Остап Бендер не был Фрэнком Абигнейлом-младшим

В восьмидесятые деньги были не совсем тем, чем они стали сегодня. Тогда слово «купить» почти всегда означало «достать», а «достать» — применить комбинаторский трюк, найти нужное имя, угадать код доступа к прилавку. Мы жили в мире, где товар прятался за стойкой, а вход в полноценную жизнь открывался не кошельком, а рекомендацией, звонком сверху.

Спустя годы я перебираю свои мелкие «комбинации» и ловлю себя на том, что они точь-в-точь повторяют приёмы Остапа Бендера. В молодости я стеснялся этого сходства — оно казалось мне почти воровским. Теперь же я понимаю: Остап — не гениальный авантюрист, а такой же ловкий приспособленец в декорациях существующей системы. Ильф и Петров лишь сняли налёт серой повседневности и приправили её юмором.

Вот три моих истории. Судите сами.

Первая история. Японская куртка.

Железнодорожная станция, серые пакгаузы, а между ними — районная оптово-торговая база. Настоящий Ноев ковчег, о котором обыватель мог только мечтать. Я ждал электричку в город, времени было вагон, и вдруг меня накрыл охотничий азарт — желание проверить, смогу ли я достать дефицитную вещь.

Пару минут я потратил на то, чтобы выудить у грузчиков базы полное имя заведующей вещевым складом. Они переглянулись, но назвали. Оно легло мне в карман как готовый пароль.

Я вошёл в её святая святых — склад, заставленный рулонами тканей, коробками с обувью, вешалками. Она сидела за столом с вечной усталой улыбкой царицы распределения. Я шагнул к ней, глянул прямо в глаза и произнёс то самое имя-отчество. Не спросил, не попросил, а сказал:

— Мне нужна японская куртка.

Она даже бровью не повела. Ни удивления, ни сомнения. Только легкая заминка, будто она вспоминала, кому что обещала.

— Есть две, — сказала она, ведя меня в дальний ряд. — Синяя и красная. Синюю я приберегла для первого секретаря райкома, но вы, наверное, тоже... берите красную.

Я протянул деньги, взял куртку и вышел. В груди колотилось так, что я боялся — услышит. Но на улице меня никто не окликнул. Я стоял с курткой в руках и думал: а что, если бы она спросила документы? Ответа у меня не было. Но система не любит вопросов — она любит уверенность.

Вторая история. Таксист и путевой лист.

У той эпохи был свой особый язык. Зелёный фонарик на такси означал не «свободен», а «отвезу, но только если мне по пути». А ещё был путевой лист — бумажка, которой таксисты боялись больше, чем гаишников.

Я приехал из пригорода и безумно спешил на другой конец города. На площади перед автовокзалом стояла одна-единственная машина. Я плюхнулся на переднее сиденье, назвал адрес. Таксист, дядька с мешками под глазами, скривился:

— Далеко, не поеду. У меня почта, я пассажиров беру только попутно. Выходи.

Я уже потянулся к ручке, но вдруг вспомнил рассказ знакомого таксиста: «Если кто-то спросит про путевой — всё, ты пропал». Это была магическая фраза.

— Предъявите путевой, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он замер. Повернулся ко мне медленно, как в замедленной съёмке. Глаза его расширились, в них мелькнул животный страх — я даже испугался, что он сейчас начнёт оправдываться или, хуже того, выгонит меня с матом.

Но он сглотнул и выдавил:

— Так бы сразу и сказали, товарищ проверяющий!

Машина рванула. Он гнал так, что я вжимался в сиденье, молясь, чтобы мы не врезались в столб. Он торопился отделаться от меня и успеть к развозу почты. Мы долетели за двадцать минут вместо сорока. На месте я вышел, чувствуя себя режиссёром абсурдного спектакля, строго бросил:

— Смотрите, больше так не делайте.

Он кивнул, выдохнул и укатил. А я стоял на тротуаре, и руки у меня дрожали. Потому что я только что сыграл роль, которая в любой момент могла обернуться фиаско. Но система снова проглотила наживку.

Третья история. Банка для сына.

Самое сложное случилось, когда родился сын. Молока не хватало, врачи посоветовали смеси. В городе началась настоящая истерия по поводу финских баночек «Бона» — маленьких жестяных цилиндров, которые исчезали с прилавков быстрее, чем появлялись.

Рядом с моей работой был магазин «Детское питание». На полках пылились отечественные коробки с сухим порошком, похожим на муку — ребёнок отказывался их есть, у него начинались колики. А финское, как все знали, хранилось «под прилавком», но туда пускали только по звонку, по блату, по записке из поликлиники.

Я снова решил использовать старую тактику. За день до этого я зашёл в магазин как обычный покупатель, разговорил продавщицу, выведал имя-отчество директора. Мария Ивановна.

На следующий день я зашёл с чёрного входа, не стучась. Директор сидела за столом, разбирала бумаги. Подняла голову — настороженно, но без враждебности.

— Здравствуйте, Мария Ивановна. — Я старался говорить ровно, хотя сердце ухало так, что, наверное, было слышно. — Мне нужна коробка финского питания. Сейчас.

Она несколько секунд смотрела на меня, прищурившись. Внутри у меня всё оборвалось. Я уже мысленно перебирал запасные варианты — назвать какую-нибудь организацию, сослаться на «звонили из горисполкома»... Но она вдруг расслабилась, пожала плечами и вызвала продавщицу.

— Отпусти со склада одну коробку импортного.

Продавщица посмотрела на меня с любопытством, но промолчала. Через пять минут я уже вышел на улицу с тяжелой жестяной коробкой в руках. Внутри звенело счастье моего сына на целый месяц. И, оглянувшись на серую дверь магазина, я понял: она знала, что я не из проверки. Она просто решила не проверять. Потому что ей было проще отдать, чем разбираться.

Это был самый страшный и самый честный момент. Страшный — от осознания своей уязвимости. Честный — потому что я наконец увидел механизм изнутри.

Вместо эпилога.

Теперь, перебирая эти эпизоды, я отчетливо вижу перед собой Остапа Бендера в исполнении Арчила Гомиашвили. Раньше он казался мне почти сверхчеловеком, неуловимым мошенником. Но после просмотра «Поймай меня, если сможешь» ореол этот над Остапом потух.

Фрэнк Абигнейл-младший — настоящий мошенник. Он подделывал чеки, менял личности, обманывал банки, в мире, где всё держится на документах и цифрах. Он изобретал схемы.

А Остап? Он просто называл нужное имя, надевал белый костюм и давил на страх перед системой. Его знаменитое зеркальце вместо удостоверения — не фокус, а издевательский диагноз той жизни. Он не взламывал систему, он использовал её трещины. И в этом он был похож на меня. Все, кого он использовал в своих комбинациях, напоминали того же перепуганного таксиста, директора магазина, которая промолчала, потому что устала от бесконечных просьб.

Мы все были чуть-чуть Фрэнками, но в декорациях безнадёжности, где не было частной собственности, зато были пустые полки и дикий дефицит.

Ильф и Петров гениально утрировали Бендера, превратив его в миф. Но если снять комедийный глянец — за ним стоит наша общая правда. В той стране каждый из нас хотя бы раз в жизни становился «комбинатором». Просто у каждого была своя роль: кто-то директор, кто-то проверяющий, кто-то проситель, а кто-то — человек, выучивший наизусть пару отчеств и никогда не знавший, чем обернётся следующее произнесённое имя.