Бармалей в открытом космосе, или Травка сквозь тит

 Где ветерок любви — это солнечный ветер, а мечты — это программа света и огня.
Над гармонией природы, над гармонией мечты колышется ветерок любви — небесной, чистой красоты. Только вот беда: природа тут — синтезированная, мечты — загружаемые по подписке, а ветерок любви — это, блин, солнечный ветер, который сбивает навигацию у грузовых кораблей. И если ты думаешь, что это поэзия, — ты ошибаешься. Это космос, детка. Здесь даже розы пахнут озоном, а соловьи — это дроны-разведчики с записью трелей XIX века.

Наш герой, Бармалей-2077, — не тот, что в Африке, а тот, что на орбитальной станции «Карамба-9». Он не носит пиратский плащ, он носит скафандр с нашивками «Байкал» и «Луна-сити». Он не грабит караваны — он взламывает системы орошения на терраформированных астероидах. Потому что его мечта — не золото, не власть, а зелёная травка. Настоящая, живая, которая пахнет землёй, а не рециркуляцией воздуха.

«С нежными словами, с открытыми сердцами дороги нам даны, у судьбы — простор, видится милый обзор...» — бормочет он, перебирая контакты в нейросети. — «Переполняются счастьем нашей мечты кругозор...» Тьфу ты, опять стихи в голову лезут. Сдуру, видать, вчера перекачал в память старую земную поэзию. Теперь она фонит в мозгах, как помехи от чёрной дыры.

Но Бармалей не был бы Бармалеем, если бы не умел слышать главное. А главное — это заветные птицы. Не те, что улетают, а те, что прилетают. Только на станции «Карамба-9» птицы — это редкие биокорабли, которые ещё летают на солнечных парусах. Каждый их взлёт — как песня, каждый возврат — как обещание. И Бармалей знает: однажды он тоже станет такой птицей. Или хотя бы уговорит диспетчера дать ему старый грузовик, чтоб рвануть к той планете, где вместо асфальта — настоящая земля.

Где бетон и асфальт — это титан и карбид, а травка пробивается сквозь технику

В жизни той, иной, заветные птицы к нам прилетают и так же улетают, крылами в вышине мерцают. Но Бармалей знает: они улетают не просто так. Они улетают за тем, чего здесь нет. За тем, что осталось на Земле, которую люди превратили в один сплошной мегаполис. Там, внизу, больше нет травы — только бетон, стекло, голографические деревья и пластиковые газоны. Но Бармалей однажды смотрел старые файлы и видел: раньше было иначе. Раньше рощи расцветали, и ясным днём витал милый огонь — не электрический, а солнечный, настоящий, который не горел, а грел.

«И с каждым днём всё чаще рощи расцветают...» — повторяет он про себя и вздыхает. Потому что на станции расцветают только теплицы с гидропоникой. Но Бармалей не сдаётся. Он знает: если под дождём порой пройти, можно обрести чувство мира. Только дождь на станции — это не дождь, а распыление отработанной влаги. Но Бармалей всё равно выходит в открытый шлюз, когда цикл начинает морось. Он закрывает глаза, поднимает лицо к распылителям и чувствует — да, это почти как там, внизу, когда-то давно, когда земля ещё помнила, что такое быть живой.

«Ибо снова поднимется ввысь земля... Владычества красоты, владычества его превосходство мира бытия...» — думает он, и в его нейросети загорается красный маркер: несанкционированный доступ к архивам терраформации. Бармалей ухмыляется и нажимает кнопку запуска. Если уж судьба даёт простор, надо брать его. Даже если этот простор — пустота между звёздами, где нет ни травы, ни людей, зато есть шанс начать сначала.

Где города — это станции, а дожди — это слёзы титана
На всей земле, в зелени травы утопают, в зелени деревья расцветают, расцветают цветами сады. Бармалей смотрит на голографическую карту Солнечной системы и видит: сады есть только на Земле, но и те — ненастоящие. Ибо наполняется жизненной водой земля... Только вода там, внизу, уже не жизненная — она химическая, очищенная, переработанная. Но она всё равно радует нас на заре и на закате судьбы, где уплывают туманы и стелются над волнами. Туманы — это выбросы из заводов, волны — это бесконечный трафик летающих машин. Но если прищуриться, можно представить, что это море. И Бармалей прищуривается каждый вечер.

«А между нами, а между нами подымаются города — бетоны и асфальт, простые мирные площадки, где не дают распускаться травам и цветам...» — он закрывает глаза и видит их: эти города-гиганты, которые выросли на месте когда-то зелёных холмов. Он знает, что это не злые города. Они просто большие, просто слепые, просто забыли, что под ними — земля. И кругом ведь стелется земля, но в камень закована она. Но Бармалей не из тех, кто плачет. Он из тех, кто вскрывает замки.

Он отключает сигнал тревоги, пробирается в технический отсек и находит старый контейнер с грунтом. Настоящим, земным, с остатками корней. Он берёт щепотку, кладёт в ладонь и чувствует знакомый холодок. Грунт пахнет пылью, но в ней — жизнь. Он прячет контейнер в свой личный модуль и даёт себе слово: на следующем астероиде он посадит траву. Настоящую. Даже если для этого придётся обмануть всю систему.

Где льют дожди по щекам и стекают по бетону и асфальту ручейками — словно слёзы самой земли.
Уплывают в небесах облака меж нами, меж нами — города. Льют дожди по щекам и стекают, стекают по бетону и асфальту ручейками, словно слёзы самой земли. Бармалей стоит у иллюминатора и видит, как внизу, на Земле, начинается дождь. Он видит его не глазами — через спутниковый канал. И ему кажется, что эти капли — не вода, а слёзы планеты, которая устала быть городом. Ибо живёт мир в городской среде. В просторе этот мир так огромен порою, в пространстве асфальта и бетона живёт ныне и наша земля, о зелени, о травах тихо скорбя.

Бармалей не выдерживает. Он нажимает кнопку связи и выходит на общий канал. Его голос гремит над станцией:

— Эй, вы, там! Все, кто ещё помнит, что такое трава! Я улетаю на астероид 13-47. Там есть грунт. Там есть вода. Там будет сад. Кто со мной — поехали. Кто нет — оставайтесь в своём бетоне. Но когда у меня вырастет первый цветок, я пришлю вам его фото. И вы вспомните, как пахнет жизнь!

Ответа нет. Только шипение эфира. Но Бармалей улыбается. Потому что он знает: его услышали. И когда-нибудь — может быть, через сто лет — на астероиде 13-47 вырастет трава. Она пробьётся сквозь трещины камня, как когда-то на Земле. И ветер донесёт с полей забытый, родимый покой.

Где туманы встают над асфальтом и напоминают о том, что за городом — реки и сады

Но всё ж пробивается травка сквозь трещины камня порой, и ветер доносит с полей забытый, родимый покой. И в сумерках, над асфальтом, туманы, как призраки, встанут, напомнят, что где-то там, за городом, реки не спят, и рощи, и травы, и сад всё так же под небом стоят и нас к себе манят, манят...

Бармалей стоит на краю шлюза, готовый сделать шаг в пустоту. За спиной — станция, впереди — астероид, куда он повезёт свой контейнер с землёй. Ему 47 лет, у него нет семьи, нет дома, нет даже нормального скафандра. Но у него есть мечта. И он знает: когда он посадит первую траву, это будет не просто сад. Это будет начало новой земли. Той, которая не будет плакать бетонными слезами. Той, которая будет помнить.

— Ну что, старушка Земля, — шепчет он, — я несу тебя с собой. Маленькую, слабую, но живую. Ты только помоги. Прорасти. Назло всему.

Он нажимает кнопку, и его модуль отстыковывается. Вокруг — тишина, только гул двигателей и далёкий свет звезды. Бармалей смотрит на контейнер с грунтом и улыбается. В его голове снова звучат стихи — те самые, что когда-то заставили его поверить в чудо.

«Над гармонией природы, над гармонией мечты колышется ветерок любви — небесной, чистой красоты...»

Он не знает, доберётся ли он. Но он знает одно: пока есть тот, кто готов везти землю сквозь пустоту, — мир не погиб. И травка когда-нибудь пробьётся. Сквозь камень, сквозь бетон, сквозь холодный титан. Потому что она — живая. И она — наша.

А Бармалей — всего лишь тот, кто её не забыл.

Там, где города — из слёз и стали,
Где дожди не пахнут, а летят,
Пробивается трава сквозь трещины,
И зовёт домой — в забытый сад. 
А Бармалей уходит в звёздный космос,
Чтоб вернуть земле зелёный след. 
Он не пират — он просто человек, 
Который помнит, где был свет.
Ибо всегда найдёт свой ответ
Для его вечных побед....