьте одиозной сплетнице Софи Карамзиной и шакальей  свите развлекающихся  подпевал.  Не верьте им! Не чувствовал себя поэт обречённым!

     Не верьте В.Вересаеву, записавшему лживые утверждения лживых друзей или не знавших всей правды современников о том, что Наталья Николаевна не любила мужа, не понимала его, питая нежность к красавцу Дантесу.

     Напротив! Все эти последние трагические дни душа и жизнь Александра Сергеевича была наполнена  любовью Наташи,  заботой о детях, хлопотами о семье, а  главное  –неиссякаемой творческой  энергией.

      Как хочется мне, чтобы Гений и его Ангел остались в вашей памяти такими, как на иллюстрации к этой главе, улыбающимися, жизнелюбивыми…
                ***

     На столе дымится чашка – верный Никита знает привычки Александра, без просьб и напоминаний  ранёхонько приносит в кабинет горячий кофий.

    В шандале лениво разгораются свечи. Кудрявясь в их мигании, золотится африканская шевелюра, блестит на пальце  резное кольцо.

      Александр в клетчатом архалуке склонился над бумагами. Отхлебнув кофий, бормочет в сердцах:

    –  Бедная сестра! До чего же  хитёр нудный Павлищев! Уговорил-таки  Льва уступить ему свою долю наследства. Всё выгоду высчитывает, требует разделить Михайловское.  Или продать…

     Задумавшись,  на мгновение уносится в любимые места. Уж лучше бы купила их Прасковья… да ему кусочек сада выделила. Блажен, кто находит подругу, тогда удались он домой… на берег Сороти… близ Тригорского… Возможно ли?  А что отвечает ему мудрая женщина? 

      «Вы мне вроде родного сына, я желаю, чтобы вы Михайловское сохранили – слышите?»

      Слышу, слышу, дорогой друг, вздыхает Александр, но разве только в мечтах сие исполнимо…

     Ещё один глоток остывающего кофия – и перед глазами новый лист: французской убористой вязью письмо, переданное с оказией из Парижа.
 
     Мсье Ахилл Тардиф де Мелло, литератор и переводчик,  четырнадцать лет жил в России – с 1821 по 1835, изучал русский язык в Харьковском и Петербургском  университетах.  Наблюдательный,  вдумчивый автор изданной во Франции «Истории умственного развития России», он не мог не видеть растущего влияния Пушкина в литературе, его титанической борьбы с полицейско-цензурным  произволом. 
    
    «Милостивый государь!
Пользуюсь случаем, чтобы повторно просить Вас не отказать в любезности доставить мне обстоятельный очерк современной русской литературы, главным образом поэзии, где Вы являетесь Виктором Гюго.

    Я имею возможность издать весьма солидную книгу о литературе вашей страны, и ваши познания в области поэзии помогли бы мне больше всего другого придать ценность этому труду, который я хочу сделать европейским по значению.

    Ваша слава должна распространиться на Западе, ибо русского языка, нужно признаться, до сих пор еще не слыхали в наших краях. Вы должны сделаться известны, Ваше имя должно стать рядом с Байронами и Ламартинами; я берусь позаботиться об этом в Париже;

      но чтобы достигнуть этой цели, мне нужны точные сообщения о старых и современных произведениях, прославивших вашу родину, биографии ваших современных писателей. Это, конечно, значит просить у вас многого, но я в данном случае являюсь представителем Франции, которая требует оригинальных идей и прежде всего славянских идей, способных омолодить французское воображение.

      Будьте добры, пришлите мне эти очерки, все равно на русском или на французском языке, через посольство или любым другим способом, который сочтете удобным.

      Остаюсь с наисовершенным уважением, милостивый государь, Ваш нижайший и покорнейший слуга Ахилл Тардиф. Париж,  улица  Людовика  Великого,  №  17».
                ***

      Обратите внимание, с каким огромным уважением  образованные  и умные современники за рубежом относились к Пушкину, понимая его талант и высокую миссию в литературе – и не только русской! И не только в литературе!

       Вот и мсье Тардифф, нисколько не сомневается, что слава русского поэта «должна распространиться на Западе», а имя должно стоять рядом с такими именами, как Гюго, Байрон, Ламартин.  В проекте – весьма солидная книга о русской литературе. Представьте, что проект осуществлён, и мы читаем блестящие пушкинские очерки. 
   
     Увы, не дали ему ни времени, ни возможности помочь в осуществлении этой важной идеи... 
                ***

        Заботливый Никита приносит ещё кофий. Письмо Тардифа отложено – есть проблемы важнее. Под рукой  исписанные листы с  незавершёнными набросками – сильнее забилось сердце.
         
     «Цезарь путешествовал» и «Повесть из римской жизни» –  не пришло ли время к ним вернуться?  На полке есть и «Анналы» Тацита, (ах! с каким усердием вгрызался он в них в лицее!), и двухтомное издание «Сатирикона» на латинском и французском.

     Сюжет оттуда, из филигранных «Анналов», – судьба поэта перед лицом смерти.  Есть в его нынешней жизни похожие обстоятельства – о них неотступно терзают мысли. Но нет! умирать он не собирается. А вот подвести итоги никогда не поздно.

      Поэт и власть – можно ли их примирить? Был момент, когда подумал: можно. В далёком 1826-м  встреча с молодым Николаем I осветила надежду: дескать, поэт может влиять на ход истории. Поверил  императору. А у того, по сути, были совсем другие планы на его известность.

     Ну а  сочинители размечтались – вначале с Дельвигом, а  с князем Одоевским и название новой газете изобрели: «Летописец Политики, Наук и Литературы»! Каково?!   На первом месте –  Политика! 

        Увы, задушили и «Литературную газету», и Дельвига, и «Летописца». Даже иллюзия света исчезла. Остались лицемерные маски, проклятие клеветы и лжи. Нынешний исход – последний всплеск (вскрик?) личной свободы.

       Не так ли было у Петрония Арбитра, выбравшего смерть вместо унижений?
 
        // В конце девятнадцатого века в знаменитом романе «Камо грядеши?» обратился к этому образу Генрик Сенкевич. «Куда идешь?» – вопрос, обращённый к Петронию, о выборе жизненного пути. //

     О выборе размышлял и Пушкин…

     Умный политик и талантливый поэт, Петроний отказывается подчиниться  безумному диктатору, поверившему  навету завистника Тигеллина, не дожидаясь суда, уходит в иной мир, оставляя друзьям обвиняющие строки «Сатирикона» – о распущенности патрициев, о постыдных деяниях Нерона и унижении души человеческой.

       Тревожными бликами пламя свечей  ложится на  сумрачное лицо Александра. Частицу  страдающего сердца отдал он каждому из своих трагических героев.  И Гаю Петронию… И Евгению в «Медном всаднике»… И  казнённому Андре Шенье… И страдалице Марье Шонинг…

      Удивительно, что не запретили «Анджело», где  лицемерный тиран посягает на девичью честь.  До дрожи сердечной близкая тема!
 
     Злобная клевета, попирающая  справедливость, – не об этом ли скорбит душа в «Дубровском» и «Капитанской дочке»?

     Горький итог в письме А.И. Тургеневу 16 января 1837-го - стихи, обращённые к Вяземскому:

Так море, древний душегубец,
Воспламеняет гений твой?
Ты славишь лирой золотой
Нептуна грозного трезубец.
Не славь его. В наш гнусный век
Седой Нептун  земли союзник.
На всех стихиях человек —
Тиран, предатель или узник.

       Мечется по кабинету: «Чёрт меня догадал бредить о счастии, как будто я для него создан!»  Перед глазами роковые слова.

     Тиран… Предатель… Узник…

      Да,  он, бесправный  узник,  лишённый возможности хоть как-то влиять на общество. В руках негодяя Булгарина  газеты и журналы наглухо закрыты для правды. Друзья перестали его понимать, подталкивая к примирению с бесчестием. Император, похоже, наслаждается вакханалией сплетен, отнюдь не собираясь их останавливать.
 
     Честь семьи, (то, чем всегда дорожил дворянин!) поругана, валяется в грязи, и каждый ухмыляющийся мерзавец топчет и пачкает святыню.

      Роковая дилемма: смириться по совету друзей или… Есть ещё суд, к которому издавна прибегали на Руси в крайних случаях…

       Остановился у двери, услышав непонятные звуки, то ли шорох, то ли всхлипы... Вздрогнуло сердце.  Тихо-онько  приоткрыл створку.

     Едва видна в полутьме маленькая фигурка… Мигом подняв, прижимает к груди худенькое вздрагивающее тельце, приглаживает кудрявую прядь. Гриша!

      Задумчивый, медлительно спокойный, он никогда не капризничал, не жаловался. В играх смешно копировал старшего брата.  А сейчас в больших красивых глазах – море обиды и горя горького.   
   
     – Что случилось, малыш? Кто обидел?

        В ответ неразборчивое бормотание… Рядом с его сердцем гулко стучит беззащитное, маленькое сердечко сына. Всё отдал бы, чтобы помочь  малышу! Когда-то его самого спасала бабушка Мария Алексеевна, он прятался в её большой корзине для рукоделия, да и засыпал там под ласковые слова.

     Вносит сына в кабинет. Садится на диван, по-прежнему прижимая к себе,  чувствует, как утихает дрожь, смолкают всхлипы.

     И маленькая рука уже тянется к книгам. У, сколько их тут! 

    Улыбаясь, отец открывает главного своего журнального конкурента – «Библиотеку для чтения». А ведь Смирдин за отказ от «Современника» предлагал пятнадцать тысяч отступных, большие деньги! Не соблазнил, однако.

      В этом нумере на белой красивой бумаге три года назад появился его триумф:  «Пиковая дама» и «Сказка о мёртвой царевне».

      Волшебная мелодия строк звучит для малыша завораживающим утешением:

Царь с царицею простился,
В путь-дорогу снарядился,
И царица у окна…

       Притих Гриша, забылись обидчики, теснее жмётся он к тёплой отцовской груди, чувствует его любовь, нежность, слышит пленительные звуки – и эти мгновения близости остаются в сердце, чтобы вновь расцвести в душе, когда и ему придёт время выбора.
               
      Тридцати лет Григорий Александрович уйдёт в отставку, уедет в Михайловское, чтобы привести в порядок дом предков, создав первый в России музей памяти великого поэта и любящего отца.               
 
       Ну а пока, ничуть не думая о будущем, он слушает волшебную сказку. Тем временем пробрались в библиотеку и другие слушатели. Рядышком на диване мама, с Машей на коленях. Бойкий Саша жаждет занять тёплое местечко – не тут-то было! Маленькие пальцы вцепились в отцовские плечи, не оторвать. Да и папа… сдвинув брови, строго глянул на озорника – тот, мигом присмирев, остался внизу.

   Прервал Александр чтение: хочет правду выяснить.

    – Ну-ка признавайтесь, что случилось?!

        Машенька бы объяснила, но Сашка перебивает, размахивая руками, –  неразбериха! Да и надо ли разбираться? Лучше сразу приговор. Нет, приказ!

  – Никогда! – голос отца может быть непререкаемо жёстким. – Слышите, никогда не обижайте тех, кто слабее вас! Ну а мы с Гагой вас любим и прощаем. Да, Гриша?

    – Да! – поднимает голову малыш, расцветая счастливой улыбкой.

     – Вот и хорошо! Вот и прекрасно! А теперь, как благородные господа, пожмите друг другу руки.

      Александр ставит Гришу перед братом, крепко соединяя их ладошки. Машенька, подпрыгивая, весело аплодирует.

   Наташа перехватывает хитро серьёзный взгляд мужа, в глазах её благодарность и любовь.

      Распахнулась дверь – гость на пороге. Тучное тело застывает, театрально раскинув  руки. Александр Иванович Тургенев собственной персоной. В широкой улыбке, в бодром голосе приязнь удовольствия и радости: 
            
     – Приветствую! Приветствую всех в сем доме чадолюбивом и чадообильном!
    
       Наташа любит добродушного путешественника. Как занимательно, пересыпая воспоминаниями, рассказывает он о чудесах заграничья!
 
    Обожатель и ценитель прекрасного пола, однако вечный холостяк, Александр Иванович целует руки хозяйке и засмущавшейся Мари.

     – А знаете ли вы, душа моя, как мы познакомились с Александром? Удосужился он рассказать? Вижу, что нет. Это было… дай Бог счесть верно! почти четверть века назад. Как время-то убывает – будто невская водица после наводнения! Убывает – но память не убивает: сердце всё-о-о помнит.

      Тургенев  вальяжно располагается на кушетке. Любопытный  Саша подходит ближе, чтобы рассмотреть блестящую цепочку часов на пикейном жилете, обтягивающем объёмистое чрево гостя. Рассмотрев, поднимает голову, прилежно слушая обращённую к нему речь:

    – Двенадцать лет исполнилось папеньке твоему, когда любезный дядюшка Василий Львович привёз его в Санкт-Петербург поступать – и куда бы вы думали?  В иезуитский коллегиум. И, возможно, стал бы Александр Сергеич католиком…

    – Упаси Боже! – восклицает Наташа, перекрестившись.
       
    – А может, и не стал бы. Узнал Василий Львович новость: император Александр Благословенный открывает в Царском Селе Лицеум, чтобы готовить для государственной службы образованных мужей!
 
     Палец многозначительно поднят кверху.

     – Иезуитам платили за обучение, а лицейские будут жить в царском дворце! И казённый кошт дозволял им грызть гранит науки бес-плат-но! Разница несоразмерная! Вот тут и пригодилась протекция вашего покорного слуги!

    – За что сердечная ему благодарность! – не отрываясь от бумаг, откликается бывший лицеист.

    – Между прочим, – лукаво щурится разговорчивый собеседник, глядя на Наташу, – Александр Сергеич имел шанс учиться с нынешним императором.

     Возглас удивления подогревает пыл рассказчика:

   – Александр Павлович был либеральных взглядов. Екатерина II лично написала ему наставление, как управлять государством.

      Скептически хмыкает его тёзка, но не мешает повествовать.
 
    – Вот и выразил он желание воспитывать Великих князей вместе с отпрысками знатных дворян. Интересно, – взгляд в сторону Пушкина,– если бы осуществился сей  прожект, стали бы вы друзьями, а?

      В ответ – уничижительная гримаса в осуждение столь нелепого предположения.

    – Много всего с тех пор произошло, – вздыхает собеседник, вручая детям невесть откуда взявшиеся  в его руках фигурные пряники. – И война с французами, и гибельный декабрь! Но тут вижу я, новое поколение милостью божию взрастает! – пухлая рука мягко ложится на Сашину макушку. С пафосом звучит напутствие: – Вам, юный друг, благополучие Российской империи оберегать от супостатов.

   Как в воду глядел Тургенев: три с половиной десятилетия отдал Александр Александрович воинской службе, вышел в отставку в чине генерал-лейтенанта, что согласно табели о рангах соответствует тайному советнику.

      В детской грянули звуки фортепиано – это зов. Как  ни упирается будущий генерал, легко перелетает в крепких отцовских руках  до самой двери. Наташа  следом ведёт  Машеньку и Гришу, даря на прощание свой удивительный, чуть косящий, застенчивый взгляд.

       Двум Александрам есть что обсудить. Привезены богатые материалы для «Хроники русского» – продолжение уже напечатанных в «Современнике».
                ***

      Четыре сына воспитывались в семье богатого симбирского помещика Ивана Петровича Тургенева, поборника добра и справедливости. Но вот явление того времени: красавица жена, Екатерина Семеновна, презирая гуманные взгляды супруга, не раз жестокой плетью оставляла следы несправедливости на спинах не только холопов, но и собственных детей. Под материнским кнутом окрепла ненависть братьев к жестокосердию и крепостничеству. 

    Старший, Александр Иванович, окончив Геттингенский университета, долгое время возглавлял Департамент духовных дел иностранных исповеданий, за что  Егоза-лицеист шутя называл его «кардиналом».

    По службе и по безмерной доброте душевной помогал не только иноверцам, но очень многим и, вероятно, посему в 1824 году был «уволен от должности». Вышел в отставку с камергерским ключом, но не стал домоседом, ибо неугомонная душа превратила сановника, по его же словам, в «Гремушку-пилигрима». Были на то и особые причины.

     Самый известный из братьев – Николай Иванович. Пушкин упоминает его, безмерно уважая, среди декабристов в Х главе «Евгения Онегина»:
 
Одну Россию в мире видя,
Лаская в ней свой идеал,
Хромой Тургенев им внимал
И, плети рабства ненавидя,
Предвидел в сей толпе дворян
Освободителей крестьян.

    В год восстания братья были за границей. Николай отказался вернуться на Родину, чтобы явиться в суд. Заочно приговоренный к смертной казни, стал изгнанником. 

       Далёкого от политики Александра Ивановича миновали обвинения. Но, не испугавшись опалы, он не отрёкся от  брата. Пришлось пойти на хитрость, чтобы чаще встречаться с ним: стал историком-архивистом.

      Получил разрешение Николая Павловича копировать в архивах Ватикана, Лондона, Парижа бумаги, касающиеся тайн русской дипломатии. Привык к осторожности в речах, хитрым иносказаниям, лисьим уловкам. Пребывая больше за рубежом, чем дома, признавался: «В вихре парижской зимы и в зефирах весны римской я жил – для России».

      Общительный, лёгкий характер помогал лавировать в океане светских знакомств. Всей душой сочувствовал Пушкину и Наталье Николаевне. Поселившись в декабре 1836 в Демутовой гостинице, часто бывал у них. В письме Екатерине Свербеевой сообщает:

     «Пушкин мой сосед. Он полон идей, и мы очень сходимся друг с другом в наших нескончаемых беседах; иные находят его изменившимся, озабоченным и не принимающим в разговоре того участия, которое прежде было столь значительным. Я не из их числа, и мы с трудом кончаем разговор, в сущности, не заканчивая его, то есть никогда не исчерпывая начатой темы».

     Ещё одно письмо – И.С. Аржевитинову, 30 января 1837:

 «Последнее время мы часто видались с Пушкиным и очень сблизились; он как-то более полюбил меня, а я находил в нем сокровища таланта, наблюдений и начитанности о России, особенно о Петре и Екатерине, редкие, единственные. Сколько пропало в нем для России, для потомства, знают немногие...».

    С ним Александр Сергеевич забывал о светских интригах, душой возвращаясь к прежним временам  искреннего дружества, иронических  шуток, холодных размышлений и горячих дискуссий.

     Тем временем затихли музыкальные аккорды в детской. Там что-то шуршало, падало, кто-то смеялся, кому-то гувернантка читала нотацию… Всё прервал стук в дверь библиотеки. Александрина торжественно объявляет:

    – Приглашаем на Живые картины.

        Модное светское развлечение тех лет. Переглянулись собеседники. Пушкин припомнил:

      – Семь лет назад получил я письмо Вяземского с восторженным описанием подобной «живой картины» – «Дидона и Эней».
   
   – О! Тогда на  балу у московского генерал-губернатора засияли две яркие звезды! – подхватил Тургенев. – Античная богиня Александра Алябьева и Наталья Гончарова, в фиолетовой тунике и зелёном тюрбане – ах, как ослепительна была она в  лучах призрачного света! Помнится, ты что-то написал князю Юсупову о них?

      – Написал.

      – Напомни-ка!

      – Влиянье красоты, ты живо чувствуешь. С восторгом ценишь ты и блеск Алябьевой, и прелесть Гончаровой.

     – А Пётр Андреич, остряк замысловатый, посоветовал: «Первому романтическому поэту следовало жениться на первой романтической красавице нашего поколения!» Как в воду глядел!

     Сбылось пожелание Вяземского, а под романтическим ореолом расцвела нежная возлюбленная, рассудительная хозяйка, заботливая мать. Чем удивит она сегодня?

      Широкое добродушное лицо Александра Ивановича расплывается морщинками. И Александр Сергеевич не скрывает любопытства. Каких героев представят им юные артисты? 

       Взлетают пальцы Ази над клавишами фортепьяно. Отодвинута в сторону китайская расписная ширма. Да это не просто картины – живое представление! У окна перед зеркалом Наташа. На необычно пышной причёске корона. Голос у царицы притворно капризный:

   Свет мой зеркальце, скажи,
Да всю правду доложи!
Я ль на свете всех милее,
Всех румяней и белее?

     Сказочным Азиным голосом зеркало отвечает:

 Ты прекрасна, спору нет;
Но царевна всех милее,
Всех румяней и белее!

     Машенька перед царицей склоняет голову в приветствии. Не узнать бывшую баловницу и крикунью, о которой папа наказывал в письмах:  «Машку не баловать, не слушаться её слёз и крику».

      Выросла, вытянулась в струнку. Как идёт ей русский девичий сарафан! Волосы струятся по плечам. Лоб перехвачен алой лентою с подвесками.

    Ширма-занавес задвигается, откуда ни возьмись перед зрителями бравый Елисей в нарядном кафтане, в сафьяновых сапожках, с саблей на боку. Под  шапкой  сверкают знакомые глаза. Ба, да это ведь непоседа Сашка! Но какой же он гордый!

      А где же самый младший? Вот и он!
      Медленно, важно  шествует Гриша, прячась за большой ярко-алый круг с отходящими в стороны лучами. Лучи кое-где уж покривились, стали короче, лицо малыша зарумянилось, сияет, как само солнышко.
 
     Азя поднимает артиста на стул. Королевич протягивает к нему руки:

Свет наш солнышко! Ты ходишь
Круглый год по небу, сводишь
Зиму с тёплою весной,
Всех нас видишь под собой.
Не видало ль где на свете
Ты царевны молодой?

     Всё выучил – без запинки декламирует! Тут и Машенька выплывает, брата за руку берёт. Церемонно кланяются артисты под бурные аплодисменты зрителей.

      Да тут весь домовой люд! И когда успели собраться? Видно, Никита Тимофеич посодействовал: обожает он детские представления.

      Ахти, господи, про Гришу-то забыли. Покачнулся он на стуле и вдруг… чихнул прегромко! Упал бы, если б папа, подхватив, не посадил себе на плечи. Сын, хоть испугался (ну, самую малость!), из ручонок солнышка не выпустил, поднял повыше, как мог.

       И снова щедрые аплодисменты! Над головой Александра алеет солнышко. Улыбаются и Наташа, и он, и дети под этим детским солнышком любви и добра, улыбаются по-семейному задорно, беспечно.

        И нет никого на свете счастливее их. 

       
                Продолжение следует