Служим Советскому Союзу

Светлой памяти сына Романа посвящаю.

Хроники  зенитной батареи

«Нет выше чести, чем носить
русский мундир».
М.И.Кутузов.               

«Знайте, что наши враги
не сидят, сложа руки».
Г.К.Жуков.


В СОЛДАТЫ

       Повестка явиться в военкомат для призыва в армию Алексею Журавлеву пришла на третий день после 18-летия со дня рождения - 16 ноября 1958 года. Каменщики бригады Уварова возводили третий этаж 80-ти квартирного дома. Проводила его бригада рукопожатиями и пожеланиями спокойной службы.
     В военкомате таких, как он, призывников было около сотни. Каждого вызывали в кабинет военкома, где были все офицеры военкомата. Каждому объявляли род войск, в которых он будет служить, и военный округ. Алексей направлялся в Закавказский военный округ, в части зенитной артиллерии.
      Каждого вышедшего из кабинета, обступали призывники с вопросом – «Куда? В какие части?».
      Как выяснилось, направленных служить в зенитной артиллерии оказалось не так уж мало – человек тридцать. И направлялись они тоже в Закавказье.
     - Давай держаться вместе, - предложил Алексею парень, такого же, как он, среднего роста и среднего телосложения. В боксерской среде таких называют средневесами.
      - Да, согласен, давай. Меня звать Алексей Журавлев, или просто Леха, строитель. А тебя?
      - Андрей Басов, а просто Андрюха, токарь-расточник завода Желдормаш. Ты на Кавказе  бывал?
      - Нет, откуда? – ответил Алексей.
     - В Закавказье я тоже не бывал, а на Северном Кавказе приходилось, в Новочеркасске. Там тетя Соня, сестра мамы, живет.  На каникулы туда ездил. Природа там красивая, горы близко.
     - Ну, в Закавказье гор-то, наверно, не меньше. Я смотрел карту, так там даже гора Арарат. Это Армения. А вообще Закавказье – это Грузия, Азербайджан и Армения.
     - Да, знаю. Интересно, в какой республике будем служить.
     - Да, интересно. Ладно, поживем - увидим.
     Когда через кабинет военкома прошли все призывники, офицер объявил построение. Все кое-как выстроились в две шеренги. Офицер объявил:
      - Я, капитан Сорокин, буду вас сопровождать на железнодорожную станцию Тула товарная. Там вас расселят в подготовленные  помещения, где вы будете ждать отправки к месту назначения. По машинам!
      Поднялись шум, толкотня, слезные возгласы провожающих родственников, на ходу обнимались, целовались.
      Наконец, новобранцы устроились в кузовах военных грузовиков, и колонна тронулась.
    - У тебя девчонка есть? – спросил Андрей.
    - Так, дружил с одной, но дальше не пошло. Даже проводить не пришла, хотя знала когда отправляют. А у тебя?
     - Примерно та же история: все как бы между прочим. Ни к чему не обязывающие отношения.
      - А может и к лучшему. Меньше переживаний: ждет - не ждет.
     - Точно. Какие наши годы. Вернемся со службы и свое возьмем.
     Через час колонна подъехала к большому двухэтажному зданию красного кирпича, в котором разместили новобранцев. Но сначала разделили по взводам.
     Алексей и Андрей стояли в строю плечо к плечу и их зачислили во второй взвод и повели в здание, в длинных и широких залах которого в три ряда выстроились двухъ- ярусные железные кровати.
     - Попарно занимайте спальные места. Кто будет спать внизу, кто наверху – решайте сами, - распорядился принимавший новобранцев лейтенант.

     Сборы призывников на станции Тула товарная длились два дня. За это время формировался состав из двадцати вагонов, «телятников», то есть товарных, оборудованных под массовую перевозку людей. В таких вагонах большинство наших бойцов возвращались с фронта.
     Эти два дня призывники бездельничали, а некоторые, пользуясь почти бесконтрольностью, бегали в город за спиртным. Подвыпившие начинали будоражить остальных и то тут, то там начинались разборки. И только тогда бежали офицеры, кричали: «Прекратить! Под трибунал!».
     Три раза в день эту необузданную толпу «анархистов» водили на прием пищи в большую «фабрику-кухню». Путь был недлинный, минут пятнадцать ходу. Но для безобразия особо отпетым призывникам и этого времени хватало, чтобы отличиться.
     Однажды, когда колонна шла на обед, по тротуару шла девушка. Она мило улыбалась на реплики в ее адрес. Но тут выбежав из строя, два парня схватили ее, затащили в строй и стали нагло лапать. Девушка беспомощно отбивалась, умоляла: «Ребята, не надо». Кто-то смеялся, кто-то кричал: «Да отпустите вы ее». Первым не выдержал Андрей. Он отшвырнул одного, другого. Третий, матерно ругаясь, накинулся на него. Андрей ловким движением увернулся и резко ударил его в скулу. Парень стал оседать, но его подхватили. Подбежал офицер, выяснять зачинщиков не стал, только крикнул: «Выровнять строй!»
     Девушка между тем, закрыв ладонями лицо, стояла на тротуаре и плакала от обиды.
     К Андрею подошел нокаутированный.
     - Я тебя запомнил.
     - Я тебя тоже, - ответил Андрей.
     -  Слушай, мастерски ты его. Боксерские навыки?
     - Первый юношеский разряд в среднем весе.
     - А если этот попробует взять реванш?
     - Ничего, прорвемся.
     - Я на подстраховке.
     - Принято.

     На третий день, в десять часов утра, после завтрака, толпу построили на перроне вдоль железнодорожного состава. После длинного наставления о порядке, дисциплине и распорядке на время пути: как и когда прием пищи, где умыться, когда и где туалет и т.д., старший офицер объявил посадку в вагоны. И как ни старались сопровождающие удержать призывников от беспорядочной посадки, толпа ринулась в проемы вагонов. Смех, мат, толкотня. Так продолжалось минут двадцать. Наконец, все стало принимать подобие порядка. Двухъярусные нары были застелены ватными тюфяками, жидкими подушками и байковыми одеялами. Алексею и Андрею удалось устроиться рядом, но на втором этаже.
     Через час после посадки паровоз дал длинный свисток и вагоны, звякнув, тронулись в дальний путь.
     Медленно и неотвратимо оставались позади городские дома, постройки. «Прощай, родной город, на три долгих года», - так, должно быть думали эти молодые, еще не совсем оформленные жизнью, ребята, именуемые в газетах и по радио «советская молодежь». Они еще не совсем понимали – что это такое - служба в Советской Армии, как она сложится, как повлияет на их судьбу, но они знали, что так надо, что так положено законом, что так заведено задолго до них. И что пришло их время служить стране, тому городу, который тебя знает и надеется на тебя.   
     В вагоне все заново стали знакомиться, и в целом царили мир и дружба. Пока…    
     Пока не нашлись разведчики, как и где достать на остановках  водки или, что особенно было желательно, самогону (дешевле и крепче). И очень скоро мир и дружба в отдельных вагонах сменились хмельными выяснениями отношений, переходящими в стычки.
      Как-то на одной  из остановок, а поезд останавливался часто, порой у какого-то столба в пустынном месте, в вагон заскочил тот парень, которому на пути в столовую врезал по физиономии Андрей.
      - Я тебя, сука, выследил…
      - И что? – вызывающе спокойно спросил Андрей.
      - А то!
      И у парня в руке оказался внушительный складной нож.
     - Ты что, с ума спятил?! – закричали в вагоне. – Ты же в тюрьму сядешь.
      - Не сяду, если не продадите…
      - Андрей, осторожней, - полушепотом подсказал Алексей и осмотрелся, как помочь другу. В глаза бросилась кружка на питьевом бачке, он схватил ее, зачерпнул воды и плеснул парню в лицо. Мгновения хватило, чтобы он вылетел из вагона. Больше этот новобранец в вагоне не появлялся.

      Прошло двое суток пути. Поезд шел по окраине казахстанской степи со скудной растительностью. Лишь шары перекати-поля катились туда, куда дует ветер. Да иногда вдали или поблизости безучастно, как причудливые копны, стояли двугорбые верблюды.
     На пятые сутки состав катился уже по Северному Кавказу, по прикаспийским просторам. На пути стали попадаться селения, не похожие ни по постройкам, ни по характерным признакам на села и поселки средней России. Дома и домишки, похожие на подсобные помещения, то кучковались без всякого намека на образование улицы или хотя бы переулка, то каждое строение, словно опасаясь соседства, стояло на отшибе, как бы намекая на свою особенность: «Я вам не ровня…»  Многие из них были поставлены на камнях по углам, или на деревянных столбиках. Все они разом выглядели непрочно, и, казалось,  дунь ветер покрепче, и улетят эти строения,  как карточные домики.
      Почти первобытное население двадцати товарных вагонов с любопытством наблюдало за иной жизнью. Правда, в этой, казалось бы, иной жизни, было нечто и общее. Например, торговля спиртным. Это были, как правило, своеобразные киоски с выставленными за стеклом бутылками.
      И вот однажды состав опрометчиво остановился там, где неподалеку стоял поставленный  на камнях такой киоск.
       Несколько десятков командированных от каждого вагона новобранцев осадили киоск. Первым покупателям водка досталась по очереди и за деньги. Остальные давили, опасаясь, что поезд тронется, и придется порожняком догонять его. Давление росло и доросло до такой степени, что киоск, заскрипел, стал крениться, бутылки посыпались, киоск опрокинулся, продавец вопил под бутылками. Бесплатная водка досталась многим, но не всем. Офицеры, размахивая пистолетами, бежали наперерез, нецензурно орали, хватали у попавшихся  бутылки и разбивали их о камни. Потом офицеры пошли по вагонам с обысками, но мало чего добились. Спустя время, «при закрытых дверях» в некоторых вагонах шли «вечеринки». И что характерно, в этих вечеринках не было зафиксировано ни одного безобразного случая.
 
     Шли шестые сутки пути. И вот, наконец, конечная станция –  Насосная. Это уже Азербайджанская ССР.
       Новобранцев построили в две отдельные колонны. Неподалеку стояли также две отделенных друг от друга автоколонны. К сопровождающим офицерам прибавились встречающие офицеры. Старший встречающий офицер объявил:
      - Первая колонна грузится вот в эти грузовики и направляется в город Ханлар, вторая - вон в те грузовики и следует в город Кировобад. Но прежде чем вас доставят в расположение воинских частей, вы пройдете санобработку, а попросту – помоетесь в бане и получите солдатское обмундирование.
       Алексей и Андрей, как и постарались,  оказались в первой группе, которая следовала в Ханлар.
       В баню вводили группами человек по тридцать. Сзади колонны призывников, ожидавших своей очереди на санобработку, толпились местные азербайджанцы, не очень хорошо одетые и обутые, а откровенно – какие-то убогие люди мужского пола, и на ломаном русском назойливо просили отдать им свою одежду после бани. Кто-то из новобранцев тут же соглашался, кто-то грубо отбивался.
      А что творилось в предбаннике – это смех и грех. Там за каждую рубаху или штаны, которые следовало сжечь, завязывалась  шумная потасовка. Кое-кто из новобранцев откровенно дразнил: « А вот кому штаны суконные, почти не ношенные». И за этими штанами тянулись десятки рук.
      - Неужели они все так плохо живут? -  удивленно сказал Андрей. – Давай отдадим свою одежду вон этим двум.
      - Давай.
      И какой же был восторг у тех двух, не менее убогих азербайджанцев, чем другие, получивших столь щедрый подарок. 

      Переодетые в солдатское обмундирование, многие не по размеру («На месте разберемся», - утешал старшина) снова были построены, снова погрузились в автомашины и снова следовали автоколонной до воинских частей.
      Дорога, асфальтированная, шла под сплошными кронами ореховых деревьев. Из-за этих деревьев просматривались виноградники, абрикосовые и мандариновые сады, поля с розовыми томатами. В небе светило какое-то размытое, не европейское, солнце, которое, тем не менее, жарило тоже не по-европейски,  нещадно. И это в ноябре.
      - Мужики, да это фруктовый рай, - восторгались новобранцы.
      - Да, и в таком раю, такая убогость…
      - Видно, не одними фруктами живет здесь человек.
       - А тепло-то! Как у нас в июле.
       - А что, тут зимы не бывает?
       - Будет вам и зима, не переживайте, - сказал сопровождавший офицер. – И снег будет. И вас по-зимнему оденут.
      
       Колонна въехала в военный городок с тремя десятками однотипных одноэтажных особнячков, вытянутых в один ряд недалеко от шумевшего позади арыка, обрывистые берега которого густо обросли диким виноградником, сливовыми кустарниками и сплетениями еще какой-то растительности. Строго напротив, в отдалении в полкилометра, располагались три  длинных казармы, обширный физгородок с разными гимнастическими снарядами, аккуратно ухоженной солдатской столовой, небольшой домик - медпункт. И все это воинское пространство было образцово ухожено. За казармами был крутой спуск в небольшую, своего рода, долину, за которой возвышались обросшие холмы, предвестники гор. Горы эти возвышались вдали и увлекали взоры своей какой-то волшебной притягательностью. Кавказ.
      Новобранцев расселили в казарме, принадлежащей школе сержантского состава, очередной выпуск которой состоялся месяц назад. Здесь новобранцев разделили по военному принципу – повзводно. Алексей попал в первый взвод, Андрей – в третий. А всего сформировалось четыре взвода.
      - Здесь вы пройдете месячный курс молодого бойца, - объявил на построении один из офицеров. - Это значит, что вы должны не только ознакомиться с Уставом Советской Армии, но и хорошо усвоить его. Вы также освоите азы строевой подготовки, ознакомитесь со стрелковым оружием и боевой техникой, которой впоследствии надлежит хорошо овладеть и которой, в случае необходимости, придется бить врага.
       Командиром первого взвода был старший лейтенант Авдеев, офицер лет тридцати, и, как показалось Алексею, несколько суетливый, но служака искренний. Командиром третьего взвода был лейтенант Зарубин. В отличие от Авдеева несколько медлительный, но словоохотливый офицер «перестарок»: ему было уже далеко за тридцать, а он все в лейтенантах. Потом прошел слух, что был капитаном, но жестоко разжалован из-за инцидента со стрельбой: оскорбленный сослуживцем словом «рогатый», стрелял. Говорят, в ногу. Сослуживца со службы уволили.
     Карантинная служба новобранцев начиналась, как и положено в воинском подразделении. Подъем в шесть, пробежка, зарядка, приведение себя в порядок, завтрак, построение, строевая подготовка и дальше все по расписанию.
       - И так три года!? – разочарованно вопрошали некоторые, особо избалованные гражданской цивилизацией. Но в целом привыкание к солдатской жизни шло ровно.
        Не обходилось без какой-нибудь хохмы. Солдат, которого все звали Жиган, однажды при отработке строевого шага, вместо поворота «кругом» пошел прямо. Все весело стали ждать, куда он уйдет. А ушел он до гарнизонного магазина, купил печенья, и стал раздавать солдатам. Заместитель командира взвода  сержант Шах скомандовал:
      Рядовой Сиволап, встаньте вот сюда, перед строем.
      - Ты мне?
      - Вам.
      - Какой я тебе Сиволап!
      - Назовите свою фамилию.   
      - Лапин.
       - Очень приятно. Так вот, рядовой Лапин, вы сейчас пройдете строевым шагом перед строем три раза туда и обратно, а мы посмотрим, вы, действительно, Лапин или все-таки Сиволап. И на вашем примере сделаем разбор ошибок. Если строй заметит хоть одну ошибку, то за нарушение строевого Устава получите наряд вне очереди, то есть ночью будете чистить картошку для всего состава солдат карантинного периода. Итак, строевым, марш!
      Жиган-Лапин, сунув оставшееся печенье под гимнастерку, пошел строевым, да так, что строй согнулся от смеха. Жиган вместе с правой ногой выкидывал и правую руку, а с левой ногой – левую руку. Это было смешно. Все поняли, что Жиган чудит. Он получил обещанный наряд вне очереди, но ночью прилег в уголке, уснул и потом целому взводу пришлось чистить картошку, чтобы не оставить солдат без обеда. Жигана не раз наказывали, но он не тужил, каждый раз находя в этом выгоду.
      Потом, после карантина, или курса молодого бойца, как это официально называлось, Жигана-Лапина «распределили» в какой-то хозвзвод. Говорят, всю дальнейшую службу он «протянул» на гарнизонной свиноферме.

      Карантинный срок подходил к концу. Как-то Андрей спросил Алексея:
      - Как тебе служба? Не надоела?
      - Ты знаешь, Андрюха, а мне нравиться. Все по распорядку, все четко. Дисциплинирует. На гражданке такого нет.
     - Меня тоже не тяготит, но как-то домой хочется. 
     - Скоро распределение по частям, хорошо бы опять вместе.
     - Да, хорошо бы. Может, попросить?       
     - Попытаться можно.
     И вот, за два дня до окончания курса молодого бойца, на общем построении перед строем появился сухощавый, среднего роста, классически подтянутый  майор. Он сказал:
      - Товарищи солдаты, разрешите представиться…
      - Разрешаем, - выкрикнул кто-то из строя.
      - Спасибо, товарищи, - не смутился майор. – Я – майор Валицкий. Мне командованием 123-й гвардейской зенитно-артиллерийской дивизии поручено объявить вам об успешном завершении курса молодого бойца. Сейчас вам выдадут стрелковое оружие, то есть автоматы Калашникова, и вы здесь, на этом плацу, примете присягу советского воина. После принятия присяги у вас будет праздничный обед.
       - С выпивкой? – опять из строя выкрикнул тот же голос.
       - Насчет выпивки. Вы лишились ее как минимум на три года… После обеда в клубе будет дан концерт силами дивизионной  художественной самодеятельности. А завтра  будет распределение по частям и подразделениям.  Для получения стрелкового оружия р-разойдись.  Построение через тридцать минут.   
      
     Присягу у новобранцев принимали начальник объединенного состава новобранцев майор Валицкий, командир учебной батареи капитан Слитинский и командир разведроты капитан Новиков. За этим торжественным и решающим судьбу солдата воинским ритуалом наблюдал представитель  штаба дивизии полковник Смирнов. Новобранцы подходили к столам, каждый к своему,                с автоматом наперевес  зачитывали присягу:   
         «Я, гражданин Союза Советских Социалистических 
           Республик, вступая в ряды Вооруженных Сил,               
                принимаю присягу и торжественно клянусь быть
                честным, храбрым, дисциплинированным,
                бдительным воином»…               
      Затем расписывались и вставали в строй.
      Обед был, действительно, обильный и сытный, с дополнительной порцией мяса - свинины, а вместо чая дали по солдатской кружке молока. Солдаты тихо, без обычного гомона, каждый по-своему «пережевывал» прошедший день, определяющий свою судьбу на следующие три года службы в армии, определяющей и судьбу великой страны. Такие мысли они не выражали вслух, друг другу, но эти или подобные мысли в их молодых головах непременно присутствовали.
       Это был уже декабрь 1958 года. Солдаты в одних гимнастерках в свободное до отбоя время собирались группами, обсуждали то, что было за эти месяцы и что ждет их на новых местах продолжения службы. На градуснике было 24 градуса тепла.
      - Интересно, какая погода сейчас в Туле?- как бы у себя спросил Алексей.
      - Столько же мороза, не иначе, - предположил Андрей.
      - Вот страна у нас удивительная: в одном краю мороз, в другом жарко.
       - Завтра распределение,- с некоторым разочарованием сказал Андрей. – Как думаешь, могут в одну батарею нас определить?
      - Хорошо бы…
               
       Комиссия по распределению состояла из майора Валицкого и капитана Слитинского. Вызывали сначала по одному.
       Алексея вызвали третьим или четвертым, чему он и Андрей удивились, особенно Алексей. «Зачем так быстро, я не готов…», - как будто всем своим видом говорил он вызывавшему в кабинет комиссии.
      Собеседование начал майор Валицкий.
      - Алексей Васильевич Журавлев?
      - Так точно.
      Дальше майор зачитал почти всю анкету Алексея:
       - Образование неполное среднее, профессия строитель, родители…  и т. д.
       И после небольшой паузы:
       - Рядовой Журавлев, командование дивизионной школы сержантского состава оказывает вам честь стать курсантом школы. Учебный срок – 10 месяцев, дальше служба младшим командиром там, где определит командование. Если согласны, то вы немедленно зачисляетесь. Если не согласны, а это ваше право, то будете зачислены в одно из подразделений Кировобадского гарнизона. Так как?
      - Ну, я согласен, - ответил Алексей. Но это предложение стало так неожиданно, что ответил он как-то даже машинально, больше даже потому, что возражение большому командиру ему показалось неуместным и даже неприличным. «Может, и Андрею предложат…» - мелькнуло в голове.

       В школу сержантского состава было зачислено шестьдесят шесть человек. Это, как потом выяснилось:
      1.Батарея 100-миллиметровых зенитных пушек.
      2.Взвод управления зенитным огнем.
      3.Взвод связи.
       Андрея в этом числе не было. После зачисления в школу остальных приглашали группами и объявляли, куда направляются для дальнейшего прохождения службы.
      Андрей отправился служить в зенитно-артиллерийское подразделение аж в Армению, в городок Советашен, где располагалась часть 123-й Кировобадской дивизии.
      - Эх, жалко не вместе, - сказал Андрей.
      - Да, -  сказал Алексей. – Но ничего, есть почта, будем писать друг другу.
       - Ты тут держись, полагаю, что муштра тут у вас будет не хилая.
       - Выдюжим. Где ни служить, лишь бы служить. Так?
       - Ну!
    
       Так разошлись только что начавшиеся солдатские судьбы хороших парней Алексея Журавлева и Андрея Басова.
        Потом Андрей писал, что городок Советашен стоит на невысокой горе, с которой потрясающий вид на Араратскую долину с ее фруктовыми садами и виноградниками. И даже гора Арарат видна почти вся, хотя находиться на Турецкой стороне.

ШКОЛА
       Начальником школы был тот самый майор Валицкий, командиром огневой батареи тот самый капитан Слитинский, оба фронтовики, командиром взвода, в который был зачислен Алексей, старший лейтенант Авдеев. Командирами орудийных расчетов сержанты Шах и Кравец. Алексей попал в орудийный расчет сержанта Шаха.
       Началась служба-учеба, исполнение всех воинских обязанностей, начиная с подъема и зарядки, а дальше по распорядку: строевая подготовка не менее двух часов в день, изучение стрелкового оружия, выезды «в поле» на тактические занятия по огневой подготовке на 100-мм орудиях, занятия по химзащите и физподготовке, включая кроссы на километр и три километра., политзанятия в учебном классе и т. д.
       Все это исполнялось в усиленном режиме, как полагается будущим командирам. Но главной дисциплиной  было изучение материальной части орудий и огневая подготовка.
      Расчет орудия состоял из шести человек: наводчик, он же первый номер, второй номер – совмещающий по вертикали (угол прицела), заряжающий, два подносчика снарядов с установкой взрывателя и шестой – сам командир расчета. Он, командир расчета, и должен был довести все действия расчета до автоматизма. Этим занятиям ежедневно отводилось два-три часа непосредственно в артпарке.
      Сержант Шах часто практиковал взаимозаменяемость номеров расчета и со временем замечал, кому что легче дается и кто к чему больше тяготеет. Алексей больше тяготел к роли наводчика и даже на десятиминутных перекурах (он не курил) садился за прицел и ловил какую-нибудь птицу и вел ее, не выпуская из перекрестия, и сам себе командовал о-о-гонь! Над ним порой смеялись: «Ты так всех птиц перестреляешь». Но ему было интересно.

     Прошло три месяца учебы. И вот выезд на тактические учения в составе дивизии с боевой стрельбой на последнем этапе учений. Маршрут передвижения был сложный, забрались на высоту две тысячи метров над уровнем моря. Батарея капитана Слитинского получила приказ произвести спуск в горную долину и развернуть батарею к отражению воздушного налета.
     Глубоко внизу сквозь пелену легких облаков виднелся зеленый простор с горным бурным арыком. Спуск в некоторых местах достигал наклона не менее тридцати градусов с каменистым, словно кем-то специально насыпанным, покровом. Многотонные пушки опасно напирали на тягачи. Безопасность спуска в основном зависела от механиков-водителей: ни в коем случае нельзя было нарушить безупречную прямую «тягач – пушка».
     И тут, как из-под земли, выскочил посредник-наблюдатель от штаба дивизии и почти злорадно закричал комбату Слитинскому вводную:
       - У тягача ослабла тормозная система. Надо предотвратить катастрофу. Ваше решение.
        Капитан Слитинский, фронтовик, думал не долго.
       - Резервный тягач ко мне!
       Быстро подъехал резервный тягач. Но надо было на уклонной позиции произвести замену тягача и прицепить к нему пушку.
        - Третий номер (это был заряжающий и внушительной силы курсант) держите орудие на тормозе!
       - Есть!
       И третий номер, курсант Егоров, вскочил на лафет пушки и, упершись ногами в станину, до вздутия желваков на  скулах натянул тормозной рычаг. Остальные номера расчета уперлись в колеса в противоход орудию.  За считанные секунды был отцеплен «аварийный» тягач и прицеплен исправный.
      - Продолжать движение! 
      Вся батарея не без напряжения, но благополучно преодолела спуск. Все облегченно вздохнули. Подошел посредник-наблюдатель, довольным голосом сказал комбату:
      -  Объявите батарее благодарность. Молодцы курсанты.
      Капитан приказал построение. И с нескрываемым удовольствием произнес:
       - За умелые действия на опасном участке марша всему личному составу батареи объявляю благодарность.
       - Служим Советскому Союзу! – энергично и радостно ответили курсанты. Это была их первая благодарность и первый, такой торжественный, отзыв на нее.
       Время до боевых стрельб подразделения дивизии проводили в подготовке материальной части. А вечером, после ужина, показывали кино «Подвиг разведчика». Спали в быстро развернутых походных палатках. А утром снова за подготовку. Еще и еще раз каждый номер расчета отрабатывал свои обязанности при стрельбе, как на малых высотах, так и по наземным целям. Но, пожалуй, главным испытанием была запланированная стрельба по высотным целям – от восьми до дсяти тысяч метров.
      Третий день учений настал. Орудия расставили в ряд на расстоянии тридцать метров друг от друга. В батарее Слитинского первым орудием, как и положено, стояло орудие первого расчета сержанта Шаха. Алексей был наводчиком.
      На построении батареи капитан Слитинский давал последние наставления. Начальник школы майор Валицкий напутствовал:
     - Пришел момент первого экзамена. Курсанты школы всегда были в числе лучших в боевой и политической подготовке славной 123-й гвардейской дивизии. Надеюсь, что сейчас и впредь курсанты школы не изменят боевой традиции.
     И дальше:
     - Батарея! К орудиям!
     В мгновение ока курсанты были на своих местах. Все ждали той самой команды.
      И вот:
       - По штурмовику над четвертым!
       Журавлев  приник к прицелу.
       - Азимут… Высота… Беглый… Огонь!
       - Огонь! – повторил Шах команду комбата и взмахнул флажком.
       Справа, на высоте тысяча метров появился самолет-штурмовик, тянувший на длинном буксире цель – «колбасу», толстую и длинную. Вот по ней-то и надо бить.
     Началось издалека. Зачастили очередями счетверенные зенитные пулеметы, затем 57-миллиметровые полуавтоматические пушки. И вот…
      - Цель веду…
     Это уже Алексей, наводчик первого расчета сержанта Шаха.
      - Цель в перекрестии. О-о-гонь!
      Грохнул оглушительный хлопок.   
      И снова: о-о-о…
      - Прекратить огонь! – Крикнул Слитинский.
      - Прекратить огонь! – в недоумении повторил Шах. Ведь еще два снаряда не использовали.
     - Батарея, строиться!
     Построились порасчетно у своих орудий. Долго, минут пятнадцать ждали. «Наверно, в «молоко» стреляли», - предполагали курсанты.
     - Не знаю, но цель я держал, - недоумевал и Алексей.
      Наконец, не пришел, а прибежал комбат.
      - Товарищи курсанты, батарея стрельбу провела с оценкой отлично. Особенно отличился расчет сержанта Шаха. Снаряд расчета прошил хвостовую часть цели. Снаряды остальных расчетов прошли в минимальной близости. Другими словами, каждый расчет поразил цель, если бы она была боевой. От имени командования… А это вам объявит сам начальник школы.
       Быстрым шагом подошел Валицкий.
       - Товарищи курсанты, вы с честью выполнили ваш первый боевой экзамен. Спасибо.
      Как и положено, Валицкий говорил долго и вдохновенно. Ну и…
       - От имени командования дивизии всему личному составу батареи капитана Слитинского объявляю благодарность.
       - Служим Советскому Союзу! – вдохновенно и радостно ответили курсанты.
      Мудрый Валицкий не выделил никого. «И это правильно. Все отличились», - подумал Алексей.
   
       Шли дни службы. Как-то Алексей задумался: а чем служба в школе отличается от службы в обычном подразделении. Вот Андрей пишет из Советашена, как он служит. И выходит, что тут и там все одно и то же. Этот вопрос во время перерыва в артпарке он  задал сержанту Шаху. Шах тоже не сразу ответил.
       - Да, служба одна и та же: научиться военному делу, военной специальности. Этому учат во всех воинских частях и подразделениях. Но в учебном, как наше, учат более углубленно. А почему? Для чего? А для того, чтобы  ты, став командиром, пусть и младшим, умел не только командовать. А это для каждого из нас хорошая наука – наука думать по-военному, и потом  учить этому других солдат. Учить быть готовыми к войне. Так что служба в школе несколько отличается. И вообще быть курсантом такой школы, как наша – большая честь. Это надо понимать и ценить.
      - А война, думаете, возможна?
      - Возможна. На политзанятиях нас предупреждают: СССР находится в кольце капиталистических государств. И далеко не все они к нам равнодушны. Вон Англия и Америка, например, как только закончилась война, тут же все союзнические отношения нарушили и до сих пор грозят нам. Так что, курсант Журавлев, военная наука нам еще в жизни, по всему видно, пригодится.
      Служба-учеба шла своим чередом. Выявлялись отличившиеся и отстающие, дисциплинированные и не очень. Шаху, Кравцу, комбату, комвзвода было над чем работать. Но вот что произошло однажды, и этого никто не ожидал.
 
      Был во взводе старшего лейтенанта Авдеева курсант Овечкин. Курсант как курсант. Может быть более активный, как говорят на гражданке, в общественной жизни. Он охотно редактировал школьную стенгазету «За отличную учебу», у него складно получались заметки о жизни школы, зарисовки о курсантах. А с некоторых пор он стал пробовать себя в качестве военкора дивизионной газеты «На страже неба». Его за это все хвалили, желали творческих успехов. Даже однажды начальник школы сказал ему: « О недостатках тоже не молчи…».  Воодушевленный столь высоким напутствием, Овечкин ринулся на комвзвода Авдеева. Заметка под заголовком «Суета сует» вышла в дивизионке под псевдонимом Васильев и вызвала замешательство не только в батарее капитана Слитинского, но и по всей школе.
       Газету с заметкой передавали друг другу со словами                «глянь, про Авдея как напечатали». «Ничего себе, не напечатали, а припечатали». «А кто этот Васильев?». «А тут и гадать нечего, наш писака, Васька Овечкин».
     Замешательство длилось два дня. А пока надвигались последствия, несколько слов о командире первого артвзвода старшем лейтенанте Авдееве.
      Это был своеобразный командир, сказавший себе однажды, как только вышел из стен военного училища:                «Буду честным командиром-воспитателем». Но, получив под командование артвзвод, стал наводить порядок согласно своему восприятию устава и дисциплины. И начал, надо прямо сказать, рьяно. Каждый день к подъему он был уже в расположении батареи, зорко следил за скоростью и качеством подъема своего взвода, подбегал от одного бойца к другому, делая замечания. Часто вместе со взводом пробегал утренние кроссы, не давая никому «сачкануть». Что уж говорить о требовательности к строевым занятиям, учебно –тренировочным занятиям в артпарке,  занятиям по стрельбе из стрелкового оружия. Но особенно несносной проверке он подвергал несение караульной службы. Если в карауле был его взвод, он непременно и обязательно ночью, непредсказуемо в какой час, внезапно появлялся на одном из постов и обязательно давал вводную.
       Как-то курсанту, охранявшему склад с горюче-смазочными материалами, дает такую вводную: «Во время грозы молния пробила крышу. Возникла угроза пожара. Нужно вызвать пожарную команду. Телефон только в караульном помещении, а пост оставлять нельзя. Ваши действия!»
        Караульный, прекрасно знавший, что надо подбежать к пожарному щиту, рядом с которым висит колокол, и бить, пока не появятся свободные от дежурства караульные и вместе с ними принять меры для тушения. Начальник караула в это время вызывает пожарных. Это и должен был доложить караульный проверяющему Авдееву. Вместо этого он, видимо для хохмы, по навесной лестнице быстро поднялся на крышу склада и заорал что есть мочи: «Карау-у-ул! Пожа-ар!». Караульные  бросились к складу, поверив столь необычному объявлению тревоги. А когда все поняли неуместную хохму, не скрывая смеха, вернулись в караулку. А что же Авдеев? А он тоже все понял и тоже посмеялся над необычной реакцией караульного.
     - Я все понял, курсант. И хотя вы неправильно выполнили мою вводную, все же ваши действия помогли предотвратить настоящий пожар. Но делаю вам замечание.
       И вот заметка в дивизионной газете. Заканчивалась она убийственно: «…Вот и выходит Фигаро там, Фигаро тут, а толку? Все как было, так и остается независимо от Фигаро-командира».
      Два дня кулуарно обсуждали заметку. Авдеев внешне не показывал своего внутреннего состояния, но все понимали, что с ним происходит. Он, как и почти всегда, бывал на подъеме, на построении, пробегал километровый кросс. Но курсанты еще не знали, что начальник школы был вызван к замполиту дивизии. А потом начальник школы вызвал Авдеева к себе в кабинет.
      - Читали? – спросил Валицкий, указав на газету на столе.
      - Да, читал.
      - Что скажете?
      - Думаю, автор в чем-то прав…
      - В чем? В чем вы чувствуете себя не правым?
      - Может быть, перегружаю курсантов…
      - В усвоении учебного процесса будущих младших командиров?
      - Да.
      - И вы измените свое отношение к своим обязанностям командира-воспитателя?
      - Думаю над этим.
      - И все же к чему склоняетесь?
      - С одной стороны…
      - Вот что, Сергей Ильич…
      Авдеев несколько удивленно  взглянул на Валицкого. Он, да и все офицеры школы ни разу не слыхали, чтобы начальник в служебные часы называл кого-либо по имени-отчеству.
     … Вы не только офицер особого подразделения, вы воспитатель. Эти юноши еще совсем недавно пришли к нам с привычками и наклонностями вольной гражданской жизни и только-только познают солдатскую жизнь. Им трудно? Да. Непривычно? Да. Но их надо научить не только стрелять. Их надо научить по-настоящему любить Родину, а значит, защищать ее с оружием в руках. Делаете вы это? Да, делаете. Но некоторую корректировку  в своем подходе к стилю воспитательной работы вы должны сделать. И вот мое мнение: каждый свой приказ, каждое свое командирское действие, вы должны продумывать, то есть действовать не спонтанно, не так, как пришла внезапная мысль. Вообще стоит продумывать свой день накануне. Да, корректировки в план  будут неизбежны, но все же работа ваша будет более последовательна и в ней будет меньше необязательных действий. Поверьте мне. Я  похожие ситуации тоже проходил. Идите и подумайте над моими советами.
      - Спасибо, товарищ майор, обязательно подумаю.
     А в это время взвод по инициативе Шаха собрался для решения по заметке: оставить без внимания, или все-таки без внимания не оставлять. Алексей был комсоргом взвода. Он и предложил провести комсомольское собрание.
     - Что скажешь, Овечкин? – спросил Шах.
     Не просто красный, а почти бордовый, Овечкин как бы даже возмутился:
      - Да, я написал эту заметку. А что? Критика не запрещается и в армии. Вы же все сами возмущались и даже смеялись над командиром взвода. Я только письменно оформил общее мнение. Меня даже начальник школы поддержал и посоветовал вскрывать недостатки.
      - Начальник школы? – почти хором выразили удивление курсанты? Если это так, то чего тут сыр-бор разводить.
       - Если это и так, - сказал Шах, - то наверняка майор Валицкий  не имел в виду охаивание командира. Я поддерживаю предложение провести комсомольское собрание. Нам не мешает более основательно выяснить отношения к командирам и друг к другу.
       - Давайте проведем собрание завтра, в личное время и пригласим начальника школы. И командира взвода Авдеева, если согласится, - предложил Алексей.
     - Предлагаю провести комсомольское собрание всей батареи. В конце концов, про заметку знают все и кулуарное обсуждение  ее не лучший способ, - высказал свое мнение сержант Кравец, командир второго расчета.
      Предложение поддержали. Вышли на комсорга батареи, который тоже поддержал решение взвода. Овечкин сидел, как опущенный в воду.
       Общебатарейное комсомольское собрание открыл комсорг Семин. На собрании присутствовал начальник школы. Старший лейтенант Авдеев по этическим соображениям не присутствовал.
     Первым слово взял комсорг взвода Алексей. Но не успел он еще и слова сказать, как встал Овечкин и попросил дать ему первому слово. Никто не был против.
       - Когда я писал эту заметку, мне казалось, советский солдат  - не оловянный солдатик и помыкать им по делу и без дела, по поводу и без повода не позволительно никому. Я не понимаю, почему на меня все, хотя нет, не все, ополчились. Это выглядит как неприглядная месть. В заметке моей нет ничего оскорбительного. Меня вот и начальник школы поддержал в моем творчестве. И еще… И еще я прошу командование школы вывести меня из числа курсантов и перевести в полк. Вот мой рапорт.
      И Овечкин передал  листок с рапортом майору Валицкому.
      Такого никто не ожидал. Пауза длилась не меньше минуты. В это время Валицкий читал рапорт. Встал комсорг батареи Семин.
      - Товарищи комсомольцы, у нас собрание комсомольское и я думаю, вот так просто, без выражения мнений по поводу заметки в газете и о самом авторе разойтись не можем. А с рапортом комсомольца Овечкина разберется и примет меры командование школы. Прошу высказываться.
     - Можно?
     - Да, прошу, Журавлев.
     Алексей встал, не спеша, без горячности сказал:
     - Мне кажется, что курсант Овечкин с некоторых пор стал переоценивать свое творчество. Да, некоторые заметки, как в батарейной стенгазете, так и в дивизионке, вызывали интерес и даже одобрение. Но это когда отображали действительно наши общие недостатки. Овечкин отображал нашу учебу, не исключал из этого процесса и себя. Но, видимо, возомнив себя большим журналистом, стал переходить грань. Вспомните, перед заметкой «Суета сует» в дивизионке опубликовали, не знаю правильно или не правильно, заметку под заголовком «Какие мы есть», где характеризует наши изменения с начала учебы в школе. И действительно, все мы во многом стали другими. Я бы сказал, стали во многом лучше. Я имею в виду стали сильнее, выносливее, да и морально мы заметно повзрослели. И в этом, давайте честно и вслух скажем, главная заслуга наших командиров. И что же? А то, что Овечкин это поставил под сомнение и даже отрицает. И тогда по его логике – зачем нам командиры? Наш командир взвода старший лейтенант Авдеев, командир неравнодушный и нас старается воспитать неравнодушными, хотя это и не всем нравиться. Но ведь не далек тот день, кода и мы станем командирами. И что? Равнодушие нам в помощь? А недостатки есть у каждого, но не они определяют характер командира.
       - Ну да, ну да, - прервал Алексея Овечкин. – Втираешься в особое доверие. Я видел, как вы с Абросимовым  и Поповым угождали Авдееву.
      - Как?
      - Работали у него дома, видимо, по его приказу.
      - Вот что, Овечкин, видимо с тобой какой-то другой разговор надо вести. На более высоком уровне. Так вот, о работе дома у старшего лейтенанта Авдеева. Ты, Овечкин, не хуже меня знаешь, что командир серьезно заболел. И мы, от имени взвода, то есть я, Абросимов и Попов пошли проведать его. У командира, как оказалось, была высокая температура. В комнате было прохладно и его жена, когда мы подходили, по-женски неумело во дворе колола дрова. Ну, мы взялись помочь, за что она настояла, чтобы мы остались на чай. Если бы мы поступили по-другому, я бы себя перестал уважать. Словом, я считаю заметку Овечкина вредной и предлагаю сделать ему наше комсомольское замечание.
       После Алексея слово неожиданно, как бы вне очереди, попросил майор Валицкий.
      - Товарищи комсомольцы. Курсант Овечкин правду сказал: я поддержал его в стремлении его замечать и придавать гласности недостатки в нашей армейской жизни. Но я не давал вам право, курсант Овечкин, оскорблять человека, к тому же вашего непосредственного командира. Он этого не заслужил. И не думайте, что он будет извиняться перед вами, возомнившим себя этаким чистильщиком человеческих недостатков. Нет, курсант Овечкин, я не дам приказа о переводе вас в полк. Будете служить и осваивать военную науку здесь положенное время. Думаю, правильно будет, если комсомольцы потребуют извинения Овечкина у командира взвода старшего лейтенанта Авдеева перед строем взвода.
      Предложение начальника школы поддержали, и Овечкин перед строем взвода попросил прощения у Авдеева.
       Позже, после выпуска из школы, в полку, Овечкин продолжил свою корреспондентскую деятельность, но писал исключительно о текущей армейской жизни. Особенно ему давались репортажи с полевых учений.

      Шел восьмой месяц учебы в школе сержантского состава. Огневой взвод старшего лейтенанта Авдеева вышел в число лучших по боевой и политической подготовке.
    Но однажды, после трехкилометрового кросса, одному из лучших курсантов, никогда не жаловавшемуся на здоровье, стало плохо, ртом пошла кровь. Его срочно отправили в госпиталь, где он через месяц умер. Оказалось – рак. Школа была буквально в траурном шоке. Валицкий объявил трехдневные облегченные занятия. 
     Вскоре курсантская жизнь пошла своим чередом. И тут – опять «однажды». Так вот, однажды во взвод Авдеева зачисляют курсантом бывшего же курсанта школы, но… из дисциплинарного батальона рядового Цуверкалова. А попал он туда за какой-то хулиганский поступок. Надо ли говорить, как приняли новичка во взводе. Никто не спешил сближаться с ним. Да и он не больно-то стремился к этому. Его колючие глаза, порой сверкающие ненавистью ко всему окружающему, и особенно к ненавистной ему службе. В расчете сержанта Кравца ему доверили подготовку к стрельбе и поднос снарядов. Делал он это не то что неохотно, а с каким-то презрением. На замечания Кравца реагировал по-хамски: «Да пошел ты…». Но приказ нехотя выполнял.
     И вот однажды капитан Слитинский, поручив первым номерам расчетов провести занятия в артпарке, сержантский состав оставил для проведения инструктажа: приближалась дивизионная проверка подразделений, в том числе и школы, готовности к действиям, приближенных к боевым.
      Кравец оставил вместо себя наводчика ефрейтора Нетребко. Сразу по прибытии расчета в артпарк, Цуверкалов вальяжно устроился в тени. Нетребко потребовал участия в занятиях. Цуверкалов вскочил и в бешенстве и резким ударом свалил ефрейтора на землю. Расчет попытался урезонить его, но Цуверкалов выхватил из кармана складной нож и с какой-то бешеной яростью стал махать им, приговаривая: «Ну, кому жизнь не мила? Давай! Но можем договориться. Вы на меня ноль внимания, а я на вас. И мы будем лучшими друзьями…»
       - Не будем! – сказал поднявшийся Нетребко и молниеносным ударом выбил нож из рук Цууверкалова. Расчет тут же повязал его солдатским ремнем.
      Занятия сорвались. Цуверкалова повели к начальнику школы. Начальник вызвал санитарную машину. Цуверкалов все это время вел себя агрессивно. Как потом курсанты узнали, его обследовали и положили в психиатрическое отделение армейского госпиталя.
     На этом неприятные эпизоды в жизни школы закончились.
    
     Через месяц предстоял выпуск. Занятия шли особенно интенсивно. Особое внимание уделялось подготовке расчетов к действию в боевой обстановке. Теорию проверяли в учебном классе, боевую подготовку на учебно-полевых занятиях. И вот наступили два дня выпускных экзаменов. Волновались все, от начальника школы до каждого курсанта.
      Алексей особенно. Он комсорг, должен быть примером в боевой и политической подготовке, с честью принять сержантские погоны.
       И тут случилось непредвиденное. На полпути к заданному пункту сломался тягач, буксировавший орудие расчета сержанта Шаха. Подбежал комвзвода Авдеев и дал вводную: сержант Шах, условный противник вывел из строя тягач на марше. Чем заменить транспортировку?
      Авдеев знал, что Шах примет правильное решение: такую ситуацию они отрабатывали на полевых занятиях. И вводную он давал больше для наглядности проверяющим.
      - Внимание! Расчету заменить тягач!
      - Есть заменить тягач! – ответил Шах.
      Сломанный тягач в мгновение ока был отцеплен и тут же подъехал мощный ЗИЛ-130, загруженный ящиками с учебными снарядами. Все было исправлено в считанные минуты. Движение было продолжено.
     Комбат Слитинский по просьбе дивизионного инспектора подозвал Авдеева.
     - Что случилось? Почему тягач заменили грузовиком? – почти закричал инспектор.
      - Я дал вводную о замене из-за выхода тягача из строя условным противником.
      Слитинский одобрительно улыбнулся находчивости комвзвода. А инспектор озабоченно прикидывал правомерность такого действия  на марше колонны. Решив, что такая ситуация вполне возможна при боевых действиях, спросил:
     - А ЗИЛ-130 в горных условиях может транспортировать такое тяжелое орудие?
     - Да, может. Машина мощная. Но при обледенении и липкой грязи гусеничный тягач пройдет увереннее ЗИЛа.
     - Что ж, ваши действия зачтутся батарее при определении общей оценки.
      Дальше шло все по плану, без ошибок и неожиданностей. Там же, на полевых занятиях, были приняты экзамены по знанию материальной части орудий. По уставу и политзанятиям экзамены прошли на другой день в учебном классе. Курсанты волновались, как на выпускном в каком-нибудь вузе.
     А вечером после ужина, в личное время курсанты оживленно обсуждали прошедшие два дня. Проведать своих воспитанников пришел Слитинский. Его обступили курсанты.
     - Вот что, ребята, возьмите табуретки, сядем, поговорим о том, что было и что будет. Словом, о службе.
      Все шумно расселись в полукруг.
      - Ну что, товарищи выпускники школы сержантского состава. Вот вы и покидаете ее стены. Завтра вам вручат сержантские погоны и распределят по подразделениям 14-го и 17-го зенитно-артиллерийских полков 123-й гвардейской дивизии. А послезавтра вы будете принимать свои орудийные расчеты. Надеюсь, что вы не уроните честь нашей школы, достойно покажете себя на командирских должностях. Вот как, например, сержанты, простите – старшие сержанты Шах и Кравец.  Сегодня подписан приказ о присвоении им звания старший сержант. С них можно и нужно брать пример.
     - Товарищ капитан, а как вас по имени-отчеству? Можно узнать? – спросил один из курсантов.
      - Конечно можно. Зовут меня Аркадий Львович. Родом из Краснодара.
       - Вы фронтовик. Расскажите, где начинали войну, где закончили.
       - Вопрос этот для меня очень серьезный. Да, я фронтовик. Начал войну в ноябре сорок первого после ускоренных курсов младших лейтенантов. Сразу же был направлен в полевую артбатарею командиром взвода 76 – миллиметровых орудий.  Под Каширой встретили танки Гудериана, чем сильно задержали продвижение фашистов к Москве. Потом держали оборону под Нарофоминском. А уже в начале декабря пошли в наступление и в течение трех недель освободили всю Тульскую и Калужскую области. Был дважды ранен. Первый раз относительно легко, в Белоруссии, под Гомелем. А вот второй раз – очень тяжело, на Зееловских высотах, уже на подступах к Берлину. Долго лечился в госпитале. Там моя война и закончилась, но, как видите, из армии не ушел, хотя пришлось переквалифицироваться на зенитную артиллерию.
      - Товарищ капитан, Аркадий Львович, - обратился Алексей, - мы, нынешнее поколение советских солдат знаем и понимаем, что война была тяжелой и победа далась большой кровью. И все же за счет чего мы, то есть вы, победили фашистов. Только ли за счет смелости, отваги, умения? А была ли ответственность? В смысле –«я должен…».
      - Очень хороший вопрос. Вам за эти десять месяцев учебы не раз говорили, особенно на политзанятиях, о моральном духе советского воина, его ответственности за безопасность Родины. А что это такое? Любовь к Родине? Конечно. У любого из нас есть большая и малая родина. И тебя, солдат, призвали защищать, во-первых, твою деревню, село, город, твою реку, твои поля, засеянные хлебом, твою мать и близких тебе людей. А в целом - большую Родину, страну. И ты осознанно принимаешь присягу. Если по-другому, то в тебе притаился червячок трусости и в критический момент он может так в тебе шевельнуться, что ты уже сознательно можешь поднять руки вверх. И вот чтобы ни один из ваших будущих подчиненных не мог и подумать об этом, вы обязаны воспитывать в них чувство патриотизма, чувство любви и ответственности за родину. Вы современные солдаты Родины, наследники и последователи ее боевой истории.
      Капитан сказал еще много проникновенных слов, а когда ушел, пожелав всем успехов в дальнейшей службе, курсанты засыпали вопросами своих непосредственных командиров, которые дневали и ночевали вместе со всеми, ели из одного котла.
     Оказалось, что старший сержант Денис Шах собирался поступать в Минский государственный университет на физико-математическое отделение, а старший сержант Иван Кравец в агрономический техникум и получить специальность инженера сельхозтехники.

ПОЛК
      Алексея направили в 14-й Кировобадский зенитно-артиллерийский полк, командиром которого был полковник Москвич. Там его определили во вторую батарею 100-миллиметровых зенитных пушек, которые он хорошо изучил в школе. (В полку была еще батарея 57-миллиметровых полуавтоматических зенитных пушек). Второй батареей командовал капитан Самсонов. Из батареи демобилизовались два сержанта – командиры двух расчетов. Командиром первого расчета назначили Алексея.
      В расчете, как и положено, было пять номеров, с командиром шесть. Наводчиком и первым номером был солдат второго года службы ефрейтор Гащенко, вторым, совмещающим, рядовой Наумов, третьим, заряжающим, здоровяк Виктор Коротаев, четвертым и пятым – Костя Щукин и Муса Мусаев (азербайджанец).
      Первым делом капитан Самсонов собрал для знакомства  командиров трех взводов батареи и весь сержантский состав.
       Капитану Самсонову Семену Абрамовичу было не больше тридцати пяти лет, невысокий и несколько заплывший жирком офицер. Такие офицеры любили гонять солдат, но не любили сами гоняться за ними. При разговоре, даже если он переходил на веселый тон, то сам не улыбался. От этого собеседнику казалось, что он над ним издевается. Когда он говорил, то в уголках его губ появлялись белые капли слюны. Это выглядело не очень приятно. Он несколько картавил. Говорил он резковато, словно опасаясь, что кто-нибудь будет ему возражать. Его взгляд был постоянно насторожен, а говорившему собеседнику он смотрел прямо в глаза, почти не мигая, отчего собеседник смущался и старался быстрее закончить разговор. Словом, в полку его не любили ни солдаты, ни большинство офицеров.   
      Однако при этом первом знакомстве Самсонов никого не прервал, всех выслушал внимательно и в конце сказал:
      - Мне все ясно. Надеюсь и вам тоже. Каждый из вас командует на своем месте, отвечает за порядок, дисциплину и боевую готовность передо мной и командованием полка. Передо мной – в первую очередь. Я буду требователен к вам, вы к - своим подчиненным. Все свободны.
      Алексею комбат показался несколько странным. «Что значит – мне все ясно? Что ему ясно? Даже ничем и никем не поинтересовался. Что он за командир? Ладно, поживем – увидим».
      Скоро комбат стал проявлять себя порой с самой жестокой стороны.
      Однажды взвод старшего лейтенанта Казакова после обеда и часового отдыха, который солдаты называли «мертвым часом», занимался в артпарке рутинным и не очень любимым солдатами делом – приведением материальной части в надлежащий порядок. То есть разборкой и сборкой отдельных частей орудия, снятие старой и нанесение свежей смазки. На этом этапе и возник Самсонов.
       - Взвод, строиться! – скомандовал командир взвода и чеканно пошел навстречу с докладом. Но Самсонов даже не взглянув на комвзвода, заорал:
      - Что тут за анархия!?
      И подскочив к одному из солдат, схватил его за гимнастерку.
     - Это вид солдата!?
     И так толкнул рядового, что тот не устоял на ногах и сильно ударился о станину пушки.
     - Товарищ капитан, что вы делаете!? – закричал комвзвода.- Внешний вид солдат соответствует выполнению работ с материальной частью.
     - Молча-ать! Я отстраняю тебя от командования взводом! А всем вам по трое суток ареста.
     - Товарищ капитан, опомнитесь. Что с вами?
     - Молча-ать! – снова закричал Самсонов и, схватившись за голову, едва не побежал прочь. Взвод несколько минут пребывал в шоке.
      - Вот что, товарищи, пожалуй, на этом наши занятия закончим. Сейчас спокойно и тихо возвращаемся в казарму и занимаемся личными делами. По батарее слух разносить не надо. С комбатом что-то не так. Он хоть и бывает резок, но не до такой степени.
     Вскоре выяснилось состояние и без того неуравновешенного комбата. Оказывается, перед появлением его в артпарке, он уже был не комбатом, и даже не капитаном, а старшим лейтенантом. Видимо, в истерическом состоянии надо было на кого-то или на что-то выплеснуть свой гнев. Утром этого дня состоялся суд офицерской чести над комбатом. Причина – избиение своей жены, да так, что врач диагностировал сотрясение мозга. Дело дошло до командира полка. Суд офицерской чести постановил разжаловать Самсонова до старшего лейтенанта и перевести его командиром комендантского взвода гарнизонной службы.

     Командиром второй батареи назначили штабного офицера, который, как выяснилось, сам подал рапорт о переводе его на эту должность.
     Капитан Башкатов Сергей Иванович стал значительной личностью в повседневной жизни боевой единицы полка. В двадцать два года туляк, земляк Алексея, с отличием закончил Тульское высшее артиллерийское командное училище. После выпуска его направили в Северо-Западный округ. Командовал взводом полевой артиллерии. На учениях под Архангельском жестоко простудился, подхватил двухстороннее воспаление легких, военврачам едва удалось его пасти. Они же, врачи, рекомендовали командованию перевести его в более южные края. Сначала направили в полк зенитной артиллерии в Астрахань. Зенитная артиллерия ему понравилась, он стал углубленно изучать ее тактические особенности. На ближайших учениях его артвзвод получил отличную оценку. И тут из Закавказского военного округа пришел запрос на трех командиров-зенитчиков. Запрос был категоричен: близка граница с государством-членом НАТО, и войска округа должны быть укомплектованы лучшим командным составом. Башкатова в числе трех офицеров переводят в резерв 123-й гвардейской дивизии в Кировобад. На время, как ему сказали, штабным офицером, в инспекторскую группу. Башкатов, надеясь на скорый перевод его в «живую» артбатарею, стал ждать, добросовестно исполняя не очень загруженную обязанностями должность.
      Через полгода его посетило сомнение, что временное не окажется постоянным, и он написал рапорт. Потом второй. И только третий рассмотрели положительно. Да и то помог случай с Самсоновым.
      На первом ознакомительном сборе батареи он больше спрашивал и слушал. На занятиях в артпарке не спешил показывать командирскую строгость. А вместо индивидуального знакомства решил знакомиться порасчетно.
     «Пусть военнослужащие честно, не за спинами друг друга скажут о недостатках, выскажут претензии», - решил капитан. И действительно, разговор с каждым расчетом получился откровенным и полезным, без надрыва.
      «Ну что ж, теперь займемся службой», - сказал  себе комбат Башкатов.
      Через несколько дней он объявил батарее боевую тревогу с выездом на полевые учения, приближенные к боевым.
      Расчет младшего сержанта Журавлева в составе взвода держал заданные скорость и дистанцию. И вот, после получасового движения, команда комбата:
     - Штурмовики противника с северо-востока идут с целью уничтожения нашей боевой колонны, следующей для пополнения боевых частей на линии фронта. Занять исходные позиции! Орудия, к бою!
      Вот он, момент определения, чему ты, солдат, научился, готов ли ты к войне.
      Ах, как это красиво: девять 100-миллиметровых орудий задышали, заработали, следуя неотвратимой воле их хозяев. Ходовые части тяжелых и грозных пушек в одно мгновение легли на «брюхо», заклацали только нужные части, завертелись только нужные механизмы, подносчики снарядов бросились разгружать грузовики с боеприпасами и складывать их сообразно боевой задаче подразделения. И вот уже номера на своих местах: наводчики, совмещающие, заряжающие, четвертые и пятые номера, а командиры расчетов и взводов замерли в ожидании боевой команды с поднятыми флажками. И вот:
      - По штурмовикам над четвертым, азимут.. высота… дальность… осколочными… пять снарядов… огонь!
      - Огонь! – скомандовали командиры взводов.
      - Огонь! – скомандовали командиры расчетов.
      - О-о-о –затянули наводчики, подводя цель в перекрестие, -гонь!
       Щелкнули затворы, запуская снаряды (учебные) в ствол.
       - Отбой! Батарея строиться!
       Комбат Башкатов, молодой и оживленный ходом процесса учебно-боевой работы, в полной полевой офицерской форме, подтянутый до необходимого образца, хоть и не улыбающийся, но пронизанный удовлетворением  проведенным по всем правилам военно-полевым учением,  сказал:
       - Полевые учения батарея провела точно в рамках нормативных расчетов по времени и качеству. Расчеты орудий всех трех взводов действовали умело и слаженно. Детали обсудим с командирами взводов. Сняться с позиций, следовать в расположение части.   
        Башкатов батарее приглянулся. Нередко, в личное время солдат, он оставался в расположении батареи, ненавязчиво выяснял солдатские нужды, личные проблемы. Как-то речь зашла о литературе. Оказалось, что большинство солдат любят читать, знают многих советских и зарубежных писателей и поэтов.
      - Ну, а кто-нибудь из вас  пробовал свои способности сочинять? – однажды спросил он.
      - Я пробую писать стихи, - ответил заряжающий расчета младшего сержанта Журавлева Виктор Коротаев, парень крепкого телосложения. Именно таких и подбирают в заряжающие. Снаряд 100-миллиметрового орудия весит шестнадцать килограммов. А за учебный день в артпарке такой снаряд приходиться, как говорят бойцы, нянчить раз по пятьдесят.
     «Вот так, командир Журавлев, - упрекнул себя Алексей.
Комбат в два счета выяснил, что на душе и на сердце его подчиненных, а я еще ничего, практически, о них не знаю. Да, капитан невольно укорил меня».
      - Можете что-нибудь прочитать?
      - Но они слабые, конечно.
      - Ничего, все равно это нам всем интересно. Так ребята?
      - Та-ак.
      - Ну, тогда вот:
                Хорошо бы заново родиться,
                В той же хате, на краю села,
                Там, где золотая медуница,
                Мне однажды сердце обожгла…
        Коротаев читал сначала застенчиво, а потом, поняв, что ребята не смеются, стал увереннее и прочитал три своих стихотворения. Солдаты некоторое время даже молчали, а потом дружно поаплодировали. Потом выяснилось, что кто-то неплохо поет, и все хором спели «Катюшу».
       Такие вечера сблизили комбата с солдатами и сержантами.

      Однажды, в конце октября, полк построили в полном составе. Полковник Москвич объявил:
      - Нашему полку оказана большая честь - участвовать в параде войск Закавказского военного округа, который состоится 7 ноября в Тбилиси. Завтра с девяти часов утра начинаем грузиться. Для орудий будут поданы железнодорожные платформы, для личного состава – пассажирские вагоны. Время для погрузки и устройства в вагонах -  до пятнадцати часов. В пятнадцать тридцать отправление. Время в пути – сутки. По  прибытии жизнь полка начнется по особому расписанию. Но главным в этой жизни будут подготовка материальной части и тренировки в ночное время.
       Это было первое такое испытание для полка. Все, от рядового до комполка, переживали – как все пройдет: и дорога и, главное, парад.
      
     Несколько слов о полковнике Москвиче. Его уважали все. Но почти каждый, кто впервые зачислялся в состав полка, спрашивал себя или других:  почему у комполка такая фамилия? Что-то или какая-то история за ней стоит?
    Он вызывал убеждение, что он полковником и родился: офицерская шинель с портупеей, каракулевая полковничья папаха – все ему было в пору и лучше ни на ком не смотрелось. Традиционно русский офицер. А его мужское лицо без единой щербинки,  со спокойными, умными и внимательными глазами как будто подтверждало: да, я военный по происхождению и призванию.
     Не все знали, что полковник Егор Ефремович Москвич родом сибиряк, из семьи красноармейца Ефрема Степановича Москвича, получившего эту фамилию от прозвища «Москвич». Однажды, как толковый красноармеец, он был послан в Москву на курсы младших командиров Красной Армии и в любую минуту отдыха или передышки между боями с врагами Советской России рассказывал про Москву и москвичей. Над ним даже смеялись: Москвич, расскажи, что там в Москве-то было.
       Полетаев Ефрем Степанович так привык к своему прозвищу, что стал в анкетах записываться фамилией  Москвич. И сын, Егор Ефремович, унаследовал эту гордую фамилию. 

       На другой день, после завтрака, одновременно весь полк пришел в движение. Солдаты с заранее приготовленными вещмешками строем направлялись в артпарк, где механики-водители уже разогревали двигатели. Без промедления к автотягачам были прицеплены орудия и по отмашке старшего по колонне офицера, подразделения полка двинулись к месту погрузки - к товарной железнодорожной станции.
      Непросто было безошибочно завести орудие на платформу, ширина которой почти равнялась ширине автотягача. Но все прошло четко и слаженно. Мощные ЗИЛы филигранно, вместе с орудиями, въехали на платформы, были закреплены и накрыты чехлами. А личный состав уютно устроился в плацкартных вагонах.
      - Мужики, сутки блаженства!
      И, действительно, как хорошо солдатам спалось под ритмичный стук вагонных колес. Но все заканчивается, особенно быстро – хорошее, приятное. Через сутки с небольшим состав прибыл на какую-то станцию под разгрузку. Теперь с точностью до наоборот начались действия с техникой. Командиры выстроили технику в колонны, расчеты заняли места в кузовах автотягачей, и колонна двинулась в не известном для солдат направлении. Движение длилось часа полтора, пока не прозвучала команда:
       - Полк, строиться!
       Солдаты с любопытством осматривали местность. А местность была пуста. И лишь примерно в полутора километрах от проселочного пути были видны большие дома большого города.
      А дальше каждый взвод на большой травянисто-каменистой площади должен был поставить многоместные палатки и устроиться «на жилье». Обустройство заняло несколько часов. Откуда-то привезли желанный обед, или «моральный дух» по-солдатски, и жизнь пошла веселей.
      После обеда было побатарейное построение. Во время его комбаты объявили своим подразделениям:
      - За те семь дней, которые остались до парада, мы должны привести технику в парадный вид, то есть до блеска вычистить, диски колес выкрасить в белый цвет, резину – в черный, в кабинах и в кузовах навести идеальный порядок. Каждой батарее после парада будет вынесена оценка качества подготовки и слаженности прохождения. 
     Распорядок дня мало чем  отличался от распорядка на зимних квартирах. Только технике уделялось больше внимания и времени. Через сутки солдаты так освоились, что, казалось, будто живут они тут давно и основательно.
      Но человек – существо любознательное, если это даже солдат. И особенно, если это солдат, ограниченный рамками действий, желаний и поведения: а что там, за пределами дислокации? А за пределами дислокации был таинственный город Тбилиси, пока еще не познанный даже в ночное, тренировочное, время. Столица Грузии. А вдали над городом возвышалась гора с канатным подъемом – фуникулер. Об этом фуникулере нашлись знатоки: кто-то читал, кто-то даже бывал. Они и распространяли слух о сказочном  месте, которое каждый приезжий, по мнению местных жителей, обязан был посетить и подняться на «священную» гору. Кто-то из солдат к этому относился равнодушно, а кому-то это не давало покоя: посмотреть бы, а как?
     - Как, как… Ясно как. В увольнение не пустят, значит что? – сказал второй номер из отделения Алексея Наумов третьему номеру Коротаеву.    
      - Самоволка?
      - Догадливый. Мы быстренько туда и назад.
      - А, ладно, была - не была.
      День стоял тихий, по южному солнечный и жаркий. Перед праздником город принарядился.
     До заветной горы самовольщики добрались без особого труда. Продавец билетов молоденькая черноволосая грузиночка с улыбкой сказала:
       - Солдатам бесплатно.
       - Ничего себе, - сказал Коротаев. – Надо бы всей батареей сюда.
      Счастливые Наумов и Коротаев с веселым настроением, забыв о незаконном пребывании здесь, с высоты птичьего полета восхищенно осматривали город над Курой.
       В расположении с тревогой их ждали Башкатов и Алексей. К счастью, самовольщики вернулись за час до ужина. До полкового начальства дело не дошло.
      - Так, - сказал комбат, - обоим по трое суток ареста с отбыванием по прибытии в расположение постоянной дислокации. Это первое. Второе – завтра, по распоряжению командира полка и замполита батарея в полном составе едет на экскурсию в город с посещением фуникулера. Кроме вас, разумеется. Вы остаетесь, Наумов дневальным, Коротаев – рабочим по кухне. Кроме того, вы попадаете под наблюдение младшего сержанта Журавлева, командира взвода и мое. Постарайтесь исправиться.
      - Твою дивизию! – прорычал Коротаев.
      - Да, не надо было, - уныло сказал Наумов.
      
      Парад войск Закавказского военного округа в Тбилиси (там располагались главный штаб и управление округом) проходил по проспекту Шота Руставели, главной, широкой и красивой городской магистрали. Несколько ночных тренировок на слаживание полка в строю парадных войск дали нужный результат. Солдаты с полной ответственностью выполняли любую, даже малейшую команду. Дисциплина была на высочайшем уровне.
        На трибуне перед зданием правительства Грузинской ССР стояли партийные и правительственные руководители республики, генералитет ЗАКВО.
      Все готово. Горн возвещает «Слушайте все». Начинается парад. После марширующих коробок механизированную колонну возглавил новичок парадов батальон зенитных ракет с хвостовым оперением – первенцы ракетных войск. Полк полковника Москвича в числе механизированных колонн проходил сразу после танкового батальона новых Т-72. 100-миллиметровые зенитные орудия с поднятыми на сорок пять градусов стволами ровно, с заданной скоростью, проезжают мимо трибуны. В кузовах автотягачей застыли расчеты.
       Парад прошел на «отлично». Командующий округом объявил полку благодарность.  В свою очередь, командир полка объявил благодарность всем участникам парада. Прогремело: «Служим Советскому Союзу!».

     По прибытии на зимние квартиры в подразделениях начались обычные солдатские будни, которые умещаются в три слова – боевая и политическая подготовка. В таком, обычном, режиме прошли осень и зима. А весной, в апреле, объявили: летние боевые стрельбы пройдут в мае на побережье Черного моря, в Абхазии, близ городка Очамчири.
     Месяц прошел быстро, и снова хлопотливые сборы, снова железнодорожные платформы, снова успокоительный перестук вагонных колес.
      И снова палатки на открытом месте. Только на этот раз на берегу Черного моря, на котором большинство из личного состава никогда не бывал. А тут – мечта! Наверно, и купаться разрешат… Разрешат, конечно, но сначала обустройство «с нуля». Как было объявлено, лагерь рассчитан на  три недели со стрельбой по воздушным, надводным и наземным целям.
      …Ах, это Черное море, мечта почти каждого побывать, позагорать на берегу, поплавать в его бархатных водах, увидеть бесконечную морскую, таинственную и романтическую даль. А если повезет, то и полюбоваться грозным «девятым валом», когда взбудораженное какой-то невидимой силой, оно ни с чем не сравнимым грохотом вздымает свои темно-синие валы на ужасающе восхитительную высоту. Эти валы неведомая сила гонит на берег, где они с бешеным шумом обрушиваются на препятствие, теряют силу и беспомощным шуршащим потоком сползают обратно, чтобы где-то там снова превратиться в морскую стихию.
     Но сейчас море встретило солдат ласковым шепотом, как дорогих гостей: добро пожаловать, я к вашим услугам. Чуть накатываясь, серебристые  волны шуршали по гальке. Ах, как хотелось броситься в них, понырять, поплескаться…
       Зачарованным солдатам казалось – вот здесь заканчивается земля всего мира, а дальше только безбрежная, колышащаяся голубовато-зеленая даль.

      Башкатов собрал командиров взводов и расчетов, объявил:
     - Стрельбы объявят по тревоге, будьте готовы. Всего скорей первыми будут стрельбы по воздушным целям. Особенно поработайте с наводчиками и совмещающими.
     В расчете Алексея наводчиком был ефрейтор Сергей Гащенко, солдат второго года службы. Коренастый крепыш, несколько медлительный, но до того момента, когда раздается команда: «К орудию!» Все. Тут Гащенко первый у орудия, первый у прицела, первый докладывает: «Первый готов!».
      Шли дни. Лагерь приведен в полный порядок согласно полевому Уставу. Солдат хорошо, по Уставу же, и кормили. Распорядок дня почти не отличался от распорядка на зимних квартирах. К удовольствию личного состава выделялись тридцать минут для купания под контролем офицеров.
      Все стали привыкать к обычному распорядку, как однажды, в пять часов утра, прозвучал горн и крики дежурных: «Тревога!». 
      Алексей, как и положено командиру, в одно мгновение «обмундировал» себя.
     - Расчет, с оружием на построение!
     Побатарейное построение полка прошло за нормативные три минуты. Затем - ускоренный маршбросок в артпарк, расчехление орудий, приведение их в боевое состояние.
      Рядом с батареей Башкатова развернули ПУАЗО – прибор управления зенитным артиллерийским огнем. Прибор этот был немногим меньше пушки, на четырехколесной платформе. Панель прибора своей мощной оптикой определяла дальность и высоту воздушной цели.
     - Расчет, к бою! – скомандовал Алексей, повторив команду командира взвода. – Пятый и шестой номера приготовить снаряды для стрельбы!
      Все на местах, все замерли в ожидании той самой команды, исполнение которой должно уничтожить цель.
     И вот  издалека, с правого фланга полка, послышалось:
     - По штурмовику над четвертым, азимут…
     А с ПУАЗО данные: дальность… высота…
     - Пять снарядов осколочными… Огонь!
     Алексей вспомнил, как он, будучи наводчиком в школе, вторым снарядом попал в хвост «колбасы». Как-то Гащенко справится… Перед этим он успел сказать ему несколько напутственных слов. Гащенко ответил:
     - Все в порядке, командир.
     - Огонь! – подал команду комбат Башкатов.
     Шесть наводчиков батареи прильнули к прицелам, заряжающие положили снаряд в лоток.
     А справа первое орудие третьей батареи уже колыхнуло воздух выстрелом. Второе, третье…
     - Цель в перекрестии, - заорал Гащенко.- О-о-гонь! Хлопок на мгновение заложил уши. – Цель в перекрестии! - снова заорал Гащенко. – О-о-гонь! И снова пушка содрогнулась от оглушительного хлопка, пославшего снаряд к цели. – Цель в перекрестии!..
     - Прекратить огонь! Крикнул комбат. Команду повторили командиры взводов и расчетов.
      - Командир, цель в перекрестии, я веду…
      - Батарея, строиться!
      Башкатову по рации передали явиться в полевой штаб полка. Он приготовился к неутешительным результатам. Но ведь еще три снаряда…
      Было приказано построить полк.
      - Полк закончил стрельбу досрочно, - как бы недовольно объявил полковник Москвич. – А почему? – командиры батарей напряглись.- Да потому…  Да потому, товарищи, что все расчеты, одни вторым, другие третьим снарядами попали или точно в цель или снаряды прошли в радиусе 005, что соответствует оценке отлично. А расчет из второй батареи капитана Башкатова уничтожил условный вражеский самолет с первого снаряда. Как  фамилия командира расчета?
    - Младший сержант Журавлев.
      Алексей вспомнил себя «школьным» наводчиком, как он вторым снарядом попал прямо в «колбасу».
      - За отличное выполнение боевых стрельб по воздушной цели личному составу полка объявляю благодарность! –торжественно и весело объявил комполка.
       - Служим Советскому Союзу! - прогремело над побережьем.
      - Особо отличившиеся расчеты, - продолжал полковник Москвич, - будут вписаны в Книгу почета полка. А сейчас отбой, следуем к месту временной дислокации. Завтрашний день объявляю днем приведения техники и каждый себя в надлежащий вид.
     Весь расчет поздравлял ефрейтора Гащенко. Он, конечно, принимал поздравления, но приговаривал: «А что я? Я как все…  Скажи, командир…».
      - Да, все молодцы. Я чуть со стороны видел вас полчаса назад. Если бы вдруг была война, вражеские самолеты были бы сбиты. А это и есть солдатская работа. Но давайте не расслабляться. Впереди стрельбы по надводным и наземным целям. Докажем, что зенитчики умеют все.
     Вечером Башкатов вызвал Алексея в свою палатку. Алексей полагал, что вызваны все командиры расчетов батареи. Но, к удивлению, оказалось, только он.
     - Ну, как настроение в расчете?
     - Хорошее, - ответил Алексей, теряясь в догадках о причине индивидуального вызова.
      - Не сомневаюсь. Сами себе это настроение создали…  Но я, в общем-то, не только… и вообще не по этому поводу… Мы ведь с вами, Алексей, можно вас так называть?
     - Да, конечно.
     А меня в неслужебное время можете называть по имени-отчеству – Сергей Иванович. Как я знаю, мы с вами земляки, оба из Тулы.
     - Да, я слышал, что вы тоже туляк. А где там жили?
     - Улица Красноармейская, недалеко от железнодорожного вокзала. А вы?
      - В Заречье, улица Луначарского.
      - Далековато, но все же  в одном, при том славном, городе оружейников.    
      Пили чай, ели абхазскую черешню и клубнику, разговаривали о близких на родине. Оказалось, что у Башкатова есть 18-летняя сестра Маша, которая в этом году поступила в педагогический институт. Алексей рассказал о своих родителях и что у него есть 14-летний озорной брат Витька.
    Еще повспоминали о кинотеатрах и фильмах, о клубах, о танцплощадках, где знакомились с девчонками. Башкатов рассказал, что его жена Светлана, тоже тулячка, и познакомились они, когда он учился в артучилище, а она была студенткой пединститута. Училище в День Красной армии устраивало балы с приглашением студенток,   он выделил ее, пригласил на танец, да так и не отпустил.   
    Алексей тоже поведал о своих жизненных интересах.
    - Ну, что ж, Алексей, давай договоримся: в служебное время - служебные отношения, в личное – личные.
     - Я не против.
    Через неделю снова боевая тревога: стрельба по надводным целям. Но буквально за час разразился такой шторм, что стрельбы были отменены. А когда шторм стих, командование решило провести сначала стрельбу по наземным целям.
      - Ну, по наземным, так по наземным, - сказал всегда спокойный ефрейтор Гащенко. – Нам лишь бы стрелять.
      - По танкам будем  стрелять, Гащенко,- сказал Алексей.- Представь, что настоящие танки попрут на тебя, на нас. Тут, брат, особое хладнокровие нужно. Сам стрелял, знаю.
     - Выбили?
     - Пятью снарядами четыре танка выбил.
     - А я пять выбью.
     - Уверен?
     - Уверен.
     - Посмотрим.
     - А если выбью пять целей, что мне будет?
     - Думаю, отпуск.
     - Согласен.
     Стрельбы проводились в отдаленной от обитаемых мест долине. После стрельбы по воздушным целям настроение бойцов было приподнятое, желание пострелять, как выразился Гащенко, было написано у всех на лицах.
      - Боевая задача состоит в следующем: на каждый расчет выдается пять бронебойных снарядов. Если расчет первым снарядом уничтожает первый танк, то есть макет танка, танк убирают, второй макет идет немного под другим углом. Не пораженный макет так и будет двигаться. Этого допустить нельзя. Итак, четыре подбитых танка  – отлично, три – хорошо, два и один – удовлетворительно.
    - А пять? – спросил Гащенко.
    - За пять – особое поощрение, на усмотрение командира полка. К орудиям!
     Расчеты уже привычно быстро заняли свои места. Расчет Алексея стрелял четвертым из девяти расчетов батареи.
     - Ну, Гащенко, держи слово. И помни, танк - не самолет, движется медленней, значит, и в прицел его взять проще. Не торопись, но и не медли, веди цель спокойно, с выдержкой.
     - Понял, командир.
     И вот команда комбата:
     - По танкам! Дальность… прицел… пять снарядов бронебойными, по головному танку огонь!
      Чуть в отдалении с биноклями стояла целая свита штабных офицеров. Первый танк шел в лобовую атаку.
      - Огонь! – повторил Алексей.
     - Цель в перекрестии. Огонь!
     Заряжающий клацнул рычагом подрыва снаряда, пушка резко хлопнула, и снаряд с бешеной скоростью вылетел из ствола и… прямо в лоб танку. Макет исчез и тут же появился второй. Гащенко словно пристыл к прицелу.
     - Цель в перекрестии. Огонь!
     Исчез и второй танк-макет. Исчезли третий, четвертый и…пятый!
      - Батарея, строиться! Батарея, смирно! Равнение на…право! Товарищ полковник, вторая батарея стрельбу по наземным целям закончила. Командир батареи капитан Башкатов.
       - Молодцы, ребята! – с радостным волнением необычно громко прокричал командир полка.- За проведение стрельб с общей отличной оценкой личному составу батареи объявляю благодарность!
      - Служим Советскому Союзу!
      - Расчет сержанта…?
     - Журавлева, - подсказал Башкатов, но он младший сержант…
    - Расчет сержанта Журавлева, три шага вперед!
    Расчет четко исполнил приказание. Полковник продолжил:
    - За отличное выполнение боевого задания, как по воздушным, так и по наземным целям, командиру расчета младшему сержанту Журавлеву присвоить очередное звание – сержант. Кроме того, ему, то есть, сержанту Журавлеву, и наводчику…   
 - Ефрейтор  Гащенко, - подсказал Башкатов.
 …ефрейтору Гащенко предоставляется краткосрочный десятидневный отпуск. Весь расчет награждается денежной премией в сумме по двадцать пять рублей каждому.
     - Служим Советскому Союзу!
     -Хорошо служите. Молодцы. Офицерский состав батареи будет отмечен по особому приказу.
     Потом стало известно, что по особому приказу Башкатов и командиры взводов награждались месячным денежным пособием.
     Батарея была «на взводе». Все поздравляли друг друга, особенно Гащенко и Алексея. Башкатов вечером снова позвал Алексея в свою палатку.
      - У меня тут случайно бутылочка коньяка затерялась. Давай, как говориться, по пять капель. Время личное, перед отбоем. Можно сделать исключение.
     Поздравили друг друга, выпили по стопке.
    - А когда отпустите в отпуск-то? – спросил Алексей.
    - Точно не могу сказать. Думаю, сразу после летних лагерей не получится. Не исключено, что летние учения объявят. Перед твоим отъездом встретимся еще вот так, наедине.
     - Да, хорошо.
     Расчеты готовились к стрельбе по надводным целям, как вдруг на Абхазскую землю, на побережье в том числе, хлынули дожди, да и не дожди, а ливни, сквозь которые дальше вытянутой руки ничего не было видно.
    Все вокруг, любое углубление, становилось непроходимым водным препятствием. Вот уже и небольшая речка, впадавшая в море, стремительно расширялась. Вода почти перекатывалась через единственный мост. Вода стала заливать палатки. Полк в экстренном порядке снимался. Автотягачи с орудиями переправлялись по все более опасному мосту. Батарея Башкатова по распоряжению переправлялась последней. Комбат с флажком в руке регулировал движение. И вдруг, затрещали деревянные перила, от них резко отскочил обломок и концом попал прямо в голову Башкатову.  Башкатов мгновенно очутился в мутном кувыркающемся потоке. Его уносило в море, а там, при впадении, все клокотало, как в кипящем котле. Одно  мгновение Алексей был в оцепенении, в другое мгновение он быстрыми взмахами опытного пловца ринулся на помощь к выбивавшемуся из последних сил, почти потерявшему от удара сознание комбату. Их относило от берега все дальше. А дождь все хлестал. Алексей схватил комбата за ворот кителя и, сколько было сил, греб к берегу. Сапоги, разбухшее обмундирование, тянули вниз. «Неужели все?» - лихорадочно думал Алексей, как почувствовал, что его и комбата подхватили еще несколько рук. И только на берегу пришло осознание, что все обошлось, и комбат пришел в себя. Последний автотягач с орудием успел проскочить по уже дрожащему от напряжения мосту. А через пять минут он так перекосился, что и телега бы не проехала.   
     «Искупавшихся» поместили в санитарную машину, выдали сухое нижнее белье, напоили горячим чаем, и, к счастью, никто не заболел.
     У комбата признали сотрясение мозга, но не критичное.
     Дорогой на зимние квартиры было много разговоров о стихии. Кто-то видел, как поток унес в море двух буйволиц и еще каких-то животных. Смеялись друг над другом, вспоминая суету при свертывании позиций.
    - Серега, ты зачем побежал к магазину-то?
    Все знали, что заряжающий третьего взвода Сергей Мохов неровно дышал к продавщице походного полкового магазина.
      - Ну, как… это… надо же было…
     - Да, ее в первую очередь...
     - Не, не, я видел, как она ждала тебя, Серега. Бегала по всему берегу. Опоздал ты, ее другой грузил, офицер.
     - А ты, Ашир, чего орал-то, как баран недорезанный в твоем киргизском ауле?
      - И ты бы закричал. На меня большая и страшная лягушка прыгнула.
     - Да это ж царевна-лягушка была. Ты что, не рассмотрел?
     - Тебе надо такую царевну.
     - Андрюха, а ты чего долго возился с палаткой?
     - Да она на меня рухнула, едва выполз, набухла…
     Вскоре, по приезду в казармы, все вошло в привычную колею. Комбат поправился. Однажды, в конце мая, он вернулся из штаба и сразу вызвал к себе Алексея и Гащенко.
     - Через два дня отправляетесь в отпуск. Завтра вам выдадут проездные билеты до конечных станций, какие назовете.  Отпуск по десять суток без учета дороги. Так что собирайтесь, счастливчики.
     Потом Башкатов отозвал Алексея, сказал:
    - Завтра вечером, в личное время прошу ко мне домой. Познакомлю с женой, с дочкой. Ну, если не откажешь, передам с тобой небольшой гостинец для моих. Не возражаешь?
     - Конечно, нет.
     - Вот и ладно. Заодно расскажешь, как мы тут. Краски не сгущай, но и не умиротворяй, мол, как нам тут беззаботно и весело.
     Следующий день Алексея и Гащенко был заполнен хлопотами приготовления к отъезду. В службе интендантского управления полка им выдали проездные билеты с указанием плацкартного вагона и места, выписку из приказа командира полка о краткосрочном отпуске, дополнительное денежное пособие и даже сухой паек на двое суток. А учитывая и те двадцать пять рублей за отличную стрельбу, отпускники чувствовали себя богачами. И, конечно, накупили подарков и гостинцев.
      Вечером накануне отъезда, Алексей пришел в гости к Башкатовым, зная, что у них есть четырехлетняя дочка, в гарнизонном магазине купил пряников. Несколько скованный от стеснения, Алексей постучал. Открыл Башкатов, провел в комнату-зал, в центре которой стоял круглый стол с четырьмя стульями, у стен стояли сервант и книжный шкаф. Типичная для офицерских семей обстановка. Были еще маленькая спальная комната и маленькая кухня. Словом, типичная квартира в типичном, стандартном доме для офицеров.
     Из кухни вышла молодая миловидная жена Башкатова с дочкой.
     - Светлана, - подала она руку. – А это Леночка.
     - Алексей…
     - Мой муж много хорошего рассказывает о вас. Особенно, как вы его спасали.
     - Не я один…
     - Все равно… Мы с вами земляки.
     - Да…    
     Леночка не стала ждать более близкого представления, а сразу села на колени Алексея, как старого знакомого, и спросила:
      - А ты Машу знаешь?
      - Нет, а кто это?
      - Как кто? Моя тетя. А я знаю, как тебя звать, дядя Алексей.
     - Мне очень приятно, я тоже знаю, как тебя звать – Леночка.
      - Мне тоже очень приятно. Папа сказал, что ты скоро поедешь в Тулу.
      - Да.
      - Вот там и увидишь мою тетю Машу. Ты ей понравишься.      
      - Ты так думаешь?   
Все рассмеялись детской пророческой наивности.
      - И нечего смеяться, - серьезно сказала девочка. – Вот увидите.
      - Прошу за стол, - скомандовала Светлана.
     Ужин был без обилия блюд, но изысканно вкусный, с традиционно русской жареной картошкой, котлетами, оригинальной восточной закуской и, конечно, фруктами. Выпили и по бокалу хорошего грузинского вина. Повспоминали Тулу, любимые места в городе и за городом. Так прошел гостевой час.
     - Мне пора в казарму, скоро отбой.
     Светлана вынесла два свертка.
     - Сможете взять в дорогу вот это? Не слишком будет вам в тягость?
    - Никакого труда мне это не составит. Отвезу и передам. Адрес знаю, Сергей Иванович сказал.
 
      Дома уже знали и ждали Алексея. Все было готово к встрече. Отец, Василий Алексеевич, фронтовик, инвалид войны, встретил его на вокзале. Долго хлопали друг друга, обнимались.
      - Горжусь, - сказал отец дрогнувшим голосом.
      Дома мать, прижавшись к сыну, улыбалась и плакала. Четырнадцатилетний Витька солидно пожал руку. Алексей крепко прижал его к себе.
      Вечером пришли близкие родственники. Был радостный ужин. Следующий день Алексей отсыпался. А вечером звонок:
      - Сержант Журавлев, к месту назначения прибыли? – шутливо спрашивал комбат.
     - Так точно, товарищ капитан.
     - Дальнейшие планы?
     - Завтра визит к вашим.
     - Это я и хотел услышать. Ждут, звонили мне. Будут и родители Светы.
     Заранее взволнованный завтрашним визитом, Алексей вышел пройтись по ближним улицам. И уже когда возвращался, вдруг услышал:
     - Леха…
     Алексей оглянулся и застыл от неожиданности: перед ним, опираясь на трость, стоял Андрей.
     - Андрюха!
     Андрей рассказал о своей неудачной армейской службе. Не прослужил и года, как с ним случилось несчастье: на полевых учениях, при приведении орудия в боевую готовность, по причине небрежности одного из солдат, орудие станиной легло на ногу Андрея. Торопливое исправление ошибки не предотвратило увечья. 
     - Ногу в госпитале долго выпрямляли, но инвалидности не избежал. Вот теперь видишь сам…
     - Да-а. А почему не писал? Я думал, тебя еще куда-нибудь перевели.
     - Ничего, прорвемся. Ты в отпуск?
     - Ну, на десять дней. На боевых стрельбах мой расчет отличился, ну мне и наводчику отпуск.
      - Здорово. Давай до отъезда встретимся, посидим в кафешке…
     - Заметано. Завтра я обещал… в общем, давай послезавтра, когда и где скажешь.
     - Тогда в центральном парке, часа в четыре.
     - Договорились.
     Итак, на третий день отпуска, к семи часам вечера (так велел Башкатов) Алексей с подарками стоял у дверей квартиры родителей комбата. Сердце невольно трепыхалось. Через минуту нажал звонок. Почти сразу дверь открыла мать комбата (а кто же еще?).
     - Мы вас ждем, мы вас очень ждем, и мы вам очень рады. Сережа звонил, рассказывал о вас. Меня зовут Валентина Михайловна.
     Вышел пожилой, но бодрый, с густой сединой, отец Башкатова.
     - Очень рад. Иван Ильич. Сын звонил и писал. Вы достойный солдат нашей армии. Мы, фронтовики, спокойны за мирное небо. И вам очень к лицу форма, товарищ сержант.
      Алексея еще больше смутили столь лестные слова родителей Башкатова, он не знал, что ответить и виновато молчал.
      - Маша, ну где ты там? – позвала Валентина Михайловна.
     И в прихожую вошла девушка и так ослепила Алексея, что у него невольно вырвалось - «Ой».
     - Маша, - с некоторой застенчивостью представилась девушка и подала руку.
     - Это… Алексей, - смутившись сказал Алексей и осторожно пожал ее маленькую руку.
     Маша чуть улыбнулась и с этой полуулыбкой прошла напряженность и у нее и у Алексея. Он точно понял, что все хорошо, и что его тут приняли.
     Уже за столом Алексей спохватился:
    - А подарки-то. – И ринулся в прихожую. Там он несколько секунд окончательно приходил в себя. Но все же в голове промелькнуло: «Маша… комбат был не прав, сказав, что у него есть симпатичная сестра. Она не симпатичная, она… она просто красавица».
     Подарки и гостинцы тут же были развернуты, фрукты были выложены на стол. Алексей старался держаться непринужденно, но это ему не совсем удавалось. Было много расспросов о службе, о местности, о природе и климате, опасна ли нынче служба.
     - А горы высокие там? – спросила Маша.
     - Разные. Но Большой Кавказский хребет, о котором мы еще по учебникам географии знаем, как на ладони, хоть и на расстоянии сотни километров. Целая цепочка снежных вершин. Красиво, как на картинке.
     Шло время застолья, и Алексей понимал, что уже неприлично засиживается.
     - Ну, мне пора. Спасибо за приятный вечер.
     - Маша, проводи Алешу, сказала Валентина Михайловна.
     И по тому, как Машина мама назвала его – Алеша,  он понял, что его тут приняли не просто, как поручителя их сына, а как человека не постороннего.
      - Хорошо, мама.
      Шли сначала молча. Начала Маша.
      - Когда уезжаете? – спросила она и несколько смутилась, вспомнив, что этот же вопрос задал за столом ее отец.
      - Через семь дней.
      - Брату и Светлане передайте, что все у нас хорошо.
      - Передам, само собой. Об этом вечере расскажу и скажу, что у него хорошая и красивая сестра. И она мне… это… ну…
      - Вы мне тоже, Алексей.
      - Да?!
      И оба раскрепощенно счастливо разразились смехом.
      - Давай на ты.
      - Давай. Ты – Алексей.
      - А ты – Маша. А теперь, Маша, я тебя провожу до дома. Темно уже.
      - Хорошо, я не против.
      - А вот эти полоски на погонах что значат? – спросила Маша и дотронулась до них пальчиком.
      - Они значат сержантское звание.
      - Значит, ты сержант?
      - Да.
      - Значит, командир?
      - Да, только под моей командой всего пять солдат вместе с орудием.
      - С пушкой?
     - С пушкой.
     - А у брата сколько подчиненных?
     - Пятьдесят четыре солдата и сержанта, плюс три офицера.
     - А это сложно, командовать?
     - И да, и нет. Смотря, какая дисциплина в подразделении.
     - Брату трудно?
     - Ему особенно.
     - Он хороший командир? Только честно.
     - Да, он очень хороший командир. И это честно. Он, кстати, из штаба сам попросился в боевое подразделение. Солдаты его уважают.
     - Это приятно.
     Алексею все нравилось в этой стройной, неброской, но неотразимой привлекательности девушке с темно-русыми локонами, обрамляющими небольшую на тонкой шее голову, с чуть голубоватыми глазами. 
       У подъезда Алексей подумал: «А может, попробовать поцеловать?». Но тут же отказался от этого: «Может обидеться».
     - Ну, все Алексей, иди.
     - А еще встретимся?
     - От тебя зависит.
     - Тогда встретимся.
     Они встречались каждый день.
     Алексей нашел время встретиться, как и обещал, с Андреем, побывал в своей бывшей бригаде, которая уже наполовину обновилась.
     А в день отъезда Маша пришла его проводить. Провожали и мать, отец и брат Витька, мать и отец Башкатова (что уже о многом говорило) и Андрюха. Целовали Алексея все, кто по-родственному, кто просто в знак приятного знакомства. Последней поцеловала Маша, коротко, но по-особенному, потому что при этом шепнула: «Обязательно пиши». «А ты ответишь?» «Да».  Андрюха негромко сказал: «Девчонка что надо. Не упусти».

     В часть Алексей прибыл своевременно и вечером был дома у Башкатовых. Передал все, чем нагрузили его обе семьи. Рассказал о своих впечатлениях. И про Машу.
     - Как она тебе? – спросил Башкатов не без гордости.
     - Очень красивая и очень хорошая девушка. Мы встречались и договорились писать друг другу, и я успел уже написать.
     - Тогда дело будет.
     - Что ты имеешь в виду? – с улыбкой спросила Светлана.
     - А то, что перед нами потенциальный родственник.
     Алексей многозначительно промолчал.

      В конце июня полк уезжал в летние лагеря. Это было самое тяжелое время и испытание для солдат. Беспощадная жара изматывала их до самого предела. А солдатскую службу со всеми ее обязанностями никто не отменял. Усугубляла открытая  местность со скудной растительностью и песчаными «озерами». Только ночью жара отступала. И так до зимних квартир, то есть до сентября.
      Но был в этой солдатской лагерной жизни августовский «виноградный» отрезок. Дело в том, что в полукилометре от лагеря заманчиво зеленели бесконечные ряды виноградников какого-то колхоза. А месяц август - период созревания гроздьев.
      И тут стало выясняться, что с наступлением прохлады многие солдаты при отбое не ложились спать (оказалось, по очереди). От каждой батареи выделялись группы лазутчиков в эти самые виноградники. Через час в палатках уже никто не спал, наслаждаясь свежайшим черным и золотисто-прозрачным виноградом. Колхоз выставил охрану – двух старых «джигитов» с допотопными ружьями и трещотками. Само собой, набеги не прекратились, и убытки колхоза росли. Тогда председатель, как оказалось, передового колхоза, обратился с жалобой к командиру полка. Полковник Москвич приказал построить полк. Перед строем стояли комполка, замполит и председатель колхоза.
      - Товарищи солдаты! – начал комполка. – Вот ко мне и замполиту обратился с жалобой уважаемый председатель колхоза имени Героя Советского Союза Гаджи Гаджиева Алишер Магомедович Мамедов. В чем его жалоба? А в том, что этот передовой колхоз в этом году может стать отстающим, то есть не выполняющим свои обязательства по сдаче винограда государству. А почему это может произойти? А по вашей вине, товарищи советские воины. Да и по вине командиров, к сожалению, допускающих халатный недосмотр. Вы, товарищи воины, своими, стыдно сказать, храбрыми ночными набегами опустошаете виноградники. Разве это по-солдатски? Я вас спрашиваю.
     - Товарищ полковник, можно вопрос?
     - Да, товарищ солдат. Представьтесь и  только по существу.
    - Рядовой Грищенко. Товарищ полковник, почему, например, в офицерской столовой на ужин виноград подают, а в солдатской не подают. Мы ведь тоже… это… Тогда и набегов этих не было бы.
     Полк притих в ожидании реакции командира полка. И участи рядового Грищенко. Полковник ответил не сразу. Он что-то стал говорить замполиту, потом председателю колхоза. И уж потом обратился к строю.
     - Товарищи. Рядовой Грищенко задал уместный  вопрос. Несправедливость мы исправим. Уже с сегодняшнего ужина у вас, то есть, в солдатской столовой, на столах будет виноград в той же мере, как и в офицерской. Вот товарищ председатель согласен продавать нам его со скидкой. Со своей стороны, то есть, со стороны личного состава полка, я предлагаю колхоз взять под наше шефство, то есть чем возможно будем помогать. Ну и культурными мероприятиями обмениваться. Согласны?
     Полк хором ответил согласие.
    Этим же вечером в солдатской столовой в белом полухалате по рядам между столами ходил недовольно-серьезный начпрод и контролировал раскладку виноградных гроздьев.
      Ночные набеги в виноградник прекратились.
         
      Уже шел к концу третий год службы. Солдаты готовились к «дембелю». Как вдруг: «Тревога! С оружием в артпарк!».
      А в артпарке полковое построение и приказ командира полка: «Следовать ускоренным маршем на подготовленные полевые позиции. Всем подразделениям быть крайне сосредоточенными, готовыми в любой момент занять положение к боевой стрельбе по воздушным целям».
     Не только солдаты, но и офицеры не были информированы о столь неожиданной всеобщей боевой тревоге. По прибытии на позиции еще более неожиданные команды: «Батареям принять готовность номер один. Развернуть станцию орудийной наводки (СОН) для обнаружения  и ведения воздушных целей. Командирам подразделений занять свои места и ждать дальнейших команд». 
      Такая же тревога с такими же командами в эти же минуты и часы прозвучала по всему Закавказскому военному округу.
      «Наверно, самолет-разведчик с территории Турции нарушил границу, - думали солдаты и многие офицеры полков и соединений. – Турция – член НАТО, все может быть».
      Нет, солдаты ошибались в своих предположениях. Это было другое, масштабно другое.
      Локаторы СОН начали свои колебания и вращения в поисках цели. Орудийные снаряды уложены в лоток, готовые в любой момент оказаться в стволах. А стволы приняли почти вертикальное положение.
      Так прошли час, два, три… Так прошло пять часов. Через пять часов команда: «Отмена боевой готовности на один час». К подразделениям подвезли полевые кухни.
      Был первый час ночи. Проголодавшиеся солдаты молча подставляли свои котелки для супа и крышки котелков – для каши, молча отходили и молча ели рядом с орудиями. Все поняли, что происходит что-то не шуточное. «Да пусть сунутся» - читалось на их лицах.
     И снова: «Готовность номер один. Расчетам занять свои места». Но дальнейших команд снова не поступало. В шесть часов утра команда отбой готовности номер один. С позиций не сниматься, станциям орудийной наводки слежения за воздушным пространством не прерывать.
    Так прошло трое суток. Еще трое суток батареи находились в состоянии учебно-полевых занятий. И только на седьмые сутки вернулись на постоянную дислокацию, то есть пушки  в артпарк, а солдаты  в казармы.
      Командование, понимая, что шило в мешке не утаишь, да и газеты уже трещали, решило провести специальные политзанятия о происходящих событиях в отношениях между СССР и США.
Эпилог
      1961 год. Америка размещает в Турции и Италии ракеты средней дальности с атомными боеголовками. СССР граничит с Турцией. Подлет такой ракеты до Москвы и центральных районов СССР десять-пятнадцать минут. И что делать?  СССР насторожился и думал. Сосредотачивался померяться силами и до поры терпел.
     Демобилизацию объявили на четыре месяца позже. А осенью 1962 года разразился Карибский кризис…

    Маша дождалась Алексея, они поженились. Алексей снова стал строителем и поступил на вечернее отделение строительного техникума. Башкатов скоро стал заместителем командира полка по боевой подготовке, ему сначала присвоили звание майора, а вскоре внеочередное - подполковника. У них со Светланой появилась еще одна дочка, Катя.
    Полковник Москвич стал генералом, командиром ракетной зенитной дивизии, сосредоточенной в Армянской ССР.
    Кировобадская артиллерийская зенитная дивизия с 1962 тоже стала перевооружаться на зенитные ракеты.