Джон Драйден

В английской словесности есть фигуры, чьи имена служат не столько обозначением личности, сколько обозначением целой эпохи. Елизаветинский век, безоговорочно и безраздельно, принадлежит Шекспиру; век семнадцатый, в свою очередь, делится меж двух титанов — Мильтона, чья величавость почти пугающа, и того, о ком ныне пойдет речь. Последний, в отличие от первого, не парит в горних сферах библейских пророчеств, но прочно стоит на грешной, но живой земле реставрационного Лондона. Это Джон Драйден — поэт, чей век носит его имя, ибо он стал его голосом, его зеркалом и, что важнее, его мерилом.

Он родился в семье пуритан, в графстве Нортгемптоншир, в 1631 году, получил классическое образование в Вестминстерской школе и Тринити-колледже в Кембридже — школа строгая, выковывающая латинский период в самой основе мышления. И вот, юноша, впитавший с молоком матери пуританскую строгость, пишет «Героические стансы» на смерть Оливера Кромвеля. Казалось бы, путь ясен. Но политическая зыбкость века, его умение перекраивать судьбы по лекалу момента, сыграла с ним свою игру. Всего два года спустя, он уже приветствует Реставрацию Карла II поэмой «Astraea Redux», сравнивая возвращение Стюартов с восшествием Августа. В этом перевороте — не столько цинизм, сколько свойственная его веку, да и, возможно, всякому мыслящему человеку, способность видеть историю не как моральную драму, а как театр, где место действия и декорации меняются по воле фортуны.

Именно в этом театре Драйден обрел свое истинное призвание. Он был не просто поэтом, но и драматургом, критиком и переводчиком. Как драматург, он создал лучшее произведение эпохи Реставрации — трагедию «Все за любовь», где переосмыслил шекспировского «Антония и Клеопатру». Но подлинное его величие, его изюминка, если позволительно так выразиться о мастере, кроется в другом. В сатире.

Взять хотя бы «Авессалома и Ахитофеля» — политическую аллегорию, где библейский сюжет служит прозрачной, но оттого не менее изящной ширмой для описания заговора против Стюартов. Или «Мак-Флекно» — уничтожающий портрет литературного недруга Томаса Шэдвелла, где Драйден низводит соперника до уровня короля Дураков, принца бездарности. Его стиль здесь эпически роскошен, язык полон той самой «неизящной силы», какую критики впоследствии назовут главным качеством его прозы.

Но Драйден, как истинный художник, не был застывшей статуей. Он умел меняться. Он защищал протестантизм в «Religio Laici», а затем, после восшествия на престол Якова II, принял католичество и в поэме «Лань и пантера» изобразил Римскую церковь в образе кроткой лани, а англиканскую — в виде кровожадной пантеры. Эта перемена, стоившая ему в 1688 году, после падения Якова, звания поэта-лауреата, была не просто политическим маневром. В ней чувствуется глубокий, почти мистический поиск истины, свойственный людям его склада.

Именно в этот поздний период, потеряв придворные должности, он обращается к переводам — к Овидию, Лукрецию, Боккаччо и, прежде всего, к Чосеру и Вергилию. Его перевод «Энеиды» до сих пор считается одним из лучших на английском языке. В этих переложениях он не просто переносит слова из одного языка в другой, но создает новый, дышащий, живой текст, где классическая строгость сочетается с той самой текучестью и ритмическим разнообразием, что отличают его собственные стихи.

Посмотрите на его стихи. Он взял героический куплет — эту, казалось бы, жесткую, почти механическую конструкцию из рифмующихся двустиший — и вдохнул в нее жизнь. Он ввел переносы (enjambments), цезуры, варьировал метрику. Его стих — это не чинный, размеренный шаг придворного менуэта, а скорее гибкая, мускулистая поступь фехтовальщика, который в любой момент готов нанести удар. В этом, возможно, и заключается его главная тайна: он был одновременно классицистом, строгим и рациональным, и человеком барочной страсти, «бурным пылом и жаром».

Драйден умер в 1700 году и был похоронен в Уголке поэтов Вестминстерского аббатства — между Чосером и Ковли. Это соседство символично: он стал мостом между двумя эпохами, между средневековым Чосером и просвещенным, остроумным веком, который вскоре придет с Попом и Свифтом. Читая Драйдена, мы видим не просто поэта, а живого свидетеля и участника великой драмы своего времени. Его произведения — не застывшие музейные экспонаты, а живые, пульсирующие артефакты, в которых бьется пульс семнадцатого века со всеми его противоречиями, страстями и неподражаемым интеллектуальным блеском. Он был «отцом английской критики», как назвал его Сэмюэл Джонсон, но, по сути, он был отцом самой современной английской поэзии — ясной, сильной, интеллектуальной и в то же время глубоко человечной.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал