Янка. Глава 16

Август подкрался быстро и незаметно. Янка и глазом не успела моргнуть, как пришёл день большого путешествия. Ох, волнений сколько было! Надо же как жизнь разворачивается: в первый раз она едет куда-то (та давняя поездка к морю не в счёт) и сразу же в Европу, в страну, где каждый камень пропитан историей. Янке всё казалось, что видит она чудесный сон. Правда, не может же всё это происходить на самом деле! Инесса только улыбалась, слушая Янкины восторженные страхи и строго наставляла: купить себе красивое платье и туфли кожаные, тоже абсолютно невероятной красоты.
   — А вам что привезти?
   — Ничего! Сказала же, потом сама как-нибудь там побываю и куплю, что захочется, — отмахивалась Инесса, говоря об этом «потом» так просто, будто бы в Рим съездить, что на городской рынок за картошкой смотаться. — Не вздумай своевольничать, поняла?
   — Да, — врала Янка, прекрасно зная, что обязательно привезёт подарок строптивой Инессе.
   Наконец-то всё уладилось, волнение заполнило Янку по самую макушку, и вот уже она идёт по улицам Рима.
   Когда Янка позже пыталась вспомнить ту поездку, только Падуя сверкала в воспоминаниях ярко и маняще. Рим, Верона, Венеция слились в единую пёструю ленту, наполненную жарой, экскурсиями, величественными зданиями, картинами и статуями.
   — Италию не прочувствуешь за неделю, — сказала Янке гид, когда Янка пожаловалась ей на головокружение от этой прекрасной страны. — Приезжайте без группы, небольшой компанией, чтобы ни от кого не зависеть, не торопиться и уловить дух каждого увиденного города, каждой улочки, на которой вы пили кофе в уютном кафе.
   Янка кивнула, понимая, что такая поездка абсолютно невозможна. Но не расстраивать же приятную Софи! Пусть всерьёз полагает, что уже следующим летом Янка с друзьями (где их взять? нет, как и денег, и возможности) снимет небольшую квартиру и будет неспешно открывать для себя наполненную светом страну.
***
   Николаю Петровичу Янка понравилась сразу. Было в ней что-то неясное, странное, тревожащее душу. Вроде бы самая обыкновенная девушка. Не красавица, но и не уродина. Движения чёткие, экономные, завершённые. Движения человека, знающего цену усталости от бездумного вихляния телом. Это чувствовалось сразу. Руки крепкие, к труду привычные. Но как человек с такими руками так бойко лопочет на итальянском? Когда эта необычная Яна успела его выучить, да так ловко, что экскурсоводы всё закатывали глаза от восхищения, когда Яна их о чём-то спрашивала. Умная она, это точно! Не только внимательно всё слушает, но и в записную книжечку что-то записывает, будто бы дома её кто-то строго будет спрашивать: А в каком году разрушили Колизей? А построили в каком? А зачем вообще строили, а? Ну-ка, отвечай быстро!
   Николай Петрович хотел было даже напрямик спросить, зачем и что Яна записывает, но постеснялся. Робел, как школьник, злился на себя за это, но подойти и пригласить Яну на чашечку кофе или даже на бокал вина в уличном кафе стеснялся и всё время молчал, опасаясь ляпнуть какую-нибудь глупость.
   «Вот кретин! Чего ты боишься! Видно же, она добрая девушка, если отошьёт, то ласково, культурно! Подойди! Спроси что-нибудь! Анекдот расскажи!» — внушал себе Николай Петрович, но ничего с собой не мог поделать. Язык шершаво царапал десна и ухаживать за необычной Яной напрочь отказывался. Так бы, наверное, ничего Николай Петрович и не предпринял, если бы не Падуя и не фрески Джотто.
   — Капелла Скровеньи или капелла дель Арена была заложена в 1300 году, — заученно трещал экскурсовод, а Николай Петрович его не особо слушал.
   Красивая церковь, конечно, и фрески впечатляют, но сколько их уже видели! Всё великолепие ничем не отличается от остальных. Николай Петрович лениво осматривался, как вдруг увидел, что дисциплинированная и внимательная Яна, обычно не пропускавшая ни одного словечка, сказанного экскурсоводом, отошла от группы и внимательно смотрит на одну фреску. «Что такого она там увидела?» — заинтересовался Николай Петрович и тихонько подкрался к Янке.
***
   «Оплакивание Христа». Та самая, первая, увиденная ей фреска Джотто, страшная своей жизненностью и правдивостью: горе сочится из каждого мазка, мрак накрывает мир, а безутешная мать готова вырвать из груди собственное сердце, лишь бы всё изменить, лишь бы сын ожил. Слёзы текли по Янкиному лицу. Только сейчас она поняла, что всё происходит с ней на самом деле, что её жизнь реальна, что всё не сон и не подготовка у чему-то. Что давным-давно, в 1304 году великий художник писал эти фрески для всего человечества, в том числе и для неё, несчастливой, страшной Янки! Да, да, и для неё тоже! Эта очевидная и абсолютно безумная мысль ярко промчалась по всем Янкиным обидам и горестям, стирая их в порошок, в мелкую, не имеющую никакой силы пыль. Когда-то несравненный Джотто понял и изобразил самую страшную скорбь человеческую, боль потери и расставания, изобразил чувства каждого, кто хоть раз терял самого близкого. Янка плакала и чувствовала, что мамина смерть отдаляется, теряется в куполе капеллы, что и мама, и отец — юный, влюблённый, полный сил, витают где-то высоко, счастливые и свободные.
   «И я наконец-то освободилась!», — подумалось Янке, и от этого осознания ей стало и горько, и легко одновременно.
   — Возьмите, — Николай робко протянул Янке большой носовой платок. Он оторопел от Янкиного взгляда. Боль, радость, наслаждение, скорбь, горе — всё смешалось в прекрасных, необыкновенных глазах, видящих на картине нечто своё, родное, тайное для всех остальных. Мать потом Кольке сказала, что он всё выдумал. Что такого взгляда и быть не может, да и как поймёшь, что именно это человек и ощущает? Но Николай Петрович и под страхом смерти подтвердил бы свои мысли.
   — У вас тушь потекла, — это он сказал, когда Янка уже вытерла глаза.
   — Я отстираю и верну его вам. Спасибо, — Янка смутилась и сунула платок в сумку.
   А Николай Петрович ликовал! Будет повод встретиться! Надо же как всё повернулось! Платок, почти как у Шекспира, только, конечно же, не с таким мрачным финалом.
   — Я очень люблю Джотто. Можно сказать, он изменил мою жизнь, — тихонько сказала Янка, продолжая смотреть на фреску. — Я так же горевала, когда у меня мама умерла.
   Николай Петрович хотел было сказать, что и у него отец погиб, но, чувствуя, что Яну сейчас тревожить не нужно, промолчал и вернулся послушать экскурсовода. Что он там про этого самого Джотто расскажет?
   Янка медленно шла вдоль стен капеллы и не могла насмотреться. Джотто был магом, волшебником, сумевшим покорить себе не только кисти и краски, но и чувства зрителя. О чём он думал, когда писал эти фрески? Янке бы очень хотелось это знать. А ещё ей отчаянно хотелось вернуться в Падую. Она, не уехав, уже страшно скучала по этому городу и этим фрескам, смотреть на которые могла бы вечно.
***
   — Товарищи, сейчас у вас свободное время. Просьба всем вернуться к ужину вовремя, а завтра выезжаем в восемь утра, — строго сказала руководитель группы, и Николай Петрович, осмелевший и бойкий, коснулся Янкиной руки.
   — Вы мне не поможете? Маме платье хочу купить, но как? Ни размера не знаю, ни сказать, что надо не смогу.
   Лживые слова так ловко соскользнули с языка обычно правдивого Николая Петровича, что он диву дался. Во-первых, мама велела ни на какие тряпки для неё валюту не тратить, всё равно с размером и фасоном не угадаешь, а лучше купить себе шикарный костюм, рубашку, галстук и туфли, а то ходит оборванцем, потому и не женится, а вот будет в чём в ЗАГС пойти... (этот приказ (про костюм, естественно) Николай Петрович послушно выполнил). Во-вторых, если же вдруг деньги останутся, то «купи мне какие-нибудь шлёпанцы», так сказала мать и выдала сыну два листка бумаги, на которых красовался «размер», то есть обведённые ручкой материны стопы. «Видишь, вот тут косточка выпирает, надо, чтобы не жало, так и объясни!» Легко сказать! А как с этими бумажками зайдёшь в магазин? А объяснять как? Засмеют! Вот Николай Петрович и тянул до последнего, намереваясь купить маме нечто безразмерное, подходящее абсолютно всем. Думал о губной помаде (но и тут оказалось сложно, сколько цветов, оказывается, у этой помады! какой выбрать?), о духах (ещё хуже!), о каком-нибудь платке (но мать не любила, когда на голове и шее что-то болталось), даже о музыкальной шкатулке, совсем такой, как в маминой любимой комедии с Челентано! В общем, думал, думал, да ничего и не придумал! И враньё о платье как-то так ловко сорвалось с языка, что Николай Петрович тут же глупо уверовал в то, что Яна сможет помочь ему в этом сложнейшем деле!
   — Помогу, конечно! Я портье подарила матрёшку, а он мне рассказал, где можно съесть самую вкусную пиццу и купить вещи задешево. Поздно рассказал, я уже почти все деньги потратила! — вздохнула Янка, но тут же улыбнулась. — С удовольствием помогу! Пойдёмте скорее! Я ещё кофе хотела где-нибудь выпить.
   Николай Петрович страшно обрадовался! Можно будет за кофе невзначай узнать свободна ли эта необыкновенная (да, да, вот же она!) девушка, и если она ответит, что не замужем и идти в ЗАГС пока не собирается, то... Голова Николая Петровича кружилась от надежды и безграничного счастья, от того, что Янка взяла его под руку («чтобы вы не потерялись»), что улыбается так открыто, доверчиво и ласково, что солнце умерило свою жестокость и что, ёлки-палки, он сейчас идёт по улицам древней Падуи. Ему стало так хорошо, что он даже забыл про своё враньё и когда Янка начала спрашивать про мамины размеры (какого она роста? полная или худенькая? а грудь большая?) даже не понял, зачем Янке такие подробности и, сглупив, так и спросил.
   — Как зачем? А как же я платье буду ей выбирать? — рассмеялась Яна, а Николай Петрович осознал: он по уши влюбился, и боль, рвущаяся из груди, это не жара и не волнение. Это самое настоящее чувство. То самое, о котором так любят говорить все, особенно те, кто никогда его не испытывал.
   — Платье! Да, — смутился влюблённый и заторопился:
   — Мама очень похожа на вас, фигурой я имею в виду. Только у неё вот здесь и вот здесь, — Николай Петрович смущенно показал на свои бёдра и грудь, — побольше. Ей что-нибудь тёмное, он ведь у меня уже пожилая.
   — Пожилая! — передразнила его Янка. — Сколько ей лет? Шестьдесят?
   — Пятьдесят пять, юбилей в этом году.
   — Моей хорошей знакомой, можно сказать, крёстной почти столько же. Хотела бы я посмотреть на того, кто осмелится назвать её пожилой! — усмехнулась Янка, купившая в подарок Инессе пончо нежного, ирисового оттенка. — Разве же это возраст? Тёмное! Нет уж!
   Янка затащила Николая Петровича в небольшой магазин, а потом долго мучила его этими самыми платьями, которых там оказалось так много, что глаза устали мгновенно.
   — Так какое вам больше нравится? Это или это?
   Николай Петровичу было всё равно. Ему хотелось только одного — выйти на воздух и вытряхнуть из головы всё это пёстрое множество, так он Янке и сказал.
   — Выбирайте на свой вкус, любое. Если матери платье не понравится, я вам его подарю! — отчаянно добавил Николай Петрович и покраснел.
   — Я его тогда у вас куплю. Вот это. Строгое, но не унылое, а вертикальные полоски очень стройнят, — Янка так печально посмотрела на выбранное платье, что сразу становилось ясно: она ей очень понравилось. Но когда Николай Петрович (ему казалось, он и мысли этой прекрасной Яны уже читает) предложил одолжить ей денег, чтобы она и себе купила такое же, испуганно отказалась. — Что вы! Это же валюта! Нет, ни за что!
   — Тогда давайте ещё и это возьму, — Николай Петрович, твёрдо решив одарить Яну этим стройнящим платьем в полоску, наобум ткнул в какое-то синее платье, вспомнив, что мама, вроде бы, этот цвет очень любит. 
   Покупки сложили в такие красивые пакеты, что страшно делалось их в руки брать, о чём Николай Петрович и сказал Яне, а потом признался, что ему страсть как хочется пива.
   — А мне кофе и канноле.
   — Угощаю! — тут же сказал Николай Петрович, отчаянно надеясь, что это самое канноле не будет стоить очень уж дорого, так как в кошельке уже ветры гуляют.

***
   На этом рассказ о Янке можно было бы и закончить, ибо читать о счастливой семейной жизни (а именно такая и ждала Янку; сначала она робко, недоверчиво принимала ухаживания Николая, даже не поверив, что её можно любить, но немногим позже ответное яркое чувство заполонило её душу) скучно. Читать о том, что свекровь сразу же приняла, а потом и полюбила невестку тоже не интересно. Вот если бы Колька приказал Янке бросить учёбу и сослал её к нутриям и грядкам, если бы начал бить, если бы скатился в пьянство или пропил бы её квартиру, если бы свекруха начала Янку есть поедом и попрекать куском,  если бы дети родились больными или выросли неблагодарными, тогда, конечно же, можно было не расставаться с героиней ещё очень долго. Вести её извилистыми дорогами к... Отчаянию? Счастью? Покою? Смерти? Вести её куда? И до какого момента вести? Сложный вопрос.
   К счастью, Янкина судьба окончательно выправилась, и сама Янка, глядя на сыновей и дочь, на мужа, свекровь и Инессу, иногда пугалась до смерти, не понимая, за что ей выпало такое счастье. Оно не было безоблачным, это понятно. В семье всякое бывало, это тоже понятно, жизнь, всё-таки. Но всякое бывало редко. Николай любил Янку до дрожи сердца, гордился умной, образованной женой («кандидатскую пишет, а потом и на докторскую замахнётся!» — хвастался Колька на работе) и поддерживал во всём, радуясь, что может обеспечить семью, что Янка может не думать о задержанной зарплате, может не бегать по ученикам и не искать подработку, а спокойно жить. Немного пошаливало здоровье после родов (Янка рожать боялась, опасаясь, что дети получатся похожими на неё, то есть страшными, но Коля строго велел ей не заниматься глупостями, и послушная Янка родила сначала двойню — крепеньких пацанов, а потом и девочку, хорошенькую, ласковую, умную, очень похожую на Янкину маму). Были проблемы на работе. Янка стала преподавать французский в институте и очень скоро поняла, почему Инесса презрительно называла кафедру культурологии «беззубой»; на кафедре филологии интриг, ловушек и сплетен было столько, что иногда, когда злопыхатели копали под Инессиного Мишку, то есть Михаила Николаевича (именно он и настоял на том, чтобы талантливую выпускницу оставили в институте) Янка с трудом уворачивалась от плевков и яда, но от ответных, «грязных» шагов и поступков воздерживалась, предпочитая следовать совету мудрой Инессы: «Когда кто-то очень сильно на тебя нападает, просто сделай шаг в сторону. Пусть идиот летит вперёд, то ли в пропасть, то ли прямиком в бетонную стену и разбивается в хлам! Отвечать подлецам и сплетникам, значит потерять себя, своё лицо. Просто уходи в сторону». Порой сложно было это сделать, но Янка стала сильнее, умнее и научилась противостоять всему, что пыталось усложнить ей жизнь. Ведь она действительно была чрезвычайно интересной, как когда-то и предсказывала Инесса. И Париж в ней был, и неторопливые прогулки по Риму под руку с Инессой, и много ещё чего.
   Но был один вопрос, не дававший Янке покоя. Она снова и снова задавала его Инессе, но та или хамила, или отмахивалась или ловко переводила разговор на другую тему, не желая объясняться. Но вот однажды...
   Когда Инессе было уже под семьдесят (учитывая все её болячки, возраст солидный) умудрилась она тяжело заболеть воспалением лёгких. В больницу ехать отказалась, сказав, что умирать легче дома, где, как известно, и размалёванные ей же самой стены помогут в этом сложном действе. Но и Янка, и верный Мишка, и Николай, и его мать (они с Инессой неожиданно подружились) вцепились в Каракатицу всеми руками и твёрдо сказали ей: «Рано!» Янка переехала к Инессе, чтобы больная всегда была под присмотром, Мишка привозил лучших врачей и медсестёр, а Николай снабжал больную дорогими, самыми действенными таблетками (к тому времени у него уже была своя аптека; мать мудро посоветовала заняться продажей лекарств, справедливо заметив, что люди так устроены: болезней им не избежать, а, значит, аптекарь всегда заработает и себе на хлеб с маслом, и детишкам на фрукты, и жене на шубу, которая является лучшим средством от депрессии и мигреней), и Инессе от такого натиска было не убежать, не убрести, ковыляя, на тот свет. Инесса слабо злилась и обзывалась, но, понемногу, начала поправляться. Аппетит появился, желчность повысилась (все этому были только рады), но была она так слаба, что Янка решила ещё немного побыть сиделкой, тем более, что и муж, и дети были под надёжным присмотром свекрови, а на работе Михаил Николаевич вопрос решил.
   — Хоть немного отплачу вам добром! — однажды сказала Янка Инессе, перестилая ей постель.
   — Глупости какие! Ничего ты мне не должна отплачивать! Сама всего добилась! Я протянула тебе руку, ты её приняла, вот и всё. Что до этой руки... знаешь, если никто никому помогать не будет, весь этот мир закончит свои недолгие дни в сточной канаве, как это, скорее всего, произошло с Одуванчиком.
   — Вы с ней ошиблись. Говорили, что как только мать умрёт, Одуванчик тут же пропадёт, а она и замуж за француза выскочила, и в Бургундию уехала.
   — Да хоть в Шампань! Всё равно плохо кончит.
   — Уже не узнаем. Она же со всеми переругалась?
   — Мерзкое растение! Со всеми! И так тебе спасибо и не сказала, да?
   — Оно мне и не нужно. Маргариту жалко, конечно...
   — Нет! Сама виновата! Нечего было кидать свою жизнь к дочкиным ногам! Испугалась, старуха! Она чего-то страшно испугалась! Интересно, чего именно?
   — А мне не интересно, как это ни странно. Просто жалко Марго и просто... Знаете, думаю, мы с неблагодарным Одуванчиком квиты, её мать много для меня чего сделала. Если бы не Маргарита, если бы не французский... Если бы не вы, в первую очередь! Почему вы тогда меня выделили? Почему стали помогать? — Янка спросила, не надеясь, что Инесса скажет хоть слово, ведь уже сколько раз этот вопрос оставался без ответа.
   Но Инесса неожиданно сказала:
   — Потому что в тебе вспыхнул свет. Вот почему, — Инесса закрыла глаза, то ли вспоминая тот день, то ли собираясь с силами и мыслями. — Когда я читала лекции,  я видела не лица, а, как сейчас модно говорить, ауру. Вру для красивости, прости. Просто чувствовала аудиторию, кто как реагирует. Лектор из меня аховый был, это я знаю и обычно на мои слова мало кто обращал внимание. Так было всегда, твой класс не исключение, все вы были вялыми мышами, мечтающими скорее вырваться на волю. Но когда я тогда произнесла «Джотто», всё изменилось. Ты проснулась и... — Инесса закашлялась. — Мне казалось, свет, идущий от тебя, заполнил собой весь класс, всю школу! Я даже не поняла, почему мальчики и девочки, сидящие перед тобой, не заорали, обожженные, настолько ярким, жгучим был твой свет.
   — Я действительно тогда проснулась. Как странно... Одна картина, но как она пронзила всю меня.
   Инесса не обратила внимания на Янкины слова и продолжила:
   — Я сразу же поняла про тебя почти всё, сразу увидела к краю какой пропасти ты подошла. Тебя удерживал лишь свет. У тебя не было ни силы, ни поддержки, а чернота — враг серьёзный. Запомни, не тьма, из неё всё сущее родилось, а чернота, грязь, мрак. Чернота уже готовилась сожрать тебя, погасить свет, который есть в душе абсолютно каждого человека. Он разной интенсивности, конечно. В тебе он горел настолько ярко, что глазам было больно, и за твою душу яростно бились ангелы и демоны. Знаешь, на моей совести много разных грешком и грехов, и я не захотела вешать себе на шею ещё один камень, не захотела, чтобы при моём попустительстве (ведь я всё увидела и поняла) тебя засосало в болото, из которого ты бы уже не выбралась. Звучит-то как эгоистично, верно? Я, да я! А на самом деле... Мне страшно повезло, что я тебя встретила! Ты... — Инесса замолчала.
   Янка не знала, что ей говорить. Поверила в Инессины слова сразу же, но и... не поверила. Она что, какая-то уникальная, что ли? Нет, не может быть! Янка хотела бы уточнить, переспросить, но раздался звонок в дверь.
   — Таблетки, уколы, ерунда всё это! Инночка, сейчас я вмиг тебя на ноги поставлю! — бодрая Янкина свекровь влетела в комнату больной и тут же велела Янке нагреть молока.
   — На ноги? Хорошо, что не на уши.
   — Хамишь? Прекрасно! Ну-ка, смотри, что тут у меня есть! Барсучий жир! С трудом достала! Ну-ка, открываем рот и за маму, за папу... и молочком запьём!
   — Иди к чёрту! Сама ешь эту гадость хоть за Господа Бога! Фу!
   — Инна! Не выражайся! Что ты как маленькая!
   Они переругивались, как склочные бабки в поликлинике, а Янка держала поднос со стаканом молока и счастливо улыбалась.
©Оксана Нарейко
2025-2026 гг