Изменение сознания. Книга 1. Сущность. Главы 23-24

Глава 23. Без лишнего шума.

Завод. На следующий день Алекс уже вышел за административный корпус, когда его окликнули.
— Вы Александр?
Голос резкий, без приветствия. Он обернулся. Перед ним стоял мужчина лет сорока с небольшим, аккуратно одетый, с лицом, в котором не было ни дружелюбия, ни откровенной агрессии — только холодная деловая жёсткость. Такие люди редко повышают голос: им это не нужно.
— Представитель заказчика, — сказал тот, не протягивая руки. — Мы с вами не знакомы, но, думаю, это временно.
Алекс молча ждал.
— Я видел, что вы встречались с рабочими — продолжил мужчина. — Задаёте вопросы. Это… нежелательно.
— Я здесь именно за этим, — спокойно ответил Алекс. — Разобраться, почему люди болеют.
Мужчина прищурился.
— Люди болеют везде. Вы же не врач, насколько я понимаю.
— Я занимаюсь тем, что ищу причины.
— Причины уже найдены, — отрезал тот. — И они не в производстве.
Он сделал шаг ближе.
— Вы должны понимать одну вещь. Этот завод работает по жёсткому графику. Контракты международные. Срыв сроков — это не разговоры на кухне. Это большие деньги, обязательства и люди, которые отвечают за результат.
— Люди болеют, — повторил Алекс.
— А вы сейчас влияете на других людей, — голос стал жёстче. — Ходите, задаёте вопросы, создаёте нервозность. Это уже больше походит на вредительство.
Алекс посмотрел на него внимательно.
— Я приехал от владельца.
— Владелец — это одно, — холодно сказал представитель заказчика.
— А реальное управление — совсем другое. И здесь мы сами решаем, что допустимо, а что нет.
Он сделал паузу, давая словам повиснуть.
— Я бы не советовал вам углубляться. Особенно — общаться с рабочими. Это может быть воспринято… неправильно.
— Это угроза? — спросил Алекс.
— Это предупреждение, — ответил тот ровно. — Мы же взрослые люди.
Он развернулся и ушёл, не попрощавшись.

Алекс постоял несколько секунд, глядя ему вслед.
— Значит, туда, — подумал он.
В гостинице его уже ждали новости. На столе лежал конверт. Короткая записка от Тарасова: «Характеристика. По вашей просьбе.»
Алекс закрыл дверь, сел, открыл папку.
Главврач заводской поликлиники. Опытный. Когда-то работал в крупной городской больнице. Потом — конфликт, тихий уход. Развод. Один. Детей нет. В поликлинике — давно. С администрацией — в хороших отношениях. Порицаний сверху нет. Жалобы снизу — не фиксируются.
Последняя строчка была короткой: «Склонен решать вопросы „без лишнего шума“».
Алекс отложил папку. Картина начинала складываться — не как ответ, а как направление.

На следующий день с утра он решил снова пойти в поликлинику. Врач встретил его уже иначе — без прежней вежливости.
— Я всё вам уже рассказал, — сказал он сухо. — У меня работа, если вы не заметили.
— Я хочу, чтобы вы направили одного рабочего на рентген, — ответил Алекс.
— На каком основании?
— По медицинским показаниям.
— Вы не врач, — жёстко сказал тот. — И не вам решать.
— Этот человек болеет постоянно, — сказал Алекс спокойно. — У него серьёзные проблемы с лёгкими.
— Это ваше мнение.
— Это вопрос ответственности.
Врач усмехнулся.
— Вы думаете, я тут один решаю? Здесь комиссия, нормативы, отчётность. Вы вообще понимаете, как это работает?
— Я понимаю, как работает уклонение, — сказал Алекс.
Повисла тишина.
— Я настаиваю, — добавил он. — И если потребуется, я зафиксирую отказ и подниму вопрос выше.
Врач побледнел.
— Вы лезете не в своё дело, — сказал он тихо. — И зря.
— Возможно, — ответил Алекс. — Но теперь это уже моё дело.
Он встал. Когда он выходил, врач долго смотрел ему вслед. В его взгляде было раздражение...  и что-то ещё, похожее на страх.

Глава 24. Тот, кого боятся.

Когда Хольцман возвращался домой, город уже дремал в мартовском холоде. Тихие улицы; редкий стражник с фонарём; снег, хрустящий под каблуками.
Дом Хольцмана стоял на углу улицы Плательщиков — тяжёлый, каменный, угрюмый. Дом без украшений. Как человек, которому принадлежал.
Слуга открыл дверь.
— Господин? Ужин?
— Позже.
Он поднялся на второй этаж — туда, куда не пускал никого, даже слуг. Небольшой кабинет. Дубовый стол. Сундук с документами. И ничего лишнего. Лишь один предмет выбивался: воинский кинжал над столом.
Старый. Полированный. Слишком острый, чтобы быть просто памятью. Хольцман подошёл к нему, провёл пальцем по ножнам. Его отец был мясником. Не ремесленником — мясником. Сильным, грубым, честным в своей грубости.
Этот кинжал был его инструментом: разделывать туши, вскрывать суставы, резать по живому. Отец всегда повторял:
— Сильный — тот, кто режет. Слабый — тот, кого режут.
Хольцман ненавидел эту фразу в детстве. Но город объяснил: это правда. Он вспомнил один вечер — тёплый, пропахший кровью и пивом.
Двенадцатилетний Иоганн стоял возле прилавка. К отцу подошёл богатый купец и обвинил его в недовесе мяса. Голос купца — тонкий, уверенный, голос человека, привыкшего, что его слушают. Отец выслушал. Потом ударил его ладонью так, что купец рухнул на пол.
— Запомни, Иоганн, — сказал он сыну. — Власть не у того, у кого деньги.
— А у того, кого боятся.
Иоганн запомнил. Навсегда.
Хольцман сел в кресло. Слуга принёс еду — тушёную капусту, хлеб, кружку тёмного пива. Он не притронулся. В соседней комнате кашлянула женщина — его жена, Хелена. Бледная, хрупкая, едва поднимающаяся с постели. У неё был мягкий голос, который всегда звучал так, будто она говорит издалека.
Он вошёл к ней. Хелена лежала, укрытая вышитым одеялом. Лицо — тонкое, словно резное; глаза — ясные, добрые.
— Ты поздно, — прошептала она.
— Дела.
— Опять город? Совет?
— Город всегда.
Она едва заметно улыбнулась.
— Ты стал жёстче, Иоганн. Гораздо жёстче.
Она смотрела на него пристально — так, как никто не смел.
— Я вижу это.
Он отмахнулся бы от кого угодно. Но не от неё.
— Много забот, — коротко сказал он.
— А в сердце? Что там делается?
Он молчал. На такие вопросы у него не было ответов. Хелена закрыла глаза, но сказала ещё тише, почти неслышно:
— Ты задумал что-то. Я слышу по шагам. По тому, как ты вешаешь плащ. По тому, как ты молчишь. Будь осторожен, Иоганн. Мир меняется.
Она уснула.
И только тогда он снова стал тем, кто он есть. Он остановился у её кровати и долго смотрел на неё. Слова, которые она сказала, не ушли. Они остались — и он продолжал отвечать им молча.
— Я держу порядок. Двадцать лет. Порядок держится не на чудесах, а на страхе. Пока страх сильнее выгоды — люди слушают Совет.
Он коснулся кинжала. Тонкий металл плеснул холодом.
— Но если кто-то явится и покажет им чудо — они перестанут слушать нас.
 В голове опять вспыхнуло имя: Парацельс. И следом — другие: Ганс, Бамберг,
каменщики, Крамер, слухи. Слухи росли, как дрожжи.
«Он исцеляет». «Он знает тайные силы». «Он… от Бога».
— Нет. «Не от Бога», —сказал Хольцман.
И почти как приговор произнёс:
— Чужак стал угрозой. А угрозы я убираю.
 Свеча в руке дрогнула, и он погасил её пальцами — быстро, жёстко. Как будто тушил не огонь, а чью-то судьбу.
 
Снаружи прошёл сторож, скрипнула дверь. Снег падал ровно, как в забытом сне. Нюрнберг спал. Но человек, державший в руках половину города, стоял в темноте и слушал, как ветер бьётся о ставни.
Он думал. Он выбирал момент. Он готовил следующий шаг.