МВД Узбекистана

...институт, который я не могу очеловечить

Нет ничего мерзостнее, чем очеловечивать МВД Узбекистана. Типично карательно-репрессивный орган, много лет паразитировавший на экономике, фабриковавший уголовные дела против бизнесменов, оппозиции и независимых политиков, вдруг стал святым и путезвездным для некоторых аналитиков. Я категорически не понимаю этой попытки представить систему, которую многие годы воспринимали как инструмент давления и запугивания, в виде некоего благородного государственного института, состоящего исключительно из честных и самоотверженных людей.
МВД — это, на мой взгляд, сборище насильников и подонков, которые использовали власть прежде всего для личного обогащения и достижения корыстных целей. Сообщество хамов и наглецов, требовавших свою долю от уличной проститутки, торговца зеленью, ремесленника ведер и лопат, неофициального валютчика, мелкого предпринимателя, наркомана и алкоголика. Для огромного количества людей слово «милиционер» ассоциировалось не с защитой, а с насилием, беззаконием, пытками, вымогательством и злоупотреблением властью.

Именно поэтому меня раздражает попытка отделить отдельных «хороших милиционеров» от самой системы и на этом основании объявить всю систему заслуживающей уважения. Конечно, внутри любого огромного ведомства могли быть нормальные люди. Я не утверждаю, что каждый человек, когда-либо надевший милицейскую форму, был преступником. Но отдельные порядочные люди не отменяют характера института, если сама институциональная среда поощряет страх, круговую поруку, безнаказанность и подчинение закону политической целесообразности.
Для меня Андижан 2005 года — один из наиболее страшных символов этой системы. Расстрел граждан я воспринимаю не как случайную трагическую ошибку и не как отдельный эпизод, который можно вынести за скобки истории МВД. Для меня это закономерный итог той политической и силовой культуры, которая годами формировалась внутри правоохранительной системы. Массовое убийство стало зеркалом этих перемен: государственная машина оказалась готова применить крайнее насилие против собственного населения, когда увидела в нем угрозу существующему политическому порядку.

Отдельный вопрос — роль руководства МВД эпохи Ислама Каримова. Я считаю, что министр Закир Алматов несет политическую и институциональную ответственность за ту систему, которой руководил. В общественных дискуссиях неоднократно упоминались его связи с представителями криминального мира, в том числе Салимбаем Абдувалиевым и Гафуром Рахимовым. Для меня сама возможность столь тесного переплетения государственных силовых структур, крупного капитала и криминального мира является одним из наиболее показательных признаков той эпохи. В отношении конкретных эпизодов и персональных связей существуют различные оценки и сведения, но общий вопрос остается: каким образом силовой аппарат государства оказался настолько тесно связан с системой неформального влияния и экономических интересов?
На мой взгляд, при Алматове правоохранительная система окончательно приобрела право-карательный характер. Милиционер должен был быть представителем закона, однако на практике для многих граждан он превращался в представителя силы, которому закон позволено толковать в зависимости от обстоятельств. Пытки и давление на подозреваемых, выбивание признаний, принуждение к самооговору — все это, по моему убеждению, стало частью культуры следствия и оперативной работы. Я воспринимаю подобные методы не как отдельные эксцессы, а как проявление гораздо более глубокой болезни системы.

Особенно отвратительна практика, которую я связываю с тем временем: давление на оппозиционеров, независимых политиков, предпринимателей и людей, оказавшихся неугодными влиятельным чиновникам. Когда правоохранительный орган способен превратить уголовное дело в инструмент сведения счетов, от правосудия остается только вывеска. Подбрасывание наркотиков или боеприпасов, фабрикация доказательств, принуждение к признанию — если подобные методы действительно используются системой, то это уже не правоохранительная деятельность. Это репрессия, прикрытая государственной формой.
Именно поэтому я не могу воспринимать разговоры о «славных сынах» этого ведомства без внутреннего протеста. Возможно, среди сотрудников были и есть люди, которые действительно честно исполняли свои обязанности. Но отдельный человек не меняет природу системы, если система заставляет его выбирать между совестью и карьерой, между законом и приказом, между защитой гражданина и защитой начальства.

Кто скажет, что Закир Алматов был нищим? Я — отнюдь. В моем представлении он является одним из символов той системы, в которой власть и личное обогащение оказались тесно переплетены. Я считаю, что руководители силовых структур той эпохи получили огромные возможности контролировать экономические процессы, влиять на бизнес и использовать административный ресурс в собственных интересах. Именно поэтому мне трудно рассматривать их деятельность исключительно через официальную риторику о борьбе с преступностью и защите государства.
Ислам Каримов, на мой взгляд, прекрасно понимал устройство этой системы. Силовикам предоставлялась возможность сохранять свое влияние, привилегии и экономические позиции, но взамен от них требовалась политическая лояльность и готовность защищать власть от общества. Это был негласный общественный договор внутри самой элиты: государственный аппарат получает возможность контролировать граждан, а политическое руководство получает гарантию сохранения власти.

Андижан 2005 года, в моем понимании, показал крайнюю точку этого договора. Когда гражданское недовольство стало восприниматься как угроза режиму, силовой аппарат оказался готов применить оружие. Именно это я считаю главным уроком Андижана: если государство годами приучает силовые структуры считать собственное население потенциальным врагом, однажды эта логика неизбежно приводит к трагедии.
Мне также трудно поверить в то, что коррупция внутри МВД была каким-то случайным отклонением от нормы. Если милиционер мог требовать деньги у мелкого торговца, предпринимателя или человека, пытавшегося решить элементарный бытовой вопрос, то проблема находилась не только в конкретном взяточнике. Она находилась в самой системе стимулов. Когда должность превращается в источник ренты, форма становится не символом государственной службы, а пропуском к кормушке.
Отсюда и мое отношение к слову «милиция». В моем личном опыте и в опыте многих людей, которых я знаю, оно слишком часто ассоциировалось не с безопасностью, а с угрозой. Человек видел сотрудника милиции и прежде всего думал: что ему от меня нужно? Сколько он потребует? Не станет ли он создавать проблемы? Не придется ли платить, чтобы избежать еще больших проблем?

Это фундаментальная противоположность нормальному государству. В нормальном правовом государстве гражданин должен бояться преступника, но не сотрудника полиции. Полиция должна быть тем институтом, куда человек обращается за защитой. Если же гражданин боится одновременно и преступника, и человека в форме, значит, государство провалило свою главную функцию.
Поэтому я категорически против попытки романтизировать прошлое МВД Узбекистана. Мне неинтересны рассказы о генералах, которые якобы были суровыми, но справедливыми, о следователях, которые якобы «просто выполняли приказ», или об оперативниках, которые якобы «защищали государство». Государство — это не начальство. Закон — это не приказ министра. А гражданин — не враг только потому, что он задает неудобные вопросы, занимается независимым бизнесом или имеет политические взгляды, отличные от официальных.
МВД никогда не смоет грязь с мундиров генералов, лейтенантов и рядовых одной только сменой вывесок, реформами структуры или красивыми заявлениями о служении народу. Слишком длинна история, которую я воспринимаю как историю злоупотребления властью, коррупции, давления и безнаказанности. Невозможно объявить прошлое несуществующим только потому, что сегодня появились новые руководители, новые подразделения и новая риторика.

Я считаю, что МВД несет прямую ответственность за репрессивный фон, который десятилетиями существовал в Узбекистане, за распространение коррупционной среды, за откаты и взятки, за превращение административной власти в инструмент личного обогащения и политического контроля. В моем понимании милиционер слишком часто был не защитником народа, а человеком, обладавшим правом бесконтрольно вмешиваться в жизнь этого народа.
Именно поэтому я особенно болезненно читаю статьи о том, какие «славные сыны» служили и служат в этом ведомстве. Мне горько и печально это читать не потому, что я хочу унижать каждого сотрудника МВД как отдельного человека. Причина совершенно иная: я сам испытал на себе внимание со стороны этих оборотней в погонах. И после собственного опыта мне трудно принять попытку представить эту систему как исключительно благородную, честную и самоотверженную.
Для меня это не абстрактная история.
Я знаю, что такое смотреть на человека в форме и понимать, что перед тобой не обязательно защитник. Что перед тобой может быть человек, которому государство дало слишком много власти и слишком мало ограничений. Человек, который может заставить оправдываться невиновного, запугать слабого, надавить на предпринимателя, унизить человека без связей и почувствовать себя хозяином положения.

Именно поэтому я не принимаю очеловечивание МВД как института. Человечность должна проявляться прежде всего в отношении к тем, кто находится по другую сторону формы и кабинета: к задержанному, подозреваемому, предпринимателю, журналисту, оппозиционеру, простому гражданину. Если человек в погонах способен сохранять достоинство другого человека даже тогда, когда обладает над ним полной властью, тогда перед нами действительно сотрудник правоохранительной системы.
Но если форма становится индульгенцией на унижение, насилие, вымогательство и беззаконие, я не обязан уважать эту форму только потому, что она государственная.
Я не собираюсь забывать собственный опыт ради удобной красивой версии истории. И я не собираюсь соглашаться с теми, кто сегодня пытается превратить репрессивную систему прошлого в романтическую легенду о «славных служителях закона».
Для меня МВД эпохи Каримова — это прежде всего символ государства, в котором силовой аппарат слишком часто защищал не гражданина и не закон, а власть, привилегии и интересы тех, кто находился наверху. Андижан стал трагическим и кровавым выражением этой логики. Коррупция и вымогательство — ее повседневным проявлением. Давление на несогласных — ее политическим инструментом. А страх перед человеком в форме — ее психологическим результатом.

И именно поэтому я считаю необходимым говорить об этом прямо, без романтизации, без поклонения мундирам и без попыток сделать вид, будто прошлое никогда не существовало. Потому что память о злоупотреблениях государства нужна не для мести. Она нужна для того, чтобы однажды государство больше не могло повторить то же самое.