Неискренняя радость.. 2 часть

Он вышел из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь — будто боялся, что шум спугнёт ту самую тишину, которую он наконец-то смог вынести. Лестница тянулась вниз серыми бетонными пролётами, и каждый шаг отдавался в груди глухим эхом, словно он спускался не просто на этаж ниже, а куда-то глубже — туда, где воспоминания сидели тихо, но всегда были готовы наброситься.
На первом этаже пахло сыростью и старым подъездом — запах, который почему-то всегда возвращал его в детство, к тем самым вечерам, когда мама собирала вещи в потрёпанный чемодан, а он стоял рядом, стараясь не плакать, потому что мама говорила: «Большие мальчики не плачут». Он спустился, толкнул тяжёлую входную дверь и шагнул наружу.
Мелкий дождь тут же осел на куртке холодными точками, будто город решил напомнить, что жалеть его никто не будет. Он глубоко вздохнул — и этот вдох вдруг показался ему первым за долгое время настоящим: в нём не было ни напряжения, ни попытки удержать что-то внутри. Просто воздух, мокрый и прохладный, заполнил лёгкие.
Он достал наушники, надел их, будто натягивал броню, и включил музыку — не ту, что обычно слушают, чтобы взбодриться, а ту, что звучит как признание: тягучую, немного надрывную, с голосом, который будто знает про него всё. Бас пошёл по венам, отрезая лишние звуки улицы: шум машин, чьи-то голоса, скрип тормозов. Остался только ритм и он.
И пока он шёл в сторону парка, ноги сами находили темп, а мысли, наконец, перестали метаться и выстроились в ровную, горькую цепочку.
«А может, она так часто уходила, потому что я был для неё как тот самый подъезд, — думал он, глядя под ноги, на лужи, в которых отражались серые облака. — Знакомый, привычный, но безнадёжный. Место, куда можно вернуться, когда больше некуда идти».
И тут память, как всегда, не стала ждать приглашения. Она вытащила перед глазами кадры, один за другим: мама сначала уходила одна, потом с ним, потом, когда ему было восемь, появился младший брат, и она уходила уже с двумя детьми. Он помнил, как сжимал её руку, будто если держать крепко, она не уйдёт. Но она всё равно уходила.
А потом папа ходил, уговаривал её вернуться. И она возвращалась. А потом всё повторялось. Цикл, который казался бесконечным, как заезженная пластинка.
Он горько усмехнулся, и этот смех прозвучал странно даже для него самого — как будто он смеялся не над чем-то смешным, а над тем, насколько предсказуемо устроена боль.
Ведь и его любимая много раз уходила. И он тоже унижался, чтобы вернуть её. Просил, уговаривал, обещал, что всё будет иначе. В последний раз он не стал унижаться. Дал ей шанс на выбор. И она выбрала свободу.
Он снова усмехнулся, уже чуть громче, и музыка на секунду потонула в этом смехе.
«И знаешь, что самое смешное? — думал он, почти разговаривая с кем-то невидимым рядом. — В последние разы отец уже не бегал за мамой. Он просто говорил: „Если хочешь — иди“. И теперь я говорю то же самое. Как будто эта фраза — единственное, что я смог у него перенять».
Неужели история повторяется? Не просто повторяется, а идёт по кругу, как старая карусель, которая скрипит, но не останавливается.
Продолжая смеяться над этой злой шуткой жизни, он поднял воротник куртки и пошёл дальше. Дождь стал чуть сильнее, но он почти не замечал его.
«Я не курю, не пью, не гуляю, не изменяю, — проносилось в голове, слово за словом, как обвинение самому себе. — Я просто… обычный. Стараюсь быть хорошим. А меня всё равно оставляют. Каждый раз. Снова и снова. Как будто во мне есть какая-то трещина, через которую люди уходят, даже если я держу дверь».
Он остановился на секунду, поднял глаза к серому небу, будто там, среди туч, мог найти хоть какой-то ответ. И, не найдя ничего, кроме бесконечной сырости, тихо, почти шёпотом, обратился к тому, кто, возможно, всё это видел:
— Ну скажи… неужели нет той самой, которая сможет любить искренне и честно? Не потому, что ей некуда идти, не потому, что сейчас холодно и страшно, а просто… потому что видит меня. Настоящего. Даже если я становлюсь холодным, злым, закрытым. Даже если с каждым днём мне всё труднее верить, что это вообще возможно.
Он замолчал, прислушиваясь к себе. И вдруг понял, что впервые за эти дни не хочет ничего доказывать. Ни ей, ни себе, ни даже этому небу. Просто хочет, чтобы кто-то однажды сказал: «Я остаюсь. Не из жалости. Не потому что некуда. А потому что ты — мой дом».
Дождь всё шёл, но уже не казался враждебным. Он был просто дождём — обычным, будничным, таким же, как и этот вечер, как и его мысли, как и эта долгая дорога к парку, где он надеялся, что среди мокрых скамеек и голых веток деревьев сможет наконец выдохнуть и перестать держать всё внутри.
Он шёл дальше, и с каждым шагом злость становилась чуть тише, уступая место усталости — но не той, что ломает, а той, после которой иногда приходит понимание. Или хотя бы передышка.