Туман над Бухарой

Если спросить птиц, пролетающих над бухарским Ляби-Хаузом, они верно бы сказали: это не водоём, а большой глаз, окружённый ресницами. В глазу отражаются небо и купола медресе. А на дне, как соринка, лежит расписной ханский халат.

***

Многие века через Бухару шёл Великий шёлковый путь. Через неё проходили караваны с китайским шёлком, индийскими пряностями, изысканными драгоценностями, мехами, арабскими скакунами и даже рабами.

Правителем Бухарского эмирата в то время был эмир Насрулла. Он взошёл на престол, как изголодавшийся по битвам воин запрыгивает на лошадь: хлещет её саму и выстёгивает кнутом глаза тем, кто оказался поблизости. Он подавлял восстания не словом, а мечом; он расширял границы своего владения так, будто сам Аллах благословлял его на сражения.

***

У эмира было несколько жён и большой гарем прекрасных красавиц, привезённых со всего света. Он был большим любителем женской красоты, а потому торговцы, каждый раз появляясь в Бухаре, привозили прелестницу, завёрнутую в золотой ковёр.

Но, как известно, какое бы жестокое ни было человеческое сердце, оно больше всего любит цветы с родной земли. И однажды, прогуливаясь со свитой по бухарскому базару, эмир Насрулла увидал тот прекрасный цветок, возросший на родной земле — Гульсанам. Все её так и звали: прекрасная Гуль, что означало «цветок».

Она продавала персики, урюк и виноград, что росли на деревьях её отца. Торговцы разбежались, завидев эмира, расхаживающего по базарным лавкам. Те же, кто не успел, бросились на землю, становясь более похожими на всё ещё живые ковры, нежели на людей.

Гульсанам не убежала и не спряталась. Она сидела в тени навеса, склонив голову над священной книгой, и шептала молитву губами цвета роз. Казалось, крики базара обтекают её, как вода обтекает камень во время дождя.

— Ты будешь украшением в моём гареме, — грозно вырвал из себя голос эмир, завидев красавицу. — Все другие лишь оправа, ты — драгоценный камень.

Помолчав, девушка неспешно подняла глаза на эмира и тихо сказала:

— Прости меня, о великий правитель, но с детства моя душа лежит к Богу. Я обещала ему, что никогда не выйду замуж, но буду изучать его писание, помогать бедным и сиротам.

Эмир с такой силой сжал кулак, что ноготь впился в его ладонь, а затем выхватил свою шамширную саблю, так похожую на тонкий месяц с изумрудным глазом, и порубил деревянные столы с персиками и виноградом. Он вернулся в Арк и ещё срезал немало шёлковых занавесок в своих покоях.

***

В ту ночь в Бухаре погасли все звёзды, и даже луна стыдливо прикрыла лицо. Эмир вошёл в дом девушки, как вор. А вышел, как падишах. На пороге осталась лежать её разорванная чадра, а на её постели — раздавленный персик, который она так и не доела. С тех пор она более не поднимала глаз. Соседи шептались...

Эмир Насрулла повелел говорить всем, что девушка сама навлекла на себя позор. И люди делали вид, что верили ему. Её имя стали произносить шёпотом. Родители отвернулись от неё, и она ушла из Бухары на север, к пескам Кызылкума.

Прошло несколько месяцев. К весне Гульсанам уже держала на руках младенца.

Говорили, что она поселилась у солёного колодца, где даже верблюды отворачивали морды от воды. Пустынница ела коренья, молилась по пять раз в день и разговаривала с ветром.

***

После Навруза, когда в садах уже распускались первые цветы, эмир слёг с жаром. Ещё недавно он принимал послов в Арке, а теперь не мог даже подняться с постели. Внутренние язвы вышли наружу. С каждым днём всё больше чирьев вскакивало на его теле. Придворный табиб, учителя которого знавали учеников Абу Али Ибн Сины, сидя в арабской чалме, дробил жёлтые корешки в ступке и всё вздыхал, будто был не уверен, что доживёт до завтрашнего утра.

А случилось вот что: во сне эмир всколупнул большой чирий на щеке, и палец провалился ему в рот. Владыка тут же проснулся, вскричал, замахал саблей. Рубанул придворного евнуха, попавшегося под горячую руку, и сказал, что если табиб с хакимами и муллами не отыщут лекарства от этой проклятой болезни, то всех их он разорвёт конями.

«Это наказание, верно, послал ему Аллах», — читалось в глазах каждого во дворце.
«Он осквернил чистый цветок — Гульсанам».
Но никто не произносил этого вслух.

На помощь всем пришли суфийские дервиши, они сказали, что эмир должен искупаться в бассейне Ляби-Хауз. Только вместо воды там должно быть молоко коров, верблюдов и молодых коз, принесенное не с пастбищ падишаха, а собственным его народом: один кувшин с человека.

***

Затрубили карнаи, забарабанили нагры, эхом отчеканили от своих могучих стен бухарские медресе. Народ начал стекаться к площади, вперёд вышел джарчи в красном халате и поднял свиток с эмирской печатью:

"Через три дня в это же время каждый житель Бухары должен будет принести кувшин с молоком и вылить его в Ляби-Хауз. Его светлость, великий эмир Бухары Насрулла окунёт в него своё достославное тело! Кто не исполнит сие — да покарает его смерть!"

Народ расходился смиренно, недовольно шаркая босыми ногами, поднимая дорожную пыль в воздух.


***

Медресе Кукельдаш и ханака Нодир-Диванбеги, окружавшие бассейн Ляби-Хауз, чья вода веками служила городу, стояли как стражи, молчаливо и гордо. К тому времени Ляби-Хауз уже видел почти два века бухарской жизни: караваны, молитвы, свадьбы, казни и возвращение воинов.

Восток всегда славился своей мудростью и плутовством. Одна рука, кладущая плов в две тарелки, всегда положит больше мяса в свою и больше изюму в чужую. Каждый житель Бухары рассуждал так: «Нарушить повеление эмира мы не можем, а потому исполним его. Но кто заметит, если из бесчисленных кувшинов молока я принесу кувшин с водой?»


***

Через три дня снова замахали медными шеями трубы — карнаи. Жители Бухары, прикрывая ладошками и тряпками свои глиняные кувшины, подходили к бассейну, выливали содержимое и тут же быстро отбегали, дабы было невозможно их в чём-то обвинить.

Десятки, сотни и тысячи жителей опрастывали свои сосуды в ладони Ляби-Хауз.

Эмир сидел под шёлковым навесом, а слуга держал перед ним большое опахало. Перья мерно двигались, скрывая лицо правителя от палящего солнца и любопытных взглядов.

В это же самое время руки Гульсанам откидывали горячий песок пустыни — делая последнюю люльку для её сына. Вчера ночью, когда мать с ребёнком спала в зарослях саксаула, мальчика укусил каракурт. Ребенок пережил ночь, но к рассвету его дыхание стало редким и оборвалось.

Теперь мать хоронила своего ребенка в песке.

***

Слуги боялись сказать повелителю, что бассейн наполняется не молоком, а обычной водой. Казалось, не замечал этого и эмир. Или же он боялся в первый раз в жизни признаться себе, что его собственный народ ослушался. Как и всегда, все просто врали друг другу...

Эмир Насрулла неспешно, как то и подобает владыке, одетый в длинный бухарский чапан из тяжёлого тёмно-вишнёвого бархата, на груди и рукавах которого поблёскивали мелкие узоры из золотой нити — цветы, листья и его любимые скакуны, — опустился в воду. Толпа ахнула и расступилась...


***

Шла Гульсанам. По благородной походке люди узнали её. На ней была надета паранджа, лицо её скрывал чачван из конского волоса. Она несла в кувшине молоко, которое сцедила из собственной груди.

Гульсанам опустилась на колени и вылила молоко в бассейн к эмиру, не знавшему, что час назад в пустыне она похоронила его сына.

Эмир хотел было выбежать из бассейна, но халат его намок и он замер.

Гульсанам смотрела в воду, в которой отражалось небо. Ей казалось, что где-то там, за облаками, её сын вытянул ручки в стороны и превратился в птицу.


***

Грудное молоко отшельницы сначала облаком разошлось в воде и будто исчезло.
Но с поверхности начал подниматься туман — густой, белёсый, беззвучный.
Он рос так быстро, что вскоре не стало видно ни эмира, ни воды, ни краёв бассейна.
На площади сделалось тихо. Даже карнаи молчали.
Затем, как дыхание Аллаха, подул ветер и унёс туман...

Когда туман рассеялся, в бассейне не было никого. Только на дне, как подбитая птица, лежал тот самый тёмно-вишнёвый халат. Толпа не дышала. Кто-то притворно заплакал. Другие бросились на колени. А старый мулла, глядя на пустую воду, прошептал: «Аллах забрал его».

Исчезла и Гульсанам.


***

Люди Бухары и до сих пор говорят, что по пустыне бродит святая отшельница и указывает путь заблудшим.

А Ляби-Хауз по ночам смотрит в небо. И если вглядеться в его чёрную воду, можно увидеть дорогой халат эмира и тонкую фигуру женщины, идущей по песку с кувшином молока, что она выцедила из собственной груди.