Возвращение Пиковой дамы Глава 14 Назад пути нет

Глава 14. Назад пути нет

Дилижанс покачивался, будто вздыхал на каждом ухабе. Герман сидел у окна, держа на коленях дорожный саквояж, но все его мысли были прикованы к тонкому сложенному листку – письму матери. Он развернул его уже в который раз: кожа пальцев запомнила мягкую шероховатость бумаги, пропитанной запахом старых чернил и чего-то родного, словно хранила тепло её рук, и от этого читать было тяжело – будто он прикасался к последней ниточке, связывающей его с прошлой жизнью.
  Слова о настоящих родителях никак не укладывались в голове. «Богатые… петербургские… аристократы…» – звучало почти как сказка, но сказка, от которой не становится светло. Кто они? Какие имена скрываются за этим осторожным признанием?
Кто может быть его отец? Герман мысленно перебирал фамилии, знакомые по газетам, по разговорам с друзьями, по редким упоминаниям в петербургских салонах, где ему приходилось бывать в качестве зрителя, но никогда участника. Коммерческий советник? Генерал? Министерский сановник? Один из тех, чьи фамилии печатали в газетных новостях о приёмах у министра внутренних дел? Или что ещё причудливее – кто-то из придворных кругов? Фамилии сами всплывали в памяти: Татищевы, Оболенские, Дашковы, Щербатовы… Но, казалось нелепым примерять их к собственной жизни, к его дешёвому сюртуку, к его маленькой комнате в Петербурге.
Он пытался представить себе этих людей и поставить себя на их место. Почему они от него отказались? Опасались скандала? Он – ребёнок, рождённый от связи, которой не должно быть? Или, наоборот, ребёнок законный, но вынесенный за скобки ради карьеры, наследства. И сами они не хотят быть узнанными. Семейные интриги? Политическая осторожность? Или, наоборот, нечто слишком значительное, чтобы раскрыть правду?
Как бы то ни было, навязываться он не собирается. Он не пойдёт к незнакомым дверям с протянутой рукой, как нищий, требующий признания. Нет. Но знать – да, знать он имеет право. Иначе вся жизнь останется недосказанной фразой.
Может ли он узнать правду в Петербурге?  Что у него для этого есть? Письмо матери. Крестик – простой, но старинной работы, золотой, с едва различимым клеймом мастера. Вексель. И почерк на конверте: строгий, уверенный, с характерной длинной нижней петлёй буквы «у». Если бы он попал к хорошему секретарю в каком-нибудь ведомстве, тот смог бы узнать, чьи письма похожи по манере письма… Но это звучало безумно. Петербург велик – слишком велик.
Он поймал своё отражение в дрожащем стекле окна – бледное, усталое, в сюртуке, который был ему верен много лет. Если он действительно аристократ по рождению, если его кровь принадлежит другому сословию, – что тогда? Выходит, вся его жизнь до сих пор была чужой? Должен он переменить свою жизнь?
Тогда, как ему жить дальше? Мысль об этом пугала больше всего. Он, если мать написала правду, принадлежит к другому миру. Миру, где важны не труд, а род; не талант, а манеры; не умение зарабатывать деньги, а умение держаться в салоне. Он оглядел свои дорожные ботинки – добротные, но потёртые. Свой сюртук – аккуратный, но заштопанный. И впервые ощутил себя будто во временной оболочке, не соответствующей тому, кем он может быть.
Надо сменить квартиру на более приличную, в центре, где живут люди его предполагаемого круга. Заказать фрак у хорошего портного. Учиться вести себя в обществе – наблюдать за людьми в театре, на приёмах, в публичных собраниях? Он понимал, как нелепо это звучит: манерам учиться только теперь, когда другие впитывают их с детства, даже не замечая этого.
  Кто мог бы дать ему совет?
Мысль о Лизе возникла внезапно, но не случайно. Лиза умела смотреть прямо, говорить  честно, но не обидно. Она понимала его порой лучше, чем он сам себя. Ей он мог бы доверить часть сомнений, не раскрывая тайны письма. Он вспомнил свое обещание привезти ей подарок – редкость, какой нет в лавках, – теперь казалось особенно важным.
  Дилижанс остановился на очередной почтовой станции. Герман убрал письмо во внутренний карман, провёл рукой по лицу и снова взглянул в стекло. Ему вдруг стало неловко перед собственным отражением: если я действительно рождён другим, почему же я выгляжу так… обычно?
  Он вышел из кабины, распрямился, глубоко вдохнул и вошел. На прилавке торговца со стеклянными коробочками сиял янтарь всех оттенков: от золотистого до тёмного медового. Его взгляд сразу остановился на маленьком камешке янтаря, в котором будто застыла жизнь – миниатюрная бабочка, крылья которой замерли в полёте, словно хотела улететь, но навсегда осталась внутри.
Герман аккуратно взял янтарь в руки, повернул его, чтобы рассмотреть со всех сторон. Бабочка в прозрачной янтарной капсуле казалась живой: крылышки словно колыхались от лёгкого движения воздуха, и солнечный свет пробивался сквозь смолу, окрашивая её в золотые тона.
Это Лизе понравится, она сможет сделать брелок к ключам. Её взгляд всегда ловил такие мелочи, необычные, почти магические. Он представлял, как она будет держать янтарь в руках, разглядывать крошечное чудо, улыбаться, и в этой улыбке увидит часть его собственной души.
Он купил камешек янтаря, обернул его в тонкую бумагу и бережно положил в дорожный саквояж.
Дилижанс снова тронулся, а янтарь с бабочкой лежал рядом с письмом матери — два маленьких сокровища, хранящие в себе тайны, надежду и обещания будущего. Петербург приближался – холодный, огромный, равнодушный. Но где-то там, среди сотен каменных особняков и тысяч чиновничьих кабинетов, жила правда о его рождении. И он не был уверен, готов ли её услышать.
Но дорога уже начата. И назад пути нет.