Сын Леонида Андреева. Даниил Андреев

«Даниил Андреев был генетически предрасположен к риску говорить и писать правду». После революции он учился в Высшем литературно-художественном институте им. Брюсова, прообразе Литературного института им. Горького. Но то, что Даниил Андреев  писал (поэмы, романы "Странники ночи" и "Грешники") по идейному содержанию к печати было малопригодно. Единственный известный писатель, который поддержал Андреева, был Максимилиан Волошин, с которым он познакомился в 1931 году. И в том же году с ним случилось то, что он назвал "прорывом космического сознания". В будущем это оформится в "Розе мира", попытке описать мировую историю как единый мистический процесс на основании посещавших его видений. Можно спорить о религиозной основательности этой книги (насколько мне известно, православная церковь относится к ней весьма скептически), но в художественном отношении некоторые ее страницы достигают высот "Божественной комедии". Судьба и творчество Даниила Андреева - один из примеров того, как мучительно и долго уходил в культурную историю Серебряный век, сопротивляясь неумолимой поступи новой эпохи.

***
О триумфах, иллюминациях, гекатомбах,
Об овациях всенародному палачу,
О погибших
и погибающих
в катакомбах
Нержавеющий
и незыблемый
стих ищу.

Не подскажут мне закатившиеся эпохи
Злу всемирному соответствующий размер,
Не помогут —
во всеохватывающем
вздохе
Ритмом выразить,
величайшую
из химер.

Ее поступью оглушенному, что мне томный
Тенор ямба с его усадебною тоской?
Я работаю,
чтоб улавливали
потомки
Шаг огромнее
и могущественнее,
чем людской.

Чтобы в грузных, нечеловеческих интервалах
Была тяжесть, как во внутренностях Земли,
Ход чудовищ,
необъяснимых
и небывалых,
Из-под магмы
приподнимающихся
вдали.

За расчерченною, исследованною сферой,
За последнею спондеической крутизной,
Сверх-тяжелые,
транс-урановые
размеры
В мраке медленно
поднимаются
предо мной.

Опрокидывающий правила, как плутоний,
Зримый будущим поколеньям, как пантеон.
Встань же, грубый,
неотшлифованный,
многотонный,
Ступенями
нагромождаемый
сверх-пэон!

Не расплавятся твои сумрачные устои,
Не прольются перед кумирами, как елей!
Наши судороги
под расплющивающей
пятою,
Наши пытки
и наши казни
запечатлей!

И свидетельство
о склонившемся
к нашим мукам
Уицраоре, угашающем все огни,
Ты преемникам —
нашим детям —
и нашим внукам —
Как чугунная
усыпальница,
сохрани.

Встреча с Блоком
    (Отрывок из неоконченной поэмы)

...Еле брезжило "я"
                в завихрившемся водовороте,
У границ бытия
                бесполезную бросив борьбу.
Что свершается: смерть?
                предназначенный выход из плоти?
Непроглядная твердь...
                И пространство черно, как в гробу.
Только там, надо мной –
                (непонятно: далёко иль близко) –
Завладел вышиной
                титанический облик царя11
В вихре тёмных пучин
                нерушим, как базальт обелиска,
Он остался один,
                с миром дольним без слов говоря.
Фосфорический лик
                трупной зеленью тлел среди ночи,
Но ни шёпот, ни крик
                не звучал ни вблизи, ни вдали.
Он меня не видал.
                Опустив пламеневшие очи,
Он склонялся и ждал
                чьих-то знаков с кромешной земли.
Я не смел разглядеть:
                он в тумане ли? в латах? в плаще ли?
Облекла его медь
                или облачные пелены?..
Я искал, трепеща,
                тесной скважины, впадины, щели,
Чтоб два ока – меча –
                не вонзились в меня с вышины.
И тогда я вокруг
                разглядел, наконец, среди мрака
Смутный мир: виадук...
                пятна, схожие с башнею... мост...
Алый, тлеющий свет
                излучался от них, как от знака,
Что немыслимый бред
                разрывает мой стонущий мозг.
Кто я? где?.. И за кем
                он в погоне? за мною?.. Я ранен?
(Боль юркнула, как мышь.)
                Пустота. – Я убит? Я ослеп?
Он, как кладбище, нем,
                этот мир, эти тусклые грани!..
Непробудная тишь.
                Ленинград? или сон? или склеп?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Точно лёгкую вязь
                из мерцающей мглы голубой
Я тогда увидал –
                но не в аспидно-чёрном зените,
Где ни туч, ни светил,
                но поблизости, здесь, над собой.
Эта лёгкая мгла
                средоточивалась и плотнела,
Строгий абрис чела
                наклонялся в темницу мою...
Кто?.. Надёжно, как брат,
                заслонив моё дымное тело,
Он, казалось, был рад
                нашей встрече в угрюмом краю.
Этот гордый разрез
                светлых глаз, словно в горных озёрах
Блик суровых небес
                и по кручам змеящихся троп;
Очерк властного рта,
                молчаливого в распрях и спорах,
И простой, как уста,
                затуманенный пепельный лоб.
Был он странно знаком
                мне с далёкого, мирного детства,
Будто эти черты
                часто видел я на полотне;
Смутной тягой влеком,
                в этот облик вникал, как в наследство
Несвершённой мечты,
                предназначенной в будущем мне.
Помню? Знаю!.. Тогда
                был он юным и стройным, как стансы,
Но клубились года,
                и вино, и любовь, и разгул,
И в изгибах волос,
                так похожих на нимб Ренессанса,
Точно ранний мороз,
                иней русских ночей проглянул.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Но он здесь! предо мной!
                О, не прежний: бессонное горе,
Иссушающий зной,
                точно пеплом покрыли черты,
Только в синих глазах –
                просветлённое, синее море...
Где же страстность? где прах?
                И – невольный вопрос –
                Это ты?