Саша и Саша

Ей было семнадцать лет. Все эти годы она прожила в крепкой христианской семье. Отец её, сколько она себя помнила, всегда был служителем и проповедником — человеком очень авторитетным. В молодости он сидел за веру, и теперь к его мнению в общине прислушивались почти безоговорочно.

Она была четвёртым ребёнком и первой девочкой из семи оставшихся в живых детей.

Скромность и отделение от мира были одними из главных принципов воспитания детей в их семье. В доме не было телевизора, никогда не звучала мирская музыка, не водились светские книги, журналы и газеты. Девочки с ранних лет носили длинные юбки, а повзрослев — косынки, не пользовались косметикой и не носили украшений. Брюки для женщин и девушек были под полным запретом.

Звали её Александрой, но чаще всего она была просто Сашей. Иногда — Сашулей. Некоторые звали её Шурой. Отец же, кажется, всегда называл её только Александрой.

Для Саши он всегда был человеком, через которого говорит Бог. По крайней мере, именно так она с детства привыкла воспринимать его слова. Отец всегда был готов молиться, проповедовать, наставлять. Он учил людей в церкви, к нему приходили домой за советом.

И Саша никогда всерьёз не задумывалась над тем, где в словах отца заканчивается Божья воля и начинается человеческое мнение.

Она вообще ещё не думала об этом.

Жила она невинно, счастливо и чисто. Ей всего хватало. Она ничего не боялась. Семья и церковь были для неё той самой «крепкой башней», в которой, как ей казалось, она находилась в полной безопасности.

Старшие братья занимались частным ремонтом и строительством. У них была крепкая неофициальная артель, которую возглавлял первенец — Андрей. Все работники артели были молодыми верующими, в основном пятидесятниками и баптистами.

Братья были неженаты и по-прежнему жили с родителями в большом доме. Уже довольно давно именно они были основными добытчиками в семье. Поэтому отец относился к порядкам в их артели снисходительно и особенно в её дела не вникал. Он знал, что сыновья работают с верующими, зарабатывают честно и приносят деньги в дом. Этого ему, казалось, было достаточно.

Саша в меру своих сил с большим желанием помогала братьям. Когда готовила еду, а когда бралась и за малярную работу. Её в артели все, конечно, хорошо знали и любили.

Когда Шура закончила восемь классов, именно Андрей настоял на том, чтобы она пошла учиться в строительный техникум. Ему виделось, что она может стать хорошей помощницей — грамотной сметчицей и счетоводом.

В техникуме она, конечно, сильно выделялась своим необычным внешним видом. Но её это не смущало. Она ведь и в школу ходила, чтобы учиться, а не затем, чтобы кому-то угождать.

На хлопок, правда, отец её не отпустил. Сам ходил к директору техникума и, когда узнал, что девушки и парни будут спать в одном бараке, сказал, что лучше заберёт документы из техникума, чем позволит Александре жить в таких условиях.

Ему пригрозили, что Сашу отчислят, но не отчислили. Разрешили ей во время хлопковой кампании убирать аудитории в техникуме. Она с удовольствием это делала.

Но вот первый курс остался позади. Лето всегда было горячей порой для строительных артелей, таких как у Андрея. Ещё в мае они подрядились строить дом с полной отделкой. Были и другие объекты по мелочи, но на этой стройке были сосредоточены основные силы.

И, конечно, Саша была там вместе с братьями — кашеварила на всех. Работали допоздна. Решили и обедать, и ужинать на месте. Так что Саша была занята с раннего утра до вечера.

С утра — базар, закупка продуктов. Потом сортировка, подготовка закладки на обед. Обедать садились в час. Саша всегда укладывалась в срок.

В час бригада собиралась за сколоченным из грубых досок столом, накрытым чистой клеёнкой. Ребята были все молодые. Смеялись, шутили. Никто к еде не притрагивался, пока кто-то из братьев не совершал молитву.

Молились стоя, а в конце молитвы все дружно говорили:

— Аминь.

Этот звук очень нравился Саше. Он напоминал ей звук какого-то большого, безупречно работающего механизма. Паровоза, например, когда тот выдыхает из себя отработанный пар, чтобы вобрать новую порцию, необходимую для работы.

Ужинали в семь. После этого большинство возвращались доделывать дневной объём работы. Саша же, убрав после ужина, шла домой ещё засветло — по знакомым улицам, согретым летним солнцем, но уже впитывающим вечернюю прохладу.

Жизнь казалась прекрасной, осмысленной, наполненной порядком. А будущее представлялось ей добрым и светлым, как это лето.

В повседневности, казалось, всё повторялось день за днём, но ей не было скучно. Обыденность не тяготила её. Тем более что в этой обыденности были моменты, которые придавали быстро текущим дням приятные оттенки.

Одним из таких моментов было появление на стройке молодого плотника. Его взяли в бригаду на время, чтобы перекрыть кровлю над основным строением. Он работал неделю или чуть больше.

Этот парень был не из их церкви. Он ходил к регистрированным пятидесятникам. Не то чтобы он сильно отличался от всех остальных, но всё же была заметна какая-то свобода в манере его общения с другими. Он больше других шутил, насвистывал какие-то неизвестные мотивы. А в первый раз на молитву не встал, а остался сидеть и так сложил руки для молитвы. Но потом понял свою ошибку и с тех пор всегда вставал вместе со всеми.

Но самое главное — его звали Александром, Сашей.

Раньше, когда звучало: «Саша», она знала, что зовут её. А теперь... теперь приходилось уточнять. Например:

— Саша, сестра, подай-ка хлеба.

Или:

— Саша, брат, сегодня балки привезут. Ты их пока у ворот разгрузи.

Они не могли не замечать друг друга и за прошедшую неделю стали относиться один к другому чуть иначе, чем к остальным.

Закончив объём работ, для которых он был нанят, Александр перестал приходить на стройку. Но спустя некоторое время ближе к вечеру появился опять.

Саша поняла, что до этого не видела его в обычной, нерабочей одежде. Так он выглядел совсем по-другому: яркая свободная рубашка навыпуск была ему очень к лицу. Светло-голубые клёшеные джинсы хорошо подчёркивали статность его фигуры.

Так в её церкви не одевались.

Она, конечно, видела много неверующих парней, одетых ещё более выразительно, чем Саша. Но они были «внешние», как их называли в церкви, — люди из другого мира. А этот был почти свой.

В тот день Саша пришёл за расчётом. Получив деньги, он собирался уже уходить, когда обратил внимание, что она тоже почти собралась идти домой. То ли он специально подгадал минуту, но получилось так, что из ворот они вышли одновременно и уже совершенно естественно разговорились.

Она спрашивала его, где он работает сейчас, он охотно рассказывал. Они прошли вместе до её остановки — метров триста, не более. Там она села в автобус, помахав ему рукой.

Никто, даже строгий отец Александры, не увидел бы в этой мимолётной встрече ничего предосудительного.

Однако через пару дней Александр появился на стройке вновь. К воротам его подвезла машина — то ли частник, то ли такси, неважно. Важно, что он привёз с собой четыре большие мирзачульские дыни.

Он привёз их к ужину. Это было выражением его благодарности за совместный труд и за щедрый и честный расчёт. Дыни были медовые, все были довольны и десертом, и поступком Александра.

Саша ела дыню вместе со всеми. Александр отрезал ей кусок во всю длину. Сладкий сок тёк по рукам девушки, а сердце непонятно отчего билось тревожно, как будто предчувствуя что-то.

Из ворот стройки в тот вечер они опять вышли вместе. В этот раз, понимая, что впереди только триста метров, Александр сразу начал разговор по сути:

— Дыни ведь только повод. Я приехал, чтобы увидеть тебя. Ты мне очень нравишься.

Нельзя сказать, что она ждала именно этих слов, но Саша точно чувствовала, что сейчас произойдёт что-то подобное. И потому уже была готова сказать фразу, привитую ей с самого детства:

— Я должна рассказать об этом отцу. Если он благословит, мы сможем видеться.

То был вечер субботы. Отец пришёл домой после посещения поздно, было уже не до разговоров.

На следующий день после утреннего служения, как обычно, семья собралась за столом. В тёплое время обедали и ужинали в беседке под тенистым виноградником. После обеда молодые быстро расходились, а отец ещё долго, иногда почти до самого времени выхода на вечернее собрание, сидел на своём месте и пил чай с фруктами, отдыхая. Его не принято было беспокоить в это время.

Но Саша понимала, что завтра будет понедельник, рабочий день. А что, если Александр придёт опять? Это будет без разрешения отца. Ей очень не хотелось быть непослушной, и поэтому она решилась.

Закончив с мытьём посуды, она вернулась в беседку и подошла к отцу.

— Пап, — начала она, перед этим глубоко вздохнув.

— Слушаю тебя, доча.

— Я хотела тебе сказать... сказать, что один брат со стройки признался мне. Ну, он сказал мне, что я ему нравлюсь.

— А он тебе?

— Я не знаю. Хороший брат, он с нами работал по кровле. Его Андрей хорошо знает.

— Я тебя спросил: он нравится тебе?

— Пап, я не об этом сейчас. Ты ведь говорил, что ты первым должен узнать, если что-то подобное начнётся. Я потому решила тебе сказать. Ему я ответила, что, если ты благословишь, мы с ним сможем видеться.

Отец положил виноградину в рот и, медленно пережёвывая её, сказал:

— Да ты садись, поговорим. Это серьёзный вопрос. Торопиться нельзя. Андрей, говоришь, знает его, а ты? Ты о нём что знаешь? Он верующий?

— Да, пап. Он к регистрированным ходит, а так, как мы, верит.

Отец перестал жевать. Через несколько секунд, он вунул изо рта виноградные косточки, проглотил недожеванную ягоду, сделал большой глоток из кружки с чаем и сказал, четко произнося каждое слово: "Александра, ты ведь знаешь за что меня держали в лагере целых пять лет. Я напомню, если ты забыла: за то, что мы отказывались подчиняться безбожным законам государства. А регистрированные сдались, стали сотрудничать с безбожниками, и потому их церкви превратились в предверие ада. Ты хочешь в ад пойти? Я не для того тебя растил, чтобы допустить это. А потому, Александра, я не благословляю это, не бла-го-слов-ля-ю. Ты поняла меня? Не благословляю и аминь, все на этом. Иди с миром!

Отец перестал жевать. Через несколько секунд он вынул изо рта виноградные косточки, проглотил недожёванную ягоду, сделал большой глоток из кружки с чаем и сказал, чётко произнося каждое слово:

— Александра, ты ведь знаешь, за что меня держали в лагере целых пять лет. Я напомню, если ты забыла: за то, что мы отказывались подчиняться безбожным законам государства. А зарегистрированные сдались, стали сотрудничать с безбожниками, и потому их церкви превратились в преддверие ада. Ты хочешь в ад пойти? Я не для того тебя растил, чтобы допустить это. А потому, Александра, я не благословляю это. Не бла-го-слов-ля-ю. Ты поняла меня? Не благословляю, и аминь, всё на этом. Иди с миром!

Саша очень хорошо знала, что перечить отцу не имеет никакого смысла. Да она и не умела перечить. Обычно в жизни её всё устраивало. Она любила отца за его мудрость, за его заботу о семье и обо всей общине.

Но тут впервые воля отца отозвалась болью в сердце.

Она ушла в дом, к себе в комнату. Но казалось, день вокруг отчего-то померк. Такого с ней раньше не было, и она старалась понять, отчего это. Что произошло? Как это назвать словами? Что-то изменилось, но что? И отчего?

На вечернем собрании она ничего не услышала. О чём говорили проповедники, какие пели гимны — всё прошло мимо, не оставив следа. Она пыталась понять, что именно потеряла или что приобрела такое, что сделало её вдруг растерянной и несчастной.

До сегодняшнего дня была она и был отец, мама, были братья, сёстры — семья. Остальные люди были вне семейного круга. Отношения с ними были не так важны, как отношения внутри семьи. Она чувствовала сильное единение со своими родными. Про себя и про них она думала: это мы.

Это было самое крепкое «мы» на свете.

Смысл всех остальных «мы» был незначительным и мимолётным, быстро проходящим, временным. А теперь, она поняла это, у неё возникло новое «мы», отдельное от отца, отдельное от всей семьи. В это «мы» входили только двое: она и Александр.

И это «мы» было не угодно отцу, а значит, и всей семье, церкви и Богу.

В ней не было протеста против этой мысли. Она была согласна подчиниться. Но дело в том, что это подчинение теперь зависело не только от неё. Теперь ей надо было решать этот вопрос с Александром — с едва знакомым, хотя и таким приятным сердцу человеком.

Ей было бы легче и понятнее, если бы отец сказал: «Я не благословляю, но тебе не надо беспокоиться об этом. Я сам с ним поговорю». Ведь именно так он поступил, когда добился освобождения её от хлопка.

Но сейчас она чувствовала себя так, будто её выставили за дверь и сказали: «Это твой вопрос, решай его сама. И смотри не ошибись, а мы посмотрим, как ты справишься».

От этого было больно и обидно.

— Обидно, — вдруг произнесла она вслух.

Ночью она спала тревожно. Все сны были сбивчивыми и тягостными, а фоном их была какая-то нескончаемая ночная тревога.

Она проснулась совсем рано, за окном только светало. Попробовала уснуть, но тут реальные мысли нахлынули с такой силой, что она даже не могла лежать, не то что спать.

Ей казалось, что за окном пасмурно и холодно. Она металась по дому, не зная, чем заняться до завтрака, а позавтракав, тут же вышла за ворота.

Над головой светило яркое солнце, но ей казалось всё вокруг тёмным, и птицы, кажется, не пели в то утро.

Андрей приоткрыл глухую калитку и спросил:

— Ты куда собралась? Пешком на базар, что ли? А деньги? Щас едем.

Она поняла, что сделала глупость, непонятную брату, и стала ждать, пока он выгонит машину — видавшую виды голубую «копейку».

Целый день она думала о том, придёт или не придёт Александр вечером. А что, если он не согласится? А что, если ему будет больно? А что, если он будет упрашивать её? Как сказать ему то, что она обязана сказать?

Обычно она работала с удовольствием, но в этот день всё было не так. Даже еда оказалась пересолена.

И вся бригада смеялась:

— Пересол! Знать, кто-то влюбился!

Александр пришёл, как она и думала. Он ждал её на улице, по пути к остановке. Увидев её издали, пошёл навстречу.

— Приветствую, — сказал он, когда они оказались рядом.

Саша, не поднимая глаз, ответила:

— Приветствую, Александр.

Впереди было триста метров до остановки. Они шли и ни о чём не говорили. Она думала: «Я должна ему сказать о решении отца», — но никак не могла произнести эти слова. Просто не было сил начать, выговорить это.

«И какие слова подобрать? С чего начать?»

Она молча думала, а они шли довольно быстро. И вот уже остановка, а они так и не проронили ни слова.

Ей можно было сесть на любой номер. Ехать всего четыре остановки по прямой — все попутные автобусы проходили этот отрезок пути одинаково.

Пришёл первый автобус и уехал.

Пришёл второй.

Она сказала как бы с облегчением:

— Ну, с Богом, — и шагнула к дверям автобуса.

— Погоди, — сказал Александр. — Я молюсь, чтобы Бог...

Он прервал фразу.

— Ладно, с Богом! Я приду завтра.

Она заскочила в автобус уже почти на ходу. И сразу же обернулась, чтобы видеть его. Сердце щемило от тоски и жалости к нему.

Александр стоял такой растерянный, что ей даже показалось, будто он плачет.

«Наверное, он почувствовал что-то. Я была сегодня другая, не такая, как в субботу. Он наверняка почувствовал. Но я-то что наделала? Я не смогла сказать ему главного, я не выполнила волю отца. Но я не могу. Это так тяжело!

Он плакал? Или мне показалось? Он так хорошо ко мне относится, я не могу причинить ему боль. Нам обоим больно. Но почему? За что? В чём наша вина?

Я виновата перед отцом. Господи, помоги мне! Я не знаю, что делать!» — думала Саша по дороге домой и весь вечер, до самого сна.

Отец, придя домой, ни о чём её не спросил.

«Он уверен во мне. Он уверен, что я объяснилась с Сашей. Я не оправдала его доверия. Господи, прости меня».

На следующий вечер Александр ждал её на том же месте. Она удивилась, что сегодня чувствует себя легче, чем вчера. Словно вчера Саша переступила что-то, глазами невидимое, но так трудно преодолимое. А сегодня переступала это уже легче.

Саша улыбнулась, когда он приблизился. Она не хотела, чтобы он сегодня был таким же потерянным, как вчера. Ей не хотелось, чтобы он плакал. Ей хотелось, чтобы он был счастлив.

Они пришли к остановке, когда Александр предложил:

— Давай дойдём пешком до следующей.

Она согласилась.

Шли медленно, останавливались. Саша задавала вопросы — она ведь ничего о нём не знала. Александр отвечал.

Саша узнала, что Александру уже исполнилось двадцать два года. Он отслужил в армии и только что закончил второй курс дневного отделения института. Плотницкой работе он научился в армии. Там строили новую столовую, и солдат привлекали к строительству. Потом работал плотником в стройотряде.

Летом он старался заработать, потому что хотел помочь маме. Жили они с ней вдвоём. С отцом мама была давно в разводе. Мама давно ходила в ту же церковь, что и сын теперь. Александр ещё до армии бывал там.

И тут отмеренная ими дорога закончилась. Саша попрощалась, села в автобус и уехала домой, уже с нетерпением ожидая завтрашнего дня.

Так продолжалось еще несколько раз: они встречались возле стройки и Александр провожал её все дальше и дальше, все ближе к дому. Саша узнала об Александре уже очень много, особенно её поразил рассказ о том, как он покаялся и был крещен Духом. Случилось это в армии. В их части был свой свинарник. Мясо на столе было почти всегда от туда. Солдаты с иронией называли свинарник "Конфетная фабрика". Когда новобранцев спрашивали, кто хочет в наряд на конфетную фабрику, все с удовольствием соглашались, не зная, что им придется убирать навоз в свинарнике. Так вот в свинарнике старшим был молодой человек - пятидесятник - отделённик с Сахалина. Он был призван в армию против воли и отказался принимать присягу категорически. Его судили, и это именно трибунал принял мягкое решение позволить ему служить без присяги, занимаясь хозработами. Так этот брат - Егор оказался в свинарнике. Погон он не носил, но был очень исполнительным, и свинарник при нём процветал.

Так продолжалось ещё несколько дней: они встречались возле стройки, и Александр провожал её всё дальше и дальше, всё ближе к дому.

Саша узнала об Александре уже очень много. Особенно её поразил рассказ о том, как он покаялся и был крещён Духом. Случилось это в армии.

В их части был свой свинарник. Мясо на столе почти всегда было оттуда. Солдаты с иронией называли свинарник «Конфетной фабрикой». Когда новобранцев спрашивали, кто хочет в наряд на «Конфетную фабрику», все с удовольствием соглашались, не зная, что им придётся убирать навоз в свинарнике.

Так вот, старшим на свинарнике был молодой человек — пятидесятник с Сахалина. Звали его Егор. Он был призван в армию против воли и категорически отказался принимать присягу. Его судили, и именно трибунал принял довольно мягкое решение: позволить ему служить без присяги, занимаясь хозяйственными работами.

Так этот брат Егор оказался на свинарнике. Погон он не носил, но был очень исполнительным, и свинарник при нём процветал.

Егор был общительным, но склонять кого-либо к вере ему было категорически запрещено под страхом тюремного заключения. Александр сам как-то сказал ему, что вместе с мамой ходил в пятидесятническую церковь. Так у них появился свой секрет.

Егор задавал Саше вопросы: почему он до сих пор не крещён, что его удерживает?

Саша долго сомневался, а потом решил покаяться.

У Егора была каптёрка в свинарнике. Там Саша впервые встал перед Богом на колени. После молитвы покаяния Егор спросил, хочет ли он получить дары Духа. Саша ответил, что хочет.

Егор помолился за него, и Александр получил дар языков.

Этот рассказ произвёл на неё неожиданное впечатление. Сашу поразила мысль, что Александр получил дар языков именно по молитве пятидесятника из отделённых. Если бы такое свидетельство рассказал кто-то из братьев в её церкви, все бы дружно воскликнули:

— Аллилуйя!

«Тогда что не так с Александром? Если дар Святого Духа живёт и действует в нём, как тогда этот человек может идти в ад?»

Она не могла этого понять.

Она боялась даже думать об этом, боясь услышать свой собственный ответ.

Между тем они стали всё дольше задерживаться, не в силах наговориться. Ей нравился его голос, нравилось то, как он улыбается, как старается заглянуть ей в глаза, чтобы увидеть, не грустит ли она. Ей нравились его длинные волнистые волосы.

Но самое главное — ей нравилось, как просто, ярко и естественно он говорит о жизни, о простых вещах, составляющих её ткань: о природе, о музыке, о поэзии, о любви... и ещё много о чём.

Лето подходило к концу, темнеть стало значительно раньше. И однажды она пришла домой уже затемно. Это было на неё совсем не похоже.

Мать только спросила:

— Что-нибудь случилось?

Она ответила:

— Нет, просто шла домой пешком.

Но при этом Саша знала точно: мать обязательно скажет о её позднем возвращении отцу.

На следующий день, когда Александр провожал её, Саша увидела на другой стороне улицы «копейку» Андрея. И всё сразу поняла.

Дома с ней никто ни о чём не говорил — ни в тот вечер, ни позже. Ей только показалось, вернее, она почувствовала, что отец уже о чём-то важном договорился с Андреем. Утром всё было как всегда, но после базара Андрей куда-то уехал. Так бывало часто, но в этот раз она почувствовала: что-то случится.

Вечером Александр не пришёл провожать её.

Она, едва не плача, дошла до остановки и поехала домой.

Александр не пришёл и на следующий день. И ещё на следующий.

И тогда до неё дошло: он больше не придёт никогда!

С того момента Саша изменилась. Раньше весёлая, лёгкая в общении, теперь она стала замкнутой, неразговорчивой, раздражительной. Всё чаще, просыпаясь и глядя на утреннее солнце, она чувствовала, будто кто-то завесил его от неё тёмной шторой.

Она не искала Александра, не ходила к нему домой, не ходила в его церковь.

Но как-то уже глубокой осенью услышала, как молодые братья в церкви разговаривают об Александре. Говорили, что он бросил институт и уехал куда-то на стройку — то ли на БАМ, то ли ещё куда-то.