Так и не зашел...

Он открыл «Одноклассники» случайно. Не по зову ностальгии, а потому что надо было проверить, жив ли ещё его однокурсник Женька — говорят, у него рак. Женьку не нашёл, зато нашёл Пашку. Две страницы, на одной — аватарка с удочкой, на другой — иконка молчаливого профиля без фотографии. Сергей кликнул туда, где было тихо, и в подписчиках увидел знакомое имя.
«Марина Светлова».
Он остановился на секунду, потом на минуту. А потом написал.
 
«Здравствуйте, Марина! Вы меня, наверное, не помните... Я Сергей. Мы с Пашей Березиным в мореходке в Архангельске учились. Я к вам тогда приходил один раз в гости, на чай. Столько лет прошло... Извините, что беспокою. Просто я вас иногда вспоминаю...»
Он не надеялся получить ответ, замигал индикатор присутствия и прилетел ответ:
«Здравствуйте! Пашку помню. А вас… Что-то не припоминаю вас.»
«Извините! Конечно, много лет прошло. Вот и не помните...»
Он знал, что это глупо. Что он похож на старика, который перебирает пожелтевшие письма. Но слово уже улетело.
Она ответила быстро, с той лёгкой иронией, которая была у неё и тогда: «30 лет с лишним). Только не понятно, что заставило вас вообще это вспомнить)))»
Сергей усмехнулся. Он помнил её улыбку. Не точь-в-точь, а ощущением — как тёплый свет над головой. Он помнил квартиру с жёлтыми обоями, чай с вареньем, её руки, которые держали кружку так, будто это было что-то хрупкое. И её слова: «Пашка? Да он как ветер. А вы... ну, заходите, я рада».
Он тогда ничего не понял. Или понял, но сделал вид, что нет. Потому что Пашка был другом. Потому что нельзя. Потому что предательство — это на всю жизнь.
 
«Я случайно нашёл Пашку в одноклассниках. Хотел связаться с ним. А увидел вас... и не то что вдруг вспомнил... я вообще не забывал».
Он врал сам себе, что это просто так. Что он просто говорит. Но внутри всё дрожало, как струна.
«Вы мне очень нравились тогда. Но перед Пашкой... было бы нечестно».
Она ответила: «Наверно».
И это «наверно» ударило сильнее, чем если бы она сказала: «ты дурак». Потому что оно было пустым. Ей всё равно. Он для неё — страница в книге, которую она давно закрыла и даже не помнит названия.
 
«Как то мы с Пашкой поругались. Он плохо отозвался о Ваших отношениях. Я сказал, что он не достоин и Вашего мизинца. Чуть до драки не дошло».
Ему стало жарко. Он писал, а пальцы дрожали. Зачем он это делает? Зачем воскрешает прошлое, которое похоронено 30 лет?
«Он говорил, что растит вас для себя», — написал Сергей. И снова почувствовал ту же гадливость, что и тогда.
Она засмеялась: «Кажется плохой из него садовод. Не дорастил. А вообще — если что-то хочется, надо брать».
Она не злилась. Не укоряла. Она просто констатировала, как врач, который ставит диагноз.
 
«Если б я знал, что у него нет высокой цели на счёт вас... Я бы поступил иначе». — Он сам не понял, зачем это пишет. Может быть, чтобы она знала. Чтобы не думала, что он просто струсил. Что он был готов. Но промолчал.
«Надо было действовать», — сказала она. И поставила смайлик.
Сергей посмотрел в потолок. Он сидел на кухне своей квартиры. За окном — серый город, который он не любил, но из которого не уехал. Рядом в комнате дышала женщина, с которой он прожил 16 лет в гражданском браке. У неё были взрослые дети, у него — ничего. Ни детей, ни дома, ни даже чувства, что он здесь нужен. Просто шли годы, и он привык.
«Вы говорили, что в пединститут поступите». — Он вспомнил это. Она удивилась: «Почему вы это вспоминаете?». И он честно ответил: «Завтра мне 50. Я юность вспоминаю».
Они ещё долго переписывались, вспоминая жёлтую пятиэтажку, речной вокзал, дискотеки с диджеем Ждановым. А потом она сказала: «Странно, что ты это всё помнишь, а я — нет. Хочется понять, для чего мне сейчас прилетела эта ситуация и эта такая поздняя откровенность».
Он задал ей какой-то дежурный вопрос, ответ на который был очевиден, но решил не ждать ответ.
 
Сергей захлопнул ноутбук. Прошёлся по комнате. Включил чайник. Выключил.
Он не знал, зачем это сделал. Зачем искал её, зачем писал, зачем рассказывал про Пашку. Наверное, чтобы в 50 лет наконец-то сказать вслух то, что не сказал в 20. Что боялся, что выбирал, что упустил. И теперь эта исповедь ушла в пустоту — туда, где её никто не услышал.
Он лёг на диван и закрыл глаза.
А через неделю открыл старый ящик в шкафу и нашёл конверт. С пожелтевшей бумагой, которую он когда-то купил, но так и не отправил. Там было написано:
«Здравствуйте, Марина! Я – Сергей, тот парень, который приходил к вам на чай. Я знаю, что вы любите Пашку, а он меня предал. Но если вы захотите — я буду ждать. У меня ничего нет, кроме рук и любви, но они ваши».
Конверт был датирован 1993 годом. Он так и не ушёл в почтовый ящик.
 
Сергей сидел и смотрел на конверт. В комнате было темно. За стеной телевизор о чём-то говорил. Женщина снова звала его ужинать. Он хотел ответить — но голос не слушался.
И тогда он просто встал, подошёл к окну и открыл его настежь. Холодный воздух ворвался в комнату, пахнуло снегом и чем-то далёким — тем, чего уже не вернуть. Он долго стоял, сжимая конверт в руке.
А потом отпустил его.
И тот улетел в темноту.
 
На следующий день Сергей зашёл в «Одноклассники», чтобы прочитать её ответ. Но страницы Марины Светловой больше не существовало. Аккаунт был удалён. Словно её никогда не было. Словно весь разговор — это был просто сон, который он сам себе придумал.
Только в памяти осталась жёлтая пятиэтажка у речного вокзала. Там, на кухне, пахло вареньем, и девушка в белой кофте держала кружку так, будто это было что-то хрупкое. И она улыбнулась ему.
«Заходите, я рада», — сказала она.
А он так и не зашел.