Анестезия

Я  сижу  в  кресле  с  плотно  задёрнутыми  шторами,  сквозь  которые  даже  в  самый  погожий  день  не  проникает  в  комнату  солнечный свет.  На  полу  небрежно  брошенная  недочитанная  книга,  которая  ещё  вчера  казалась  такой  интересной. Я  открываю  окно,  чтобы  впустить  в  комнату  свежий  ветерок,  и  он  начинает  хозяйничать  у  меня  на  столе,  вороша исписанные  листы  и  пытаясь  задуть  крошечный  огонёк  свечи,   пляшущий  в  круглой  вазочке.  Я  всегда  зажигаю  свечу,  когда  пишу.  Иногда  мне  кажется,  что  дух  моей  музы  живёт  в  этом  хрупком  пламени.  Это  смешно,  но  без  него  я  писать  не  умею,  как-то  не  получается.

Я  должен  быть  счастливым?  Странный  вопрос.  Конечно.  Но  это  только  для  тех,  у  кого  кровь  ещё  тёплая  и  бежит  по  венам  с  бурным  энтузиазмом  водопроводной  воды.  А  моя… моя  давно  остыла  до  комнатной  температуры,  загустела  в  венах,  как  вчерашний  кисель,  и  лениво  качает  по  организму  единственную  истину:  покой  превыше  всего. Я  не  несу  в  себе  ни  добра  ни  зла. 


А  грусть  -  это  и  есть  покой.  Великий  серый  покой.  Моя  уютная  меланхолия,  мой  персональный  Морфей  в  мягком  халате.  Она  не  требует,  не  кричит,  не  тащит  на  карнавал  с  его  бумажными  цветами  и  восковыми  улыбками.  Она  просто  сидит  рядом,  в  удобном  кресле,  и  молча  кивает,  когда  мир  в  очередной  раз  подсовывает  мне  тухлую  устрицу  разочарования.  Я  пробую  её…  да,  знакомый  горьковатый  привкус.  Никаких  сюрпризов.  Меланхолия  одобрительно  похлопывает  по  руке.  Всё  в  порядке.  Всё  по  плану.

Счастье  же  -  это  наглый  коммивояжер,  ломящийся  в  дверь.  Эй,  парень!  Купи  немного  солнца!  Бесплатно!  Только  сегодня!  Он  суёт  мне  в  лицо  ослепительную  улыбку,  от  которой  болят  глаза,  привыкшие  к  полумраку.  Он  пахнет  потом,  дешёвым  парфюмом  и  оптимизмом.  Хочется  захлопнуть  дверь  перед  его  носом.  Счастье  -  это  усилие.  Надо  встать,  открыть,  выслушать  его  трескотню,  а  потом… потом  он  обязательно  обманет.  Его  солнце  окажется  крашеной  лампочкой,  которая  перегорит  через  час,  оставив  после  себя  лишь  едкий  запах  гари  и  ещё  более  густую,  унизительную  темноту.

И  я  научился  любить  свою  темноту.  Я  стал  её  коллекционером,  её  ценителем.  Вот  оттенок  грусти  после  пустого  разговора  -  цвет  мокрого  асфальта.  А  вот  тоска  от  несбывшейся  надежды  -  глубокий,  бархатный  индиго.  Я  смешиваю  их  на  палитре  души,  получая  изысканные,  сложные  тона  меланхолии.  В  этом  есть  своя  эстетика,  своя  извращённая  гармония.  В  этом  сумрачном  саду  я  -  бог  и  садовник.  Я  знаю  каждый  ядовитый  цветок,  каждую  колючку.

Эта  конструкция  безупречна.  Она  защищает.  Боль  от  удара  тупым  предметом  не  так  остра,  как  от  укола  тонкой  иглой  надежды.  И  я  выбросил  все  иглы.  Я  живу  в  ватном  коконе,  где  звуки  мира  доносятся  глухо,  как  из-под  воды.  Прекрасная  анестезия.  Не  чувствовать  ничего  -  почти  как  быть  неуязвимым.  Я  не  хочу  влюбляться.  Я  сижу  в  своей  берлоге,  прячась  за  монитором,  и  дрожу  от  мысли,  что  кто-то  может  увидеть  меня  настоящим.  Любовь  -  это  снятая  кожа.  Это  когда  ты  отдаёшь  другому  человеку  скальпель  и  говоришь:  "Режь,  я  доверяю  тебе". Но  я   слишком  боюсь  боли.  Я  боюсь  оказаться  слабым,  боюсь  быть  обманутым.  А  любовь...  Она  сейчас  болеет  и  к  ней  никого  не  пускают.  Кажется,  вчера  её  ударили  слишком  сильно  и  в  ней  что-то  сломалось.  У неё  обнаружили  какую-то  редкую  форму  сердечной  недостаточности.   Не  переживай,  сейчас  всё  лечат.


Но…

Иногда,  в  самый  тихий  час,  когда  моя  королева  меланхолии  дремлет,  сквозь  щель  в  ставнях  пробивается  незваный  луч.  Не  солнце  коммивояжера.  Другой.  Тонкий,  как  лезвие.  И  в  этом  луче  кружатся  пылинки  -  маленькие,  танцующие  вселенные.  И  откуда-то  снизу,  с  улицы,  доносится  смех.  Не  оглушительный,  а  лёгкий,  как  звон  колокольчика.  И  поезд  за  окном  грохочет  не  похоронным  маршем,  а  обещанием… отбытия.  Куда-то.

В  этот  миг  всё  рушится.  Моя  серая  империя,  мой  уютный  склеп,  моё  философское  алиби.  Стены  становятся  тоньше  бумаги.  И  я  вижу  себя  со  стороны:  сижу  в  продавленном  кресле,  обнимающий  свою  драгоценную  тоску,  как  мумию  мёртвой  возлюбленной.  А  жизнь  -  тот  самый  поезд  -  уходит.  С  каждой  секундой.  Т-т-тук… т-т-тук… т-т-тук… Колёса  отстукивают  не  время,  они  отстукивают  меня.  Отрезают  по  кусочку.

И  внутренний  голос,  этот  подпольный  диверсант,  которого  не  удалось  усыпить  никакими  опиатами  самоанализа,  шепчет:  ты  предал  не  себя,  отказавшись  от  грусти.  Ты  предал  жизнь,  отказавшись  от  света. Ты  настолько  привык  к  запаху  тлена,  что  аромат  цветущего  сада  кажется  тебе  химической  атакой.

Вся  моя  философия,  вся  эта  готическая  вязь  из  "недостижимости"  и  "осознанного  выбора"  -  лишь  изощрённый  способ  оправдать  трусость.  Страх  перед  болью  яркого  света.  Страх  перед  возможностью,  что  поезд  уйдёт  не  в  никуда,  а  туда,  где  танцуют  под  солнцем,  не  боясь  обгореть.

Кресло  скрипит  подо  мной.  Моя  меланхолия  просыпается,  обеспокоенно  смотрит.  Не  волнуйся.  Я  ещё  здесь.  Я  всё  ещё  твой.  Но  я  уже  смотрю  на  дверь.  Не  на  замок,  а  на  тонкую  полоску  света  под  ней.  И  впервые  за  долгое  время  я  не  знаю,  что  страшнее:  остаться  здесь  или  сделать  шаг  ей  навстречу.  И  в  этом  незнании,  в  этом  параличе  между  двумя  безднами,  возможно,  и  есть  единственно  подлинный  пульс.  Т-т-тук.  Ещё  не  жизнь.  Но  уже  и  не  смерть.