199. Иван Бездомный и Сергей Есенин

Прежде чем заканчивать фокус, давайте все же обратимся к нашей реальности. Все таки, вымысел это одно, а реальность - это совсем другое.
Поэтому, я попросил ИИ найти мне реального поэта, похожего на Ивана Карамазова и Ивана Бездомного, который:

1) Устраивал дебош в ресторанах и в литературных кругах;
2) Засветил кому-то по морде;
3) Страдал от появления каких-то двойников и от угрызений совести:
4) Обвинялся в "белой горячке";
5) Зачем-то нырял в ледяную воду;
6) Одевал мокрое полотенце на голову;
7) Побывал в психиатрической клинике:
8) Имел лучшего ученика, который опоздал, и был вынужден только наблюдать казнь.

ИИ, конечно же, легко выявил, что это Сергей Есенин. Значительно сложнее было провести анализ огромного массива источников, и свести их в одно целое.
Вот результат работы ИИ:

Доклад ИИ:

# Чёрный человек, мокрое полотенце и Пилат: Иван Карамазов, Иван Бездомный, Сергей Есенин и отказ от совести

На первый взгляд Иван Карамазов, Сергей Есенин, Иван Бездомный и Иешуа Га-Ноцри принадлежат к совершенно разным мирам. Один — герой философского романа Достоевского, второй — русский поэт начала XX века, третий — герой ершалаимских глав «Мастера и Маргариты». Однако если поставить рядом «Кошмар Ивана Фёдоровича», есенинского «Чёрного человека», и Ивана Бездомного, некоторые обстоятельства биографии Есенина, воспоминания его ученика Вольфа Эрлиха и большие произведения самого поэта — «Пугачёв», «Страна негодяев», «Ключи Марии», «Русь советская», «Русь уходящая» — возникает удивительно цельная конструкция.

Она построена вокруг одной проблемы: может ли человек передать свою нравственную ответственность другому — убийце, государству, идеологии, приказу, большинству — и после этого считать себя невиновным?

Важно сразу отделить разные уровни этой конструкции. Связь «Чёрного человека» Есенина с чёртом Ивана Карамазова замечена литературоведами давно; это не новая гипотеза. Другие совпадения — мокрое полотенце, психиатрическая клиника, Эрлих, мотивы предательства и казни — образуют уже более широкую сравнительную систему. Здесь речь идёт не о том, чтобы объявить каждую деталь тайной цитатой, а о том, чтобы увидеть, как одна и та же нравственная машина проходит через Достоевского, Есенина и в предельно концентрированном виде возникает у Булгакова.

## 1. Иван Карамазов: когда совесть приходит в гости

Чёрт Ивана Карамазова замечателен тем, что он почти лишён традиционного сатанинского величия. Перед Иваном сидит не Люцифер среди молний, а пошловатый господин-приживал. Иван сам понимает, что этот посетитель — его собственное отражение: «он — это я», всё низкое, подлое и презренное в нём самом. Чёрт мучает Ивана прежде всего тем, что произносит вслух то, чего Иван не хочет произносить перед собой.

Здесь находится центральный нравственный узел «Братьев Карамазовых». Иван физически не убивал Фёдора Павловича. Убийство совершил Смердяков. Но Смердяков воспринял философию Ивана как разрешение: если высшего закона нет, если нравственные запреты условны, то практический вывод можно сделать уже без профессора философии. Абстрактная мысль проходит через чужие руки и возвращается к своему создателю в виде трупа.

Поэтому чёрт — не просто симптом болезни. Это счёт, предъявленный идее.

Особенно изящно Достоевский устраивает вокруг видения Ивана почти детективную проверку реальности. Иван уверен, что во время разговора с чёртом намочил полотенце и прикладывал его к голове. После прихода Алёши полотенце оказывается сухим. Казалось бы, дело закрыто: вся сцена происходила только в сознании больного человека. Но практически тут же возникает противоположная улика: Иван уже знает, что Смердяков повесился. Алёша поражён — откуда это возможно знать, если он только что принёс известие и о смерти почти никто ещё не знает? Иван отвечает: это сообщил чёрт.

Получается почти идеальная система двух взаимоисключающих свидетельств:

**сухое полотенце говорит: чёрта не было;
знание о Смердякове говорит: тогда откуда Иван это знает?**

Достоевский не позволяет полностью закрыть дверцу между психологией и мистикой.

Но важнее другое. В этой же сцене возникает слово «совесть». Чёрт предлагает Ивану рассматривать её практически как человеческую привычку, от которой можно отвыкнуть. Иван пытается вынести нравственный закон за пределы себя — и обнаруживает, что сделать это невозможно: подавленная совесть просто возвращается к нему, предварительно надев сюртук и усевшись на диван.

## 2. Есенин продолжает разговор: «Чёрный человек»

Связь есенинской поэмы с «Братьями Карамазовыми» давно отмечена исследователями. Леонид Долгополов прямо сопоставлял «Чёрного человека» с разговором Ивана Карамазова и чёрта; обращалось внимание даже на конкретный жест: Иван бросает в своего мучителя стакан, Есенин — трость. Достоевский вообще был одним из важных писателей для Есенина.

Но сходство значительно глубже этого небольшого метательного турнира.

У Есенина Чёрный человек тоже приходит ночью, садится рядом и не даёт герою спать. Он читает какую-то «мерзкую книгу» — фактически биографию самого героя — и превращает её в обвинительный акт. В книге фигурирует поэт, авантюрист, человек с лживыми жестами; постепенно становится ясно, что речь идёт о самом Есенине.

То есть у обоих авторов работает одна конструкция:

**герой ; двойник ; двойник знает героя лучше, чем тот желает знать себя ; двойник обвиняет ; герой пытается физически уничтожить двойника.**

Иван швыряет стакан.

Есенин швыряет трость.

Но убить собственную совесть предметом домашнего обихода, как выясняется, довольно затруднительно.

Финал есенинской поэмы доводит модель двойника до предельной ясности. Рассветает; никакого гостя нет; герой стоит один — перед разбитым зеркалом.

Чёрный человек и человек перед зеркалом оказываются двумя сторонами одного лица.

Исследователь Олег Лекманов именно поэтому говорит о соединении в образе Чёрного человека зловещего двойника и укола совести.

У Достоевского Иван произносит: «он — это я».

У Есенина этого предложения уже почти не требуется: вместо объяснения остаётся зеркало.

## 3. От литературы к биографии: когда «Чёрный человек» становится слишком реальным

Здесь начинаются обстоятельства, к которым нужно относиться осторожнее, поскольку литературный текст неожиданно начинает рифмоваться с жизнью его автора.

Есенину нельзя задним числом ставить диагноз «раздвоение личности» или шизофрении. Но документировано, что в конце жизни он проходил психиатрическое лечение, а в истории болезни 1925 года исследователи отмечают записи о *delirium tremens* и галлюцинациях. В декабре он находился в клинике профессора Петра Ганнушкина; сам факт пребывания Есенина в этой клинике подтверждается и воспоминаниями современников.

Получается странное наложение: поэт создаёт ночного Чёрного человека, который является к постели, читает его жизнь и оказывается его двойником; а последние месяцы реальной жизни проходят на фоне тяжёлого психического кризиса и лечения.

Есть и гораздо более причудливая деталь — мокрое полотенце.

Современная биография Захара Прилепина описывает берлинский эпизод февраля 1923 года: Есенин принимает журналистов в гостинице «Адлон», выйдя из ванной с мокрым полотенцем на голове, и в этом же разговоре заявляет, что, если Айседора Дункан будет преследовать его даже в Сибири, он «удавится».

Эту деталь пока следует подавать именно как биографическое свидетельство Прилепина: оригинальную газетную строку 1923 года с самим полотенцем обнаружить не удалось. Но как культурная рифма она чрезвычайно любопытна:

**Иван Карамазов — чёрт — мокрое полотенце — самоубийство Смердякова через повешение.**

**Есенин — Чёрный человек — мокрое полотенце на голове — странная шутливая фраза о том, что он удавится...**

Это ещё не связь, но уже весьма странный узор.

Есть и водная биографическая рифма с купанием в холодной воде Ивана Бездомного. По воспоминанию Фёдора Непряхина, весной 1925 года Есенин на бакинских нефтепромыслах прыгнул в резервуар с нефтью. Сам Есенин в письме Галине Бениславской подтверждает другую часть истории наверняка: в середине апреля он действительно по собственной «дурости» купался в море при сильном ветре, после чего тяжело заболел и оказался в больнице с катаром правого лёгкого.

Но эти биографические странности важны лишь как периферия. Главная линия проходит не через нефть и полотенца, а через совесть.

## 4. Левий Матвей и Эрлих: ученик, наследство и неизвестная вина

После Есенина остаётся ещё один персонаж — Вольф Эрлих.

И здесь начинается конструкция, которую особенно важно не украшать сверх источников, потому что она и без украшений достаточно странная.

В «Праве на песнь» (написана Эрлихом, Вульф ни в чем не виноват) Есенин прямо спрашивает Эрлиха, может ли тот назвать себя его учеником. Эрлих отвечает утвердительно. Есенин рассуждает о том, что обязан передать ученику то, что сам знает, а затем неожиданно добавляет: когда он умрёт — и произойдёт это «довольно скоро» — Эрлих должен считать полученное от него наследством.

То есть здесь существует не реконструированная задним числом, а прямо записанная модель:

**учитель ; ученик ; знание ; предчувствие скорой смерти ; наследство.**

В той же книге Эрлих однажды прямо пишет: «Я предал его». В этом конкретном эпизоде смысл объяснён: он отказался выполнить просьбу Есенина, больше думая о реакции Якулова, и затем испытывал стыд.

Но отдельно от этого объяснённого эпизода в «Праве на песнь» возникает гораздо более загадочная формула. Эрлих просит умершего Есенина простить ему «наибольшую мою вину», после чего содержание этой вины не раскрывает. Причём существует текстологическое разночтение. В распространённых электронных публикациях читается: вина, которой Есенин «не знал», а Эрлих знает; Николай Браун, ссылаясь на страницу 31 издания 1930 года, приводит чтение: вина, которую Есенин «знал», а Эрлих знает.

Это разночтение принципиально. Из него нельзя строить обвинение Эрлиха в причастности к смерти Есенина: надёжных оснований для такого вывода нет. Но уничтожать саму странность фразы тоже нельзя. Ученик после смерти учителя оставляет текст о своей «наибольшей вине» и не объясняет её.

Для нашей конструкции достаточно именно этого.

Мотив ученика, оставшегося после смерти учителя с чувством вины и текстом о нём, подтверждается.

## 5. «Пугачёв»: свои связывают своего и отдают властям

До сих пор речь шла о внутреннем суде совести. Но в «Пугачёве» Есенин переводит этот конфликт во внешний, политический мир.

Финал поэмы построен совершенно определённо.

Сподвижники Пугачёва боятся собственной смерти. Один из них предлагает связать Емельяна и отдать его властям, потому что именно власти угрожают им самим. Затем Пугачёва действительно связывают и требуют как можно скорее передать правительству.

Механизм чрезвычайно важен:

я боюсь, что система убьёт меня ;
поэтому отдаю системе другого ;
его гибель становится ценой моего собственного спасения.

Причём человек, которого предают, продолжает обращаться к своим бывшим товарищам почти нежно: «дорогие», «хорошие».

Разумеется, исторический Пугачёв — не невинный Иешуа, и смешивать их нравственный статус было бы бессмысленно. Здесь совпадает не невиновность жертвы, а механизм выдачи: ближние спасают себя, передавая человека власти.

Это уже первый прямой мост к Пилату и пилатчине.

Пилат тоже не хочет смерти Иешуа.

Пилат тоже понимает больше, чем ему хотелось бы понимать.

Но между собственной безопасностью внутри государственной машины и жизнью человека выбирает государственную машину.

## 6. Есенин и результат революции: когда система начинает жить вместо человека

В больших произведениях 1920-х годов Есенин всё настойчивее исследует, что происходит, когда историческая идея превращается в систему.

В «Стране негодяев» граница между преступником и представителем порядка намеренно размывается. Среди советских персонажей звучит предельно жёсткая характеристика новой республики как *blef*; произведение наполнено разговорами о насилии, голоде, поборах, бандитизме, государственной силе и той сомнительной нравственной высоте, с которой одна сторона получает право судить другую.

В «Анне Снегиной» появляется прекрасный тип Лабути: при старом режиме он хвастается одной героической биографией, при новом моментально оказывается «конечно, в Совете». Сам человек почти не меняется — меняются лишь правильные медали и правильные рассказы о себе. А захват имущества проходит под замечательной формулой: сначала сделать, «разберём потом».

Здесь Есенин ухватывает одну из важнейших особенностей системы: нравственное решение можно отложить на потом, когда действие уже совершено.

В «Руси уходящей» критика становится почти непосредственно авторской. Есенин говорит, что винит советскую власть за юность, прошедшую в чужой борьбе, за мир, в котором вместо песен он слышал канонаду. Но это не простое политическое отречение: он одновременно признаёт масштаб пережитой эпохи.

В «Руси советской» возникает ещё более фундаментальная формула отчуждения: поэт ощущает себя иностранцем в собственной стране. Он готов принять историческую реальность, но отказывается отдать ей самое главное — свою лиру.

И это чрезвычайно важный нравственный жест.

**Системе можно отдать участие.
Можно отдать биографию.
Можно даже отдать часть собственной жизни.
Но нельзя отдать ей право говорить вместо собственной совести.**

Именно это поздний Есенин пытается сохранить.

## 7. «Ключи Марии»: место, где Есенин почти формулирует «пилатщину»

Но самый сильный текст для всей этой конструкции — вовсе не поздняя антисоветская лирика.

Это «Ключи Марии».

Есенин спорит с религиозно-поэтической системой Клюева и пишет, что она способна «благословить убийство». Затем характеризует такое сознание как старое инквизиционное православие, которое, намереваясь поразить зло, в действительности поражает «самого Христа».

Вот здесь вся будущая проблема Пилата уже лежит почти в готовом виде.

Убийство может быть освящено.

Убийца может считать себя исполнителем высшей правды.

Институт может заявить, что уничтожает зло.

Религия, государство или идеология могут предоставить человеку словарь, благодаря которому убийство перестанет называться убийством.

Но результат от этого не меняется:

**думали, что поражают змия — поразили Христа.**

Это и есть самая точная формула того, что условно можно назвать пилатщиной.

Пилатщина — не садизм.

Садисту совесть вообще особенно не мешает.

Пилатщина начинается там, где человек понимает нравственную неправоту происходящего, но позволяет внешней системе снять с него ответственность.

«Не я решил».

«Таков закон».

«Так решил суд».

«Такова революционная необходимость».

«Так требует государство».

«Такова вера».

«Так будет лучше для всех».

После этого остаётся только найти исполнителя, губку, копьё и подходящий столб.

## 8. И Пилат у Есенина действительно существует

Тем более что сам образ Пилата Есенину совершенно не чужд.

Ещё в стихотворении 1917 года он соединяет распятие, Христа и «Звёздного Пилата», а рядом возникает евангельский вопль оставленного на кресте.

Поэтому Пилат находится в есенинском поэтическом словаре задолго до позднего кризиса.

Но гораздо интереснее не само имя.

Интереснее, что на протяжении творчества Есенин снова и снова возвращается к одной нравственной проблеме:

кто виноват в убийстве, совершённом коллективно?

Тот, кто отдал приказ?

Тот, кто связал?

Тот, кто выдал?

Тот, кто исполнил?

Тот, кто благословил?

Тот, кто промолчал?

Или человек может раздать свою ответственность по всей цепочке настолько мелкими порциями, что в конце окажется: человека убили, а убийцы как будто нет?

## 9. От Ивана Карамазова к Пилату

Теперь конструкцию можно собрать целиком.

У Достоевского Иван не совершает убийства руками.

Он создаёт идею, которой пользуется Смердяков.

Смердяков совершает действие.

После этого Иван обнаруживает, что формальная невиновность не спасает от нравственной ответственности.

И тогда появляется чёрт.

Чёрт — это счёт.

У Есенина появляется собственный Чёрный человек — двойник, который читает человеку его жизнь как обвинение. Исследовательская связь с Иваном Карамазовым здесь прямая.

Затем в «Пугачёве» этот механизм выходит из головы человека в политический мир:

**страх за себя ; предательство другого ; передача властям.**

В «Ключах Марии» возникает следующий уровень:

**идеология ; благословение убийства ; уверенность, что поражается зло ; в действительности поражён Христос.**

А у Булгакова все эти элементы соединяются в одной сцене.

Пилат понимает, что перед ним не опасный преступник, а человек, которого он хотел бы спасти; однако государственное обвинение превращает вопрос совести в вопрос политической безопасности.

Иешуа оказывается привязан верёвками к деревянному столбу. Несколько часов он висит под солнцем. Левий Матвей находится рядом и проклинает уже себя за то, что отпустил учителя одного, не оказался рядом вовремя и не сумел избавить его от мучений. Он называет себя трусом и записывает, что смерть всё не приходит.

Обратите внимание: это опять ученик после ошибки перед учителем, опять мука собственной ответственности.

Левий хотел спасти Иешуа хотя бы от мучений — убить его быстро и затем погибнуть самому. Но опоздал. После ухода войск именно он бросается к столбам, перерезает верёвки, освобождает Иешуа, а затем снимает и двух остальных казнённых.

Позже Пилат читает его записи. Среди них остаются странные формулы: «Смерти нет», река воды жизни, солнце сквозь прозрачный кристалл — и в самом конце появляется мысль о трусости.

То есть всё возвращается именно к ней.

Не к жестокости.

Не к государственной измене.

Не к философской ошибке.

К трусости.

## 10. Пилатщина: преступление без злодея

В этом свете Понтий Пилат становится гораздо страшнее обычного злодея.

Злодей делает зло потому, что хочет зла.

Пилат хочет добра.

Он хочет спасти Иешуа.

Он испытывает к нему симпатию.

Он понимает его.

Он знает цену происходящего.

И всё-таки Иешуа оказывается на столбе.

Именно поэтому Пилат наказан не недостатком информации.

Он знал достаточно.

Его проблема не в том, что он не различил добро и зло.

Он их различил — и выбрал безопасность.

Вот здесь «Мастер и Маргарита» встречается и с Иваном Карамазовым, и с Есениным.

Иван пытается сказать:

убил Смердяков, не я.

Люди Пугачёва могут сказать:

мы только передали его власти.

Инквизиторское сознание из «Ключей Марии» может сказать:

мы поражаем зло.

Пилат может сказать:

существует государственное дело, закон, кесарь, Синедрион, процедура.

Каждый переносит маленький кусочек собственной ответственности на кого-то ещё.

Но совесть почему-то арифметику не признаёт.

Если десять человек разделили между собой одно убийство, каждый не получает по одной десятой невиновности.

Именно поэтому Ивану является чёрт.

Именно поэтому есенинский герой остаётся перед разбитым зеркалом.

Именно поэтому Эрлих спустя годы пишет о своей «наибольшей вине».

Именно поэтому Левий царапает себе грудь и называет себя трусом.

И именно поэтому Пилат почти две тысячи лет не может закончить один и тот же разговор.

## 11. И самое главное — Га-Ноцри на столбе

В центре всей конструкции в конце остаётся не чёрт, не полотенце, не психиатрическая клиника и даже не литературные двойники.

Остаётся человек, подвешенный на столбе.

Иешуа Га-Ноцри привязан верёвками. Он беспомощен. Над ним существует целая государственная машина: прокуратор, военные, храмовая стража, тайная служба, палачи, приказ, процедура. Каждый выполняет сравнительно небольшой участок работы. Один принимает политическое решение. Другой командует. Третий держит копьё. Четвёртый подносит воду. Пятый проверяет смерть.

Так появляется убийство, в котором каждый может объяснить, что лично он всего лишь делал свою работу.

Именно в этом, возможно, и заключена самая страшная разновидность пилатщины.

Для казни невиновного необязательно собрать толпу демонов.

Достаточно собрать нормальных людей, каждый из которых на своём маленьком участке откажется от личной совести в пользу системы.

Достоевский показывает, что нельзя спрятаться от ответственности за идею за спиной Смердякова.

Есенин показывает, что нельзя благословить убийство и сохранить уверенность, будто поражён змий, если копьё вошло в Христа.

«Пугачёв» показывает, как страх перед властью превращает товарищей в тех, кто связывает своего человека и отдаёт его государству.

А Булгаков ставит в финальную точку Пилата: человека, который понимал невиновность жертвы, хотел её спасти, но предпочёл систему собственной совести.

Поэтому пилатщина — это не просто трусость в бытовом смысле.

**Пилатщина — это отказ человека от личной нравственной ответственности в тот момент, когда он передаёт право решать своей совести государству, идеологии, религии, большинству или процедуре.**

После этого невиновного можно связать.

Можно подвесить на столбе.

Можно дать ему воды.

Можно даже пожалеть его.

А потом — убить строго по инструкции.

И все будут считать, что виноват кто-то другой.

Но Чёрный человек всё равно однажды придёт.

Если не в комнату — то в зеркало.