История Юхана Крэилла, риттара из Алиски. Часть 20

Будто молочным киселём на рассвете Иванова дня густым туманом затопило луговину в речной излучине. Душный, тяжёлый воздух летнего утра сердца разведчиков-ратсумиехет тревожным предчувствием незримой беды наполнил.

С чего бы, казалось?

Ни гомона птичьего в зарослях, ни утиного крякания в камышах. Жерех не бьёт хвостом по воде, в стаю мальков врываясь на песчаной отмели. Язь и плотва голодные в погоне за мошкарой круги-плавы не оставляют на плёсах. Даже привычного квакания лягушек не слышно — умолкло всё, словно сама земля дыхание затаила.

На кустах тальника, что у самой кромки тумана стоят, паутина росой налилась тяжёлой, а сквозь неё — ни зги не видать. Липкая, мертвенная тишина всё окутала, словно саваном. В парной мгле такой, на пищальный перестрел от лагеря, в самую пору супротивнику хорониться! Только и жди, откуда внезапный сыпучий залп грянет.

Накануне ещё в стане Дмитрея Шуйского веселье царило неудержимое!
Настолько ратники братца царёва, от Можаеска подошедшие, уверены были в победе лёгкой над горсткой литвинов жалкой, что стан полевой ограждениями укреплять на случай атаки внезапной не думали даже.

Далеко от основных сил своих, под Смоленском стоящих, оторвались поляки Жолкевского, рать Григория Валуева и Фёдора Елецкого осадившие в Займище! Лишь вал невысокий по настоянию свийского воеводы Пунция Делагарди впотьмах уже насыпали спешно. Кольями же укреплять, как тот наставлял их, так не помыслили даже — сон быстро сморил всех с дороги! К чему понапрасну силушки тратить, коль всё одно воутрие с места сниматься, чтоб на подмогу к Царёву-Займищу выступать?

Сам Якоб Понтуссон, на поздний ужин к Шуйскому в шатёр приглашённый, прежде чем пировать отправиться, флеши всё же приказал возвести и перед лагерем шведским, заодно и щиты-заслоны из нарубленных веток поставить да кобылины-рогатки из заострённых кольев устроить, дабы пехота Рейнгольда фон Таубе из мушкетёров с пикинёрами могла за ними укрыться. Подлости от поляков всяческой всегда ожидать приходилось! Всего-то ведь милях в трёх-четырёх те от них к югу обосновались.

Однако же и наёмники так истомлены восьмимильным переходом по неистовой жаре да переправой с обозами через широкую реку были, что лишь возками походными лагерь окружить сподобились.

Кобылины квартирмейстеры и вовсе велели крестьянам из деревень мастерить окрестных. Охота была самим рубкой дерев да вязкой колов заниматься!
Покуда возились те с ними, уж и темнеть начало. Так и остались надолбы-загороды не выставлены. Время уж и к полуночи близилось, когда только одно желание поскорей сном забыться всецело овладело всеми.

— Весьма удачно место с тобой мы для лагеря выбрали, — заметил Эверт Хорн, обернувшись и окидывая пристальным взором погружающуюся в сумерки луговину, когда вместе с командующим Де ла Гарди шведским из небольшого леска они верхами на гребень заросшего кустами холма по пути к шатрам Шуйского въехали. — Как думаешь, Якоб?

— Да тут, друг мой, и думать нечего! Иначе бы я приказ здесь расположиться не отдал. Люди наши трудным переходом измотаны уже были, и отдых им непременно был нужен. А тут такое везение! С одной стороны к поляне лес подступает, а перед ним — широкий ручей с болотом. С юга же нас от поляков не только несколько миль, но и забор высокий из кольев дубовых отделяет. Будто по воле Господа нашего ангелы небесные его поперёк этого поля воздвигли, задолго о прибытии нашем проведав!

— Да, не говори, чудно в самом деле устроилось! И два речных рукава, как объятиями, луг этот с запада и востока охватывают. Для быстрого развёртывания конницы и наступления стремительного на Займище лучше не отыскать было места. Оглядываю сам его сейчас и в сотый раз убеждаюсь.

— Но смотри, Эверт, вот и костры союзников наших внизу там … Похоже, не удосужились даже охранение и часовых вокруг лагеря выставить!

Усмехнувшись, двое командующих тронули коней шенкелями, с лесистого взгорка спускаясь.

   
*****

— Слыхал, Ийван, как веняйсет реку ту называют, через которую переправлялись мы давеча?

— Ну?

— Ха-ха, вот тебе и ну, язык о нёбо сотрёшь. Тясся он науруа. «Кссать»! Не смех разве?

Двое юных разведчиков по приказу ротмистра своего Антти Юхонпойки — Андерса Йонссона, передовые рубежи расположения Де ла Гарди отправились осмотреть дозором.

— Что с того? Будто мы мало странных названий с того дня встречали, как родные места покинули в Карьяле. Пехковин, Рьевисся, Мосхайск да Тихвере… Всех и не упомнишь.

— Но уж такого чудного не слышал ещё я.
— Как бы ты меньше думал, как брюхо своё набить, а больше прислушивался, что люди говорят, то знал бы, и откуда слово взялось такое.

— Да ладно, эйкё тотта? Откуда ж?

— Оттуда, что первыми его лопари придумали, которые в здешних местах жили прежде!

— Вот большей чуши я точно отродясь не слыхивал. Се он вале! Враньё это.

— Говорю тебе, что так и было! На языке лопском gusat в старину пастбище для коров означало. Заливные луга и широкая пойма, что же ещё для выпаса скота было нужно? Сами-то лопари в то время только охотой да ловлей рыбы жили. Торговцы же варангалайсет домашних коров с собою на лодках как провиант возили. От них-то название ку-с этих — коровок — и к лопи попало. Когда же от захода в места здешние пращуры лииттолайсет и ливилайсет пожаловали, они Пастбищную реку из лопарского в своё Gant-ja переиначили, Гант-сса, то бишь. Веняйсет-слаави, что тех потом потеснили, идя с востока, иначе как Кссать слово это и не могли выговорить. Так мне один старый монах-учёный в обители Троицкой сказывал.

— Охота была чепухой такой ум забивать! У меня от тебя и историй твоих нелепых в голове уже кузнечики скачут. Какое нам дело до того, что древние покойники те навыдумывали? Кости их давно в земле сгнили… Откуда знать кому, что они там говорили да как называли по правде!

— Как думаешь, откуда это взялось тут? — Ийван Стогов погладил ладонью потемневшее от времени бревно частокола, останавливая коня у ограды, что от берега до берега между двух речек через всю луговину тянулась.

— Кто ж его знает! — Ходари Пеконпойка плечами только пожал. — Должно быть, от набегов с юга люди в старину защититься пытались.

— Кто ж нападал на них?

— Да кто угодно! Хоть бы и татаарит те же, Саатана. А может, одна деревня другую воевать ходила или зверьё дикое стаями шастало. Не то ведь, гляди-ка, и сила нечистая может — оборотни там, мааналайсет из подземного мира, муравьиными тропами пробирались через протоки речные, чтобы детей и скот похищать крестьянский... Да някки с копытами вместо ног лошадиными из-под мостов в день летнего солнцестояния — Юханнуспяйвя, вылезали среди людей танцевать и хмельными в колодцах топить их…

— Спаси, Господи, и помилуй! Херра Юмала, армахда мейта… — испуганно перекрестился Ийван. — Тьфу, что ты, Ходари, говоришь такое? Ведь завтра как раз Юханнус! Да и откуда здесь нашей карьяльской нечисти взяться?

— Откуда, откуда… А вот откуда, по-твоему, болезни и мор здесь берутся, если не Айятяр, сама мать Саатаны, их приносит? А трупы умерших да тела в битвах убитых, по-твоему, сами по себе, что ли, в прах распадаются, а не по воле демоницы Калмы из Страны Мёртвых — Туонелы? Той самой Калмы, что с дочерью своей Туони и собакой Сурмой со змеиным хвостом бродит по полям сражений меж воинов. Кого обнюхает та собака, тот и падает тотчас замертво, пулей, мечом, копьём или стрелою сражённый… Ведь сама Смерть это в обличье пёсьем!

— Господи Боже! Юмалаута! Перестань сейчас же! Слушать такое не хочу даже. Так только pakanat ведь, язычники, в старину думали. Христианину истинному и помыслить грешно об этом.

Говоря так, молодой карьялайнен не переставал часто креститься с выражением суеверного ужаса.

— Ха-ха-ха! Что такое? — расхохотался Ходари Пеконпойка. — Малыш наш, лапси Ийван, сказочек-lastensatuja детских перепугался на ночь глядя да и в штанишки свои наделал?

Веселью толстяка не было предела. Ийван же сердито и молча хмурился на товарища, коня своего вдоль дубовой изгороди разворачивая.

Обманчивое спокойствие, подобно наваждению-мороку, словно овладело вдруг всеми. Только и разговоров повсюду у костров было, что о победе грядущей да добыче богатой. Иные уж и в кости в долг на трофеи будущие играли. Настроение всем и раздача жалованья долгожданная подняла немало.

— Отчего они так беспечны, отец? — спрашивал Юхана подошедший к палатке отца Антти, у огня присаживаясь и прислушиваясь к смеху соседей в расположении «Spens of Creill» — «Кладовой Крэилла». Так, шутя, вверенную ему риттарфану британцев в регименте Эверта Хорна именовать все стали. Ведь в распоряжении старого воина теперь не пара уже каких-то корзин седельных, через спину лошади перекинутых, а целый обоз с припасами оказался. — Будто и войны уже никакой нет вовсе.

— Не иначе как победу не завоёванную ещё праздновать начали и незахваченную добычу делить! — покрутил, усмехаясь, головой Юсси. — Не капнуло им ещё даже, а они уж глотать изловчились! Не поперхнуться бы только... И нам всем заодно с ними. Нельзя, нельзя поляков недооценивать! Враг этот не чета прежним, умён и коварен он так же, как и отважен, стае волков подобно. И Эверт Хорн знает об этом, и Лайска Яакко… Потому и лагерь наш так всего на одну ночь укрепить повелели. Оттого же и я приказал британцам своим охранение выставить. И ты парням скажи тоже, чтоб воздержались от возлияний сегодня и по очереди в дозор заступали! Да разъезд отправь к дальней изгороди, что меж двумя деревнями к югу. Глаз чтобы всю ночь не смыкали, стерегли неприятеля!


*****

…Шпорами слегка лишь бока вороного жеребца тронув, удила грызущего в нетерпении, гетман польный коронный Станислав Жолкевский на лесную опушку выехал, окидывая взором расстилающееся перед ними поле с чернеющими посреди него сквозь предрассветный туман смутными очертаниями приземистых избушек чуть в отдалении — за изгородью высокой.

— Что за холера? — подумалось невольно. — Кому и для чего понадобилось среди поляны этой забор воздвигнуть?

Но, не найдя ответа на свой вопрос, переключился гетман мыслями на дела более ныне насущные.

В душе его всё ещё досада и сомнения друг друга ревниво сменяли. По причине того, что три тысячи тушинцев бывших под началом Александра Зборовского, что стояли тогда под Липицами близ Шуйска, из-за невыплаты жалованья в действиях при Желквином участвовать отказались. А ведь так на них рассчитывал гетман! Даже просьба Николы Гербурта на их решение не повлияла. Только заверения самого Жолкевского в выплате донативы в сто тысяч злотых возымели действие на этих жолнежей, когда Александр Зборовский под Царёво-Займище привёл наконец их. Но можно ли теперь на них со всей уверенностью в предстоящем сражении полагаться?
Если бы не присоединились к нему под Шуйском отряды Марцина Казановского и полк Людвига Вейхера с семьюстами людьми Самуила Дудниковского, а также казаки Пясковского и Ивашины, то и вовсе идти было бы не с кем.

Но всё одно людей слишком мало в бросок сей стремительный наперерез войску Шуйского и шведов направилось, как только двух перебежчиков немецких в стан польский с сообщением о выдвижении союзного войска шведов и московитов доставили.

О том же до того ещё накануне вернувшиеся из рейда звядовцы-гайдуки капитана Невядомского доложили:

— Своими глазами, ясновельможный васпане гетмане, видели мы, как конница и пехота холопов и свинопасов Шуйского при пушках через реку переправляются! С ними и сurwa-soldaty наёмные французика Понтуса. На правом же берегу луговину близ Клющина облюбовали — и в четырёх милях от нас к северу там на ночь становищем расположились.

Отправленный на разведку самим Жолкевским, капитан даже пыль с зелёного жупана стряхнуть не успел, явившись немедля пред очи гетманские.

— По всему, почивать после долгого перехода вознамерились московиты. Да и pludraki Понтуса покуда не отоспятся, для боя мало пригодны. Не чета нашей шляхте! В любое время разбуди поляка, хоть бы он пьян был и сном спал мертвецким, а он первым делом за саблю и пистоль схватится, к битве готовый!
— говоря так, Невядомский поправил съехавший ремень из телячьей кожи, обтянутый бархатом, по всей длине тесьмой и литыми серебряными бляхами украшенный, с саблей, на ремешках-рапцах подвешенной.

Жолкевский слегка улыбнулся в седую бороду хвастливым речам капитана звядовцев, но кивнул одобрительно:

— Ступай теперь, васпане мой ласкавы. Сведениям твоим цены нет. Но тебе и людям твоим отдыха не могу дать — готовьтесь выступать вскоре!

— Мы шляхта, пане гетмане, нам не впервой усталость в крови топить! — Невядомский лихо пристукнул каблуками жёлтых сафьяновых сапог, отчего засохшие болотные комья по ковру шатра брызнули. — Гайдуки мои только кремни в замках проверят да пороховницы досыплют. Коли прикажешь — хоть тотчас обратно пойдём в чащобу, дорогу хоругвям у шведских плудраков расчищать под носом!

Капитан отвесил Жолкевскому глубокий, но исполненный достоинства сдержанный поклон шляхетский, привычно левую руку на рукоять сабли положив. Меховая магерка скользнула в его руке, а орлиное перо, закреплённое серебряным аграфом, слегка качнулось.

Старый гетман проводил вышедшего из походного шатра шляхтича долгим, тяжёлым взглядом. Едва полы завесы сомкнулись за Невядомским, отсекая ночную прохладу, Станислав Жолкевский тяжело на раскладное курульное кресло опустился. Улыбка мгновенно сошла с его лица, а глубокие морщины чело прорезали. Бахвальство и спесь тому не пристали, от кого судьба всей Речи Посполитой ныне зависит!

Рати Шуйского и наёмники Понтуса всего в четырёх милях стояли к северу, и если упустить эти часы предрассветные, то от всего войска польского вскоре и памяти не останется, в порох его разнесут тридцать тысяч бородачей-московитов и продажных девок немецких…

Перебежчики же и о том сообщали, что среди наёмников недовольство невыплатой жалованья день ото дня растёт всё сильнее. Видимо, солдаты эти уже любому послужить были готовы, кто заплатит им больше. Так отчего ситуацию в свою пользу не обратить, если сам Господь знак благоприятный такой подаёт свыше? Зачем дорогую шляхетскую кровь там тратить, где можно звоном монет обойтись, а не сабель?

Тем паче что силы свои гетману разделить пришлось накануне — и часть их у Царёва-Займища всё же оставить: дабы люди Елецкого и Валуева, в крепости земляной осаждённые, в тыл ему самому не ударили. Потому выбирать не приходилось особенно. Сто лучших рейтар и полтысячи пехотинцев он также в крепости Белой для защиты её Гонсевскому отдал. Да пять хоругвей числом в шесть сотен конных и сто пикинёров назад под Смоленск к Сигизмунду отправил.

Будто назло, повозки с двумя фальконетами и гетманская пехота из гайдуков его где-то в болотах увязли и в дебрях лесных заплутали дорогой. Пся крев, холера…

Хватит ли сил, им ныне собранных, чтоб соединённые войска шведов и московитов сокрушить? Ведь перевес численный за врагом несомненно… Вопросы эти гетману Станиславу Жолкевскому ни на миг не давали покоя. Но на терзания душевные времени не оставалось — тут или пан, или пропал, как говорят в Польше!

Кабы ещё не проводник Ян их, Иван по-здешнему, — из кметов смоленецких, так сами бы ещё невесть сколько впотьмах по лесам окрестным плутали! Хвала Иисусу, вывел их куда надо. За что щедро вознаграждён был, хоть напоследок плут и просил его слегка ранить, дабы свои же людишки не сочли за изменника. Одна только надежда на внезапность, натиск решительный и отвагу шляхетскую! Каждый гусар или козак десятерых московитов стоят!

Станы неприятельские во тьме ночной хоругви Жолкевского едва стороной было не минули. Да раздавшийся в тиши предрассветной звук трубы в спящем лагере шведском, возвещавший побудку, быстро их развернуться заставил.

Призвав к себе полковников своих немедля, гетман им план атаки изложил кратко, тут же и приказы отдавая:

— Диспозиция у нас, панове-братья, хвала Иисусу, более чем удобная… Противнику от нас никуда здесь не деться. Два ручья и болота по обеим сторонам поляны узкую горловину образуют и с флангов нас превосходящим их силам обойти не позволят… Мы же на шведов и московитов, надвое расколов их, волна за волной конными лавами будем накатываться, опомниться им не давая! Для того же и нам на два крыла разделиться придётся! Казановский да Дудниковский с левого фланга вдоль ручья на востоке лагерь Шуйского пусть атакуют. Пясковский же с казаками своими и Струсь с гусарами от берега западного рукава по правому флангу в тыл шведам выйдут... Всё ли я говорю ясно?

— Так есть, пане гетман! — закивали головами полковники. — Всё исполним, кровью и ранами Иисуса тебе клянёмся.

— Тебе, ясновельможный пан, — кивнул командующий Александру Зборовскому, — самое трудное надлежит нынче! С тушинцами твоими прямо по центру ударишь, чтоб шведам и московитам силы свои не собрать воедино. Следом уж и мои гетманские хоругви, чтобы разгром врага довершить, вперёд во главе с Яном Порыцким двинутся. А там, глядишь, фальконеты и пешие гайдуки подоспеют и свежими силами в бой вступят!

Туманную хмарь занимающегося утра Иванова дня огненными языками рассеивая, запылали сельца на краю луговины, подкравшимися казаками с четырёх сторон подожжённые. Вскоре и большое село с церковкой, что чуть позади изгороди, и само обнесённое частоколом, на островке меж двумя рукавами реки стояло, следом занялось пожаром. Дозорные Шуйского и ноги из неё едва унести успели! Во весь опор они теперь к ратному стану мчались, крича на скаку истошно: «Литвины! Литвины!»

— Пся крев! — смеялись им вслед поляки. — Вот вам костры-собутки в Ноць Свентояньску! Вшистко спаличь! Сжечь, сжечь всё!

Укрыться от натиска польского пехоте шведской более негде было.

Тут же поляки проходы в изгороди для кавалерии своей прорубать начали. Между горящей деревней и речкой также объятый пламенем частокол обрушился вскоре. От второй же, объятой пожаром деревни, изгородь дубовую до реки не успели порушить, лишь бреши шириной всего для десятка едущих в ряд всадников прорубив в ней.

В отсветах устремившихся к небу языков пламени по всему полю зловещие чёрные тени, будто мохнатые чудища с когтистыми лапами, заметались, запрыгали в пляске неистовой.

— Ходари, Саатана, просыпайся! Нашёл время дрыхнуть! — изо всех сил тряс Ийван прильнувшего к лошадиной гриве товарища. — Не иначе как сглазил ты, и на нас някки и мааналайсет злобные, самой Айятяр ведомые, из болот лезут.

— А? — хлопая заспанными глазами, выпрямился в седле Пеконпойка. — Саатана! Какие там някки?! В сто раз хуже беда надвигается. Поляки подходят! А мне как раз только полный котелок калакейтто приснился...


ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА

Развернув лошадей, юные карьялайсет галопом ринулись к проступающим сквозь мглу летнего утра флешам обер-лейтенанта Рейнгольда Таубе. Четыре сотни мушкетёров его, едва и передохнуть успевших, в пять шеренг за изгородью строились, мушкеты на опоры-форкеты прилаживая и фитили раздувая поспешно.

Длинные пики выставив грозно, фаники пикинёров за ними ряды занимали, чтобы стрелков после залпа прикрывать для перезарядки.

Крестьянам, что кобылины-рогатки накануне рубили из кольев, велели наконец на поле их вытащить. Что те и торопились теперь исполнить, в страхе в сторону колышущегося на юге леса из пик с разноцветными флажками поглядывая.

Покуда хоругви польские, на марше длинной колонной растянувшись, из леса ещё подтягивались, в стане Де ла Гарди, в котором финские дозорные тревогу поднять успели, худо-бедно к отражению атаки смогли изготовиться.

По левому флангу пехоты немецкой финский корнет-липусто Андерса Йонссона выстраивался деловито.

Спокойно и уверенно держатся в сёдлах карьяльские воины-маалайсет! Замки проверяют у аркебуз колесцовых и ритпистолей, пробуют, легко ли мечи-риттаршверты из ножен выходят. Иные, к головам лошадей наклонившись, что-то им шепчут, по вздрагивающей шкуре на шее поглаживая ладонями. В молчанье — без шуток и смеха обычных, как всегда перед боем молятся воины:

— Херра, армахда мейтя! Господи, помоги нам!

Французские же рейтары позади пехоты для караколя становились рядами. Чуть в стороне от них шотландцы и вечные ворчуны британцы из «Spens of Creill» изготовились к битве.

Встряхивая гривами, всхрапывая и глазом кося, прядали ушами кони — тревога людская им также передавалась.

Куда хуже дела в стане Дмитрея Шуйского обстояли. Немалое число ратников-то после пира вчерашнего от головной боли маялось тяжко. Да и таких укреплений, как шведы перед собой воздвигли, у шуйцев по лености их поставлено не было. Но к бою рушницы с пищалями и пушки, однако ж, и те готовили.

— Дело вести образом татарским потребно! — призывал именитых воевод Андрея Голицына, Даниила Мезецкого и Василия Бутурлина князь Яков Барятинский, покуда Дмитрей сам Шуйский в обозе спешил схорониться. — Когда полки в центре натиску уступают как бы, неприятеля за собой увлекая. Конные же рати тем временем по левую и правую руку врага по обеим крылам — обоюду охватят…

Но Шуйский, прослышав о предложенном Барятинским плане, по-своему приказал: пехоту позади конных ратников ставить, а тем первыми в сечу на ляхов помчаться!

Будто от разрыва великого множества ядер десятифунтовых, содрогнулась земля под копытами тысяч всадников.

С пиками наперевес вперёд летят панцирные гусары Александра Зборовского. Посвист и шелест зловещий перья издают на ветру за их спинами.

Навстречу им, за собою корнет из двухсот воинов Андерса Йонссона увлекая, сам Эверт Хорн с надвинутым на лицо забралом-баффом на тяжёлом его бургиньоте-штурмаке мчится. Чернёный его ритпистоль-фаустлинг со взведённым замком в вытянутой руке, богато изображениями зверей, перламутром и рогом украшенный, готов, пламя и дым изрыгнув, по врагу выпалить.

Схлестнулись, обломками копий и всплесками крови во все стороны брызнув, в ярости неудержимой две силы неистовых. Закипела, заклокотала жестокая битва…

Трижды бросались гусары Струся шаржем* на мушкетёров немецких Рейнгольда фон Таубе, грудью коней своих пытаясь остатки ограды дубовой обрушить. Но раз за разом под градом пуль только на лес из пик натыкались.

________________________________________
*Стремительная атака кавалерии карьером, ускоренным галопом (от франц. charge).

Немало с обеих сторон было копий сломано! С полсотни защитников шведского лагеря пали, отражая атаки. По флангам же прорваться и пехоту окружить врагу риттары-британцы Юхана Крэилла не давали.

Юхан-то, старый вояка, сразу смекнул: сподручнее всего в ход обманный караколь-улитку пустить будет! Эту уловку они с Туомасом Теппойненом ещё восемнадцать лет назад, в битве лихой при Роговой крепости против Сторожевого полка князя Трубецкого, проверили в деле!

Послушные науке его, британские да гаэльские всадники залпом из ритпистолей и кавалерийских аркебуз грянув, словно веером по флангам рассыпались. С наскока шляхетские кони грудью на выставленные острия пик налетели! Вторая и третья шеренги пехоты всадников кололи безжалостно. Тут-то гусарами беспокойство и ропот смятенный овладевать начали.

— Пся крев… — бранились шляхтичи хмуро, через проломы в ограде под неослабным огнём из мушкетов на исходный рубеж откатываясь. — К чему нам тщетные жертвы?! Эти засеки да ряды пик без поддержки «соколков» ни за что не осилить… Только коней искалечим напрасно!

Как вдруг грохот двух фальконетов, «соколами» именуемых, а следом и слаженный залп двух сотен мушкетов с лесной опушки теперь уже немцев фон Таубе мигом самих в смятение обратил.

Пользуясь суматохой, «пушкаже» Петра Борковского соколики те почти в упор к плетням подкатили. Сыпучий картечный залп дробью свинцовой и мелкими ядрами деревянные заслоны разнёс в щепки, а первые ряды мушкетёров словно косой выкосил. Сразу несколько кнехтов рухнули замертво, другие же, кровью захлёбываясь, корчились в грязи прямо, предсмертные стоны испуская к небу.
Вывалившись из лесной тени сквозь клочья порохового дыма, две хоругви коронных гайдуков Жолкевского, отбросив мушкеты, с обнажёнными саблями через проломы в ограде довершать резню бросились.

«Марра! Марра!» — боевой клич их сарматский* устрашающе над луговиной разнёсся.

_________________________________________
*«Сарматизм» – польская идеология происхождения шляхты от древних воинов-сарматов, возникшая  в XV – XVII вв  на основе сочинений католического священника и историка Яна Длугоша и итальянского авантюриста Алессандро Гваньини.
   
Огрызнувшись нестройной, трескучей россыпью мушкетных выстрелов, едва ли двух-трёх гайдуков поразивших, от прежних накатов гусарских безмерно уставшие, пехотинцы фон Таубе совсем духом пали, к спасительным зарослям леса откатываясь.

От полного разгрома отступающую пехоту лишь отчаянная контратака рейтар Крэилла и французов Гордона — лоб в лоб с наседающими гайдуками и конными гусарами — спасла на время…

Покуда на правом фланге союзного войска храбрецы эти грудью сдерживали бешеный натиск польский, на левом крыле дела шли из рук вон плохо.

Там гусары Александра Зборовского с хоругвью Яна Даниловича и четырьмя хоругвями панцирными полковника Казановского железным валом на всадников Эверта Хорна, путь им преградивших, навалились, отступить принудив.

Когда горстка ратсумиехет по полю рассыпалась — беспрепятственно, развёрнутым строем неостановимым по полкам Дмитрея Шуйского разом ударили.

Но у государевых ратников биться с тяжёлого похмелья вчерашнего утренней порой великого желания не сыскалось, однако. Вяло перед усатыми носами ляхов тусклыми саблями помахав, дети боярские в единый миг холёных коней вспять развернули.

Бросившись наутёк, они и тех пеших людей служилых, что по указке царёва братца позади них стояли, сами же потоптали, прочих всех в бегство за собой увлекая.

Зборовский, победные хоругви развернув, всей лавиной снова на карьяльских упрямцев обрушился.

Разя направо и налево своим длинным мечом-шпагой проносящихся мимо кольчужных гусар крылатых, Эверт Горн сквозь пелену пороховой гари боковым зрением приметил, как посреди этого кипящего кровавого ада, подобно несокрушимому гранитному утёсу, высится на взмыленном коне могучий силуэт его верного бефэльхаваре — полковника Йохана Стаффанссона, Крэиллом прозванного.

Подобно тому как морской прибой разбивается с грохотом о прибрежные скалы, клочья грязной пены роняя, так и об этого гранитного великана дробились теперь накатывающие одна за другой в бессильной ярости волны гусарии, кровавыми брызгами разлетаясь.

Вверенные полковнику британцы, чьих прежних ротмистров Колвилла и Пинарта за измену и мятеж головы лишили, с начала сражения вполне, казалось бы, достойно держались. Они исправно каждому приказу Крэилла следовали и без колебаний, с яростным ожесточением и врага наседавшего контратаковали. Однако стоило делу совсем уж смертельный оборот принять, как и наёмники с туманного острова снова взялись за старое.

— Простите, сэр, — вытирая с лица пот и втыкая протазан в землю, хрипло прокричал капитан Конрад Линк, который командовать мушкетёрами был назначен, — но я и мои люди хотим жалованье своё получить немедля, чтобы знать хотя бы, за что нам сражаться и умирать на проклятом лугу этом!
Крэилл обернулся на голос в недоумении, на странной смеси из нескольких языков говоривший.

Тем временем служившие в пехоте под началом Линка англичане, шотландцы и ирландцы с мрачными физиономиями, почерневшими от порохового нагара, уперев мушкеты свои прикладами в землю, сгрудились вокруг своего капитана, всем видом выказывая ему поддержку.

— Коли не выдашь нам серебра тотчас, чёртов бефэль, так мы его сами возьмём! Да только у поляков монет поболее будет, чем у твоего сопляка-французика! — крикнул из толпы долговязый ирландец, сплюнув прямо под копыта коня Крэилла.

По всему было видно, что те ядовитые семена, которыми ещё у Маслова болота рыжебородый шотландский пьяница — капитан Ринкхольм, умы наёмников засевал усердно, в разгар битвы вдруг свои подлые всходы дали. Хотя Ринкхольм и поплатился сам жизнью за это, военным судом к смерти приговорённый и лично Якобом Де ла Гарди головы лишённый, видно, смута в головах наёмников так и вызревала исподволь всю дорогу.

— Где я возьму вам жалованье посреди битвы, болваны? — Юхан растерян и зол был одновременно, чувствуя, что не в силах ничего с этой толпой трусов поделать. — Ведь вам заплатили уже днём раньше! Ступайте и сражайтесь, мерзавцы, а после битвы, клянусь, что я сам для вас у Де ла Гарди положенное вам истребую. Можете себе и мою долю добычи в обозе забирать, чтоб вам провалиться в пекло, vajoa Helvetin tuleen!

Мушкетёры угрюмо молчали, обмениваясь зловеще взглядами. Копоть на лицах, с потом и грязью болот смешавшись, и впрямь делала солдат этих похожими на порождения того самого адского пламени — Helvetin tuli, в которое их только что в сердцах Юхан отправил.

Капитан Линк, пряча глаза под полями помятой шляпы, лишь криво усмехнулся и с вызовом во взоре положил ладонь на эфес меча-шпаги, показывая тем самым, что всякие приказы Крэилла для него пустой звук отныне.

— Что ж, пожалуй, мы так и поступим, Крэилл, и обоз с добычей между собой разделим, — пожал Линк плечами. — А вы тут сами выпутывайтесь из того, во что по воле этого сопляка-французика вляпались. Колвилл, Пинарт и Ринкхольм правы были, стоило ещё тогда их послушать.

— Верно! — загалдели гаэльцы. — К дьяволу и Горна-сосунка, и французика-молокососа, своя шкура дороже! Мы за золото воевать соглашались, а не задарма жизни свои отдавать московитам. Катись к чёрту, Крэилл, мы тебе не подчиняемся больше. Поляки и Сигизмунд звонкой монетой всем, кто к ним перейдёт нынче, платить готовы.

Плюнув с досады вслед негодяям, бросившимся грабить обозы, Юхан повернул коня, пытаясь отыскать сына в гуще сражающихся.

Французы Гордона пытались ещё контратаковать отчаянно, пойдя на гусар в караколе. Но им поляки и перестроиться для повторного залпа не дали. Вихрем налетели хоругви, и две сотни французских риттаров, как опавшие листья, багрянцем покрытые, разлетелись по полю...

На плечах отступающих ворвались гусары в стан Шуйского. Смятение и ужас обуяли московские рати. Всё бросая, кобылины свои ж опрокидывая, кто куда опрометью бежать кинулся. Часть поляков за ними устремилась в погоню. Другая же, из сотен Анджея Фирлея и Кшиштофа Васичинского, — отступающих к лесу шведов, французов и немцев ушла преследовать.

Заметив отца, Антти попытался было к нему пробиться. Но путь проносящиеся по полю казаки и гусары преграждали ему то и дело.

Яростно отбивался Эверт Хорн сразу от двух наседавших на него слева и справа гусар в доспехах. Завидев это, Юхан что было мочи коня пришпорил — и как раз вовремя, ибо огромного роста третий шляхтич уже нацелился саблей своей прямо в спину не видящему угрозы позади себя командующему.

На всём скаку срубив поляка своим риттаршвертом, Юсси натянул было поводья, стремясь развернуться лицом к Эверту Хорну. Тот наконец избавился от одного из противников, удачно угодив остриём меча в незащищённую стальными пластинами часть шеи.

Но, перекрывая яростный шум битвы, точно раскат грома, новый гул прокатился над полем. Содрогнулась земля, мёртвыми телами устланная. Испуганно вздыбились кони, а сражающиеся на миг головы в плечи втянули, клинки опустив и по сторонам озираясь в недоумении.

Это поляки, без боя захватившие брошенные московитами в бегстве поспешном пушки Шуйского, тяжёлые стволы вспять развернули и прямым боем по сгрудившимся у лесной опушки шведам ударили.


РАСКРЫТИЕ ТАЙНЫ

От удара о землю свет будто померк в глазах Юсси. Придавленный сверху тушей убитой разрывом ядра лошади, он едва вздохнуть мог.

Эверт Хорн, как водоворотом, увлекаемый отступающими наёмниками, ещё пару раз оглянулся с надеждой. Но, не приметив нигде отважного великана-полковника, счёл того павшим.

Теснимые наседавшими на правый фланг запорожскими казаками и гусарскими хоругвями князя Януша Порыцкого, шведы Де ла Гарди также под сень обширного леса к западу от лежащей в болотистой низинке деревни отходить начали.
Бой постепенно к северо-западу от того места, где упал Юхан, смещался. Вскоре гром пушек, мушкетные выстрелы, ржание лошадей, крики, стоны и скрежет клинков до него издалека как будто доноситься стали.

Стихла на время битва. Лишь пушки размеренно палить продолжали, будто бы напоминая врагу: жди-пожди, ещё не окончено дело!

Жолкевский хоругвям своим приказ перестроиться отдал. В ожидании возвращения отправившихся в погоню за отступающими московитами Фирлея и Васичинского повелел он капелланам полевую мессу устроить и коленопреклоненно «Te Deum laudamus» хором пропеть всем войском.

Сложив молитвенно руки, он и сам, взор в затянутое дымной кисеёй небо обратив, запел вдохновенно.

Величественно и грозно ввысь напев древнего христианского гимна стремился:

Te Deum laudamus:
te Dominum confitemur.
Te aeternum Patrem
omnis terra veneratur.
Tibi omnes angeli,
tibi caeli et universae potestates,
tibi Cherubim et Seraphim
incessabili voce proclamant:

Sanctus, Sanctus, Sanctus, Dominus
Deus Sabaoth.
Pleni sunt caeli et terra
maiestatis gloriae tuae!

Вслушиваясь в доносящееся издали до ушей их заунывное пение, хмурились шведы. Им-то совсем не до песен и гимнов сейчас было.

Тяжкое бремя поражения грузом неподъёмным легло на плечи! Невыносимо гордым и юным сердцам Де ла Гарди и Эверта Хорна с ним даже на миг примириться…

Под сенью леса перестроившись наскоро, выбитые с луговины, снова изготовились вернуть утраченные рубежи мушкетёры с пикинёрами Рейнгольда фон Таубе. С ними — и всадники Эверта Хорна, холки взмыленных лошадей оглаживая и что-то шепча им на ухо, замерли в сёдлах в ожидании сигнала к атаке. Поля битвы воины Де ла Гарди всё ещё врагу уступать не намерены!

Бессчётные сонмы мух и слепней, привлечённые свежим запахом крови, в наступившей до поры тишине воздух наполнили жужжанием злобным над луговиной, неимоверные страдания лошадям, мечущимся без седоков, и раненым воинам причиняя. Жалобное ржание и громкие стоны оглашают округу…

— Ну вот мы и встретились снова, херр Йохан, — раздался насмешливый голос над головой Крэилла.

Обездвиженный, придавленный трупом упавшей лошади, ничего не мог он поделать, чтобы предотвратить, казалось бы, неизбежное. Положение поистине безвыходным представлялось. Нельзя, однако, сказать было, чтобы это хоть как-то испугало старого воина! Ведь он давно уж готов был любой приговор судьбы встретить достойно и с сердцем смиренным, душой с Создателем примирившись.

Любопытство, однако, верх взяло, и Юсси попытался разглядеть лицо говорившего. Голос ему знакомым весьма показался. Принадлежал он одному из литовских тех шляхтичей, с которыми до этого Эверт Хорн дрался. Вокруг знатного товажища, спешившись и наставив на Юхана острия копий, стояли полукругом слуги его пахолики.

— Без сомнения, смерть от моей руки твоего сопляка-генерала была бы весьма предпочтительнее для короля Сигизмунда и всего шляхетского воинства. Но, видно, удача сегодня благоволит не только полякам и гетману Жолкевскому нашему, но и мне лично также. Ведь голова твоя — пропуск мой назад в Швецию и возвращение имени и владения моего — Корсхольма, Мустасаари, как и всего достояния, много лет назад у меня в Остроботнии отнятого несправедливо по вине твоих дубиноносцев треклятых!

Глаза Юхана так и расширились от изумления:

— Ты?! Ээрик Олавинпойка! Саатана! Ерык Олавски, будь трижды ты проклят! Пахус вьекёон, дьявол тебя побери…

— Мы оба с тобой давно прокляты, Крэилл! Да, тот самый я Эрик Олссон, заклятый и старый враг твой. Лаглясар Класа Флеминга, да упокоит Господь его душу… Собственной персоной!

Старый швед присел на конскую тушу, стаскивая с головы шапку-магерку с пером цапли и кольчужную мисюрку-наплечницу под нею.

— Так, значит, снова тебе удалось улизнуть и ответа избежать за свою измену… — усмехнулся Крэилл с горечью, пытаясь высвободить руку из-под конской шеи. — Что же, обменяли тебя, выходит, на Каарле Юлленхельма?

— Ни о каком обмене на этого бастарда Карла Сёдерманландского речи не шло даже... Здесь очутился я совсем по иной причине! Время же никого не щадит из нас, и ты сам далеко уж не молод! Но о какой ты измене толкуешь, не пойму я? Ведь я законному королю шведскому Сигизмунду и наместнику его Класу Флемингу исправно служил всегда верой и правдой, правой рукой последнего будучи. Изменники и подлые бунтовщики — это ты с дружками твоими дубинщиками и Каарле-херттуа вашим, узурпатором... А может, мне следует тебя «принсси Йохан» или «Ваше высочество» называть? Ведь узурпатору Карлу ты родным братом приходишься. — Олссон саркастически расхохотался.

— Откуда уже известно тебе об этом, гнусная твоя душонка?

— Оскорбления твои сегодня оставляют меня равнодушным. Но перед тем как отправишься ты в пекло прямиком в один котёл с Яакко Илккой и прочими приятелями твоими, хочу, чтобы знал ты, что братцем твоим, королём Карлом, в обмен на полное прощение моё я тебя и был убить послан! Однако, клянусь святым Олафом, ты не умрёшь сегодня! Как ни хотелось бы мне тебя самому прикончить... Ибо живым на расправу твоему разлюбезному сюзерену тебя доставить куда приятнее будет, и доказательство лояльности моей в обмен на полное прощение моё предоставив. Впрочем, возможно, что головы одной твоей вполне достаточно будет. А чтоб она раньше времени в дорожной суме не протухла, я её покуда у тебя на плечах оставлю! Сам ты её и потащишь. Живым весом, будто свинью на продажу. — Безудержный смех так и разбирал Эрика Олссона.

— Se on vale! Опять ложь! Lopeta valehtelu! Его величеству королю хорошо известно, что угрозы престолу я собой никакой не являю. Ведь я лишь бастард общего отца нашего, короля Густава, и никаких притязаний на трон Швеции предъявить, если бы и хотел даже, то не мог бы. И без того мой брат Каарле милостями своими одарил меня щедро, фрельса пожизненно удостоив. Но что-то слишком ты многословен, Олссон! Или мне тебя «паном Олавским» стоит также называть, быть может? Ведь ты Сигизмунду с потрохами продался! Ничто иное как твой страх говорит в тебе потаённый. Даже обездвиженного меня ты боишься! Трусливая собака!

— Утешай себя и дальше, сколь хочешь, но сам гофканцлер Нильс Кеснекоферус поручил мне от имени короля это сделать.

— Да ты, видно, и впрямь круглый болван, Олавинпойка, ничуть не лучше покойного дурака Мортена Классона, если развратнику Кеснекоферусу поверил, которого мы с Кристиером Сомме в борделе со шлюхой Сарой Симонсдоттер в плотском грехе уличили. Отчего он и мстит мне, чтобы королю и епископу через меня о блуде его не стало известно. Вдобавок рискованное предприятие тебе поручил мерзавец этот гофканцлер! Тебя ведь и самого ненароком убить могли в битве. Да при иных обстоятельствах и я бы запросто укокошил.

— О, тут как раз ты ошибаешься! Уж я-то не столь доверчив, как Мортен Классон, бедняга, которому не раз ты подлые ловушки свои устраивал. Подтверждения фактов этих тут же потребовал от гофканцлера. И их мне он предоставил немедля! Письмо же гофканцлера за подписью его и королевской печатью, где речь о твоей коварной измене и заговоре против Величества идёт, с доверенным человеком моим Якобу Де ла Гарди ещё в лагере у Маслова болота было доставлено… Прочтя документ этот, он, без сомнения, тебя немедля арестовать и казнить приказал бы. Но, видно, пока так и возит у седла в суме перемётной, значения должного не придавая. Когда же прочтёт, если жив останется нынче и сам в плен не угодит, ни тебе, ни выродку твоему несдобровать будет!

— Славы посмертной теперь ты никакой не дождёшься. Все тебя как изменника и подлого заговорщика помнить лишь будут.

— Грязный негодяй! О каких ты говоришь доказательствах, гофканцлером тебе предоставленных? Ведь я и сам о том лишь со слов умирающей старой женщины, матери моей, знал только!

Покрутив головой и вытерев со лба капли пота, Олссон криво усмехнулся.

— Так ты ведь, как этому проныре гофканцлеру удалось вызнать, и не бастард вовсе, Крэилл. Но тем угрозу несомненно ещё большую для власти Карла собой являешь.

— Да что ты такое, старый хрыч, paskiainen vanha, несёшь, Саатана? Какую ещё угрозу?

— Такую, что ты самый что ни на есть законный сын короля Швеции и супруги его последней — королевы Катарины Густавсдоттер Стенбок! Стало быть, не саволайнен и не бонд даже вовсе. А как есть, принц крови и наследник престола конунгов шведских! Эбба Стенбок, супруга покойного Класа Флеминга, стало быть, тётка твоя родная, а его милость марски — дядей тебе приходился. Будь же ты поумнее хоть каплю, можно было бы нам с тобою к взаимовыгодному соглашению прийти и оппозицию Карлу IX такую устроить, что и самому Сигизмунду не снилась. Да ведь ты тупой, как колода… Tung blocksand! Да вдобавок йенстридиг сом эн гальт — упрям, словно боров.

Невзирая на положение своё и боль во всём теле, настала очередь Юхана рассмеяться в лицо своему пленителю.

— Что за вздор, Олссон? Эля лаусу лантаа!* Как можно в такую нелепицу поверить кому-то. Ведь всем известно доподлинно, что детей у королевы никогда своих не было! Только о сыновьях и дочерях от прежних браков супруга своего Кустаа со всей материнской лаской заботилась добрая эта женщина. Брось уже эту болтовню свою бабскую, убей меня поскорее, мерзавец, и покончим с этим... Не желаю я гнусные враки извращенца Кеснекоферуса перед смертью ещё от тебя выслушивать.

________________________________________
*Досл.: «Не изрыгай навоз!» — в значении «хватит нести дерьмо», т.е. врать (старофинск. воен. жарг.)


— Ну, нет, Крэилл! Сомнений в происхождении твоём никаких быть не может. Но тем приятнее для меня будет само имя твоё и сделанное тобою в прах обратить ныне. Ибо записи королевского секретаря Якоба Теитта, гофканцлером найденные, своими глазами я видел. О беременности королевы Катарины слухов тогда впрямь немало ходило — да и все признаки налицо имелись... Однако король жёнушку молодую на старости лет, будто бы лось из Емтланда в пору гона, ревновать принялся дико. И бедняжку в супружеской неверности подозревать начал. Якобы никак та своего первого женишка — Густава Тре Росоре, «Три Розы» прозванного, не могла из головы выбросить... Всё-то королю мерещилось, что та во сне по ночам не его призывала по имени на ложе супружеском, а возлюбленного своего из далёкой девичьей юности.

Оттого-то, по приказанию Густава, когда признаки беременности у королевы проявляться начали и пересуды при дворе пошли разные, отправил он её в Финланд — в сопровождении секретаря своего Якоба Теитта. Дабы дитя, которое король своим признавать отказывался, подальше от чужих глаз на свет произвести тайно, да в приюте Святой Катарины в Выборге и оставить. Сам Якоб Теитт по поручению короля в поездке той рапорт с описанием сухопутных дорог Финланда и Карьяланланда готовил, который в тот же 1556 год королю представил. О миссии его потому вопросов при дворе ни у кого не возникло.

Однако на пути к Выборгу выпало ему в роли повитухи побыть также, когда в той самой деревне, где прежде его милость король Густав задерживался сам проездом, крепости на востоке с инспекцией объезжая, вздумалось королеве в обычной сауне разродиться. В тот же день дочери мельника рожать довелось на снопах в риге — с сауной той по соседству. Только плод-то её мёртвым родился, ибо прежде срока она его выкинула! В семьях бедняков такое часто бывает, известное дело. Господь сам не даёт нищету плодить бондам.

Вместо умершего же младенца юной крестьянке несчастной, в горе своём безутешной, Якоб Теитт новорождённого сына королевы Катарины отдал, как щедрую милость от Господа нашего, мольбам матери внявшего. Королеве же сообщил, что младенец её не выжил. Ребёнок тот и был ты! Жаль, что не тот, кто помер…

Поплакав, Её Величество мельникову дочку каким-никаким приданым облагодетельствовала, а с ним вместе и тот перстенёк серебряный с вензелем мужа своего, короля Густава, что ты от матери получил в наследство и чёртову братцу своему Карлу явил на приёме в Нючёпинге!

— Но что-то воистину мы заболтались с тобою посреди битвы… Велю-ка пахоликам своим я вытащить тебя из-под коняги твоей издохшей и скрутить ремнями покрепче. В стан Сигизмунда под Смолэск поедешь покуда! Уже и «Te Deum» в лагере польском, вон, петь закончили. Вот-вот снова битва начнётся. Надо нам ноги отсюда уносить поскорее.


ПРОЩАНИЕ

Едва Олссон успел заскучавшим было совсем уж слугам перчаткой махнуть, как гром залпа доброй дюжины кавалерийских колесцовых аркебуз за спинами поляков из-за пригорка раздался. Лошади их, без присмотра оставленные, шарахнулись испуганно и, с места в карьер сорвавшись, в разные стороны прочь теперь уносились. Вскочить, однако, некому на них больше было! Ибо, подобно снопам, поляки все, как подкошенные, на залитое кровью и утренними лучами солнца поле рухнули тут же замертво.

Упав на колени, в недоумении взирал на обагрённую кровью ладонь свою и растекающееся перед ним на вытоптанной копытами земле багровое пятно бывший лаглясар Класа Флеминга из Мустасаари — Ээрик Олавинпойка…

Налетевший подобно смерчу всадник с возгласом «Хакка пяалле!» наотмашь ударил по незащищённой старческой шее своим риттаршвертом, начисто снеся голову.

Подпрыгнув, та перелетела через распростёртого под трупом лошади Крэилла и, скатившись со взгорка, уставилась в лазурное небо полным изумления взором.

На скаку спрыгнувший с коня Антти опрометью кинулся к Юхану.

— Отец!

— Антти, ты! Jumalauta… Где Яакко Пунтусинпойка? Где Эверт Хорн?

— После, отец… Сперва тебя вытащить надо.

Спешившиеся разведчики липусто помогли освободить прежнего пяалликкё своего от его страшного бремени, не без труда вытянув из-под туши конской. Попытавшись, однако, подняться, Юхан схватился вдруг за правую ногу и, застонав глухо сквозь сжатые зубы, повалился на землю обратно.

Из-под стянутого сапога открылось им ужасающее зрелище. Нога была сломана — и острая голая кость торчала теперь наружу из обильно сочащейся кровью голени. Вдобавок к этому кровоточащая рваная рана, незамеченная им прежде, зияла в боку полковника.

— Антти, уходить надо скорее отсюда и отца твоего забирать с собою! — воскликнул Ниило Хайкарайнен. — Смотри, новая туча с юго-востока уже надвигается!

Действительно, за поросшим лесом холмом маячили невдалеке уже всадники с перьями за их спинами, ощетинившись пиками. Будто огромный ёж клубком по полю катился. Собравшись с силами и дождавшись возвращения сотен Фирлея и Васичинского, гетман Жолкевский приказал снова отбить возвращённые мушкетёрами Таубе позиции.

— Поднимите его и на спину коня моего взвалите! — приказал Антти, закрывая рану отца лоскутом, оторванным от рубахи.

— Нет! — тяжело дыша, Юхан жестом руки остановил товарищей, пытавшихся ухватить его подмышками. — Со мною вместе не уйти тебе будет, Антти. Слишком тяжела для одного коня ноша. Скачите!

— Куда же нам направляться? Поле не пересечь теперь к западу, между нами и лагерем Лайска Яакко поляки уже всё заняли. Не за веняйстен же удирать следом!

— К Лайска Яакко вам как раз и не нужно… Убитый тобой, сын, мерзавец не кто ведь иной был, как Ээрик Олавинпойка, враг наш давний со времён Войны Дубин, Нуийясоты. Перед смертью своей успел он признаться, что в глазах Лайска Яакко изменником меня выставил, в заговоре против короля обвинив ложно… Подмётное письмо за подписью гофканцлера Нильса Кеснекоферуса ему переправил. Ни мне, ни тебе полевого суда не миновать и казни! Горяч и скор на расправу стал наш Яакко Пунтусинпойка. После смерти друга своего Скопина ожесточилось сердце суур-пяалликкёне, в каждом готов предателя видеть.

— Но я не брошу тебя умирать, отец, здесь! Да и куда же ещё податься нам в этих землях?! Неужто же Лайска Яакко какому-то доносу на тебя поверит и не разберётся во всём досконально? Ведь и клеветник главный Олссон мёртв сам!

— Слишком велик риск, Антти! После случая с Кристиером Сомме, за который король самого Де ла Гарди отчитал, как мальчишку, и предательства британцев при малейшем подозрении на измену командующий наш сам не свой делается. Капитана Ринкхольма без сомнений своею рукой обезглавил, французского же шпиона и вовсе велел посадить на кол.

— Мы тоже не оставим тебя, дядя Юхо! — хором воскликнули другие разведчики.

— Это последний приказ мой вам, парни! Сразу за Кссатью-рекою на юг скачите. Не медлите больше. В то место хотя бы от Калукки к северу, что Алискиным погостом вы называли на Синисет-речке. За меня не волнуйся, Антти. И не из таких передряг выпутываться доводилось! Помнишь, как мальчишкой тебя из Трубной башни в Кореле вызволил, под шубой своей на закорках вынеся? Прикинусь мёртвым, ведь с моими ранами труда не составит это. А как стемнеет, начну ползти себе потихоньку... Бог даст, выберусь и сам доберусь до Алиски нашей новой!

…Всё ближе и ближе слышится топот коней польских. Уже и блики солнечные на остриях пик различимы. Всё слышнее команды и боевой клич грозный: «Хей, хей, далей! Зложче копье! Марра!»

— Скачите! — махнул рукой Антти, обернувшись. — А я подле отца своего останусь. Прости, но хоть ты и полковник-эверсти, но людьми этими я теперь, как ротмистр Андерс Йонссон, командую…

— Напрасная жертва, Антти! Тогда нам только погибнуть останется… Коль не в силах приказать я, то прошу мне довериться, сын мой, просто. И в руки Господа жизнь мою вверить всецело. Обними меня лишь напоследок покрепче… Прими исповедь мою, ибо грех на мне есть великий.

— Никто не без греха, как только Отец наш Небесный! — обняв Юхана, Антти не скрывал струящихся по щекам слёз. Тёрли рукавами глаза и другие. Толстяк Ходари Пеконпойка и вовсе разрыдался в голос, в сердцах и шлем свой швырнув на землю.

— Нет-нет, грешен я, грешен… Ведь долгие годы со слов бабушки твоей считал я, что грех зачатия моего от короля шведского лежит на ней! За душу её молился.

— Но разве не так это?

— Чиста и невинна была она перед мужем своим Тахво Кархуненом из Метсякюля, как чиста и перед Господом нашим!

Юсси замолчал на мгновение от боли, его пронзившей, руку сына в ладони своей сжимая и веки зажмурив. Но запёкшиеся губы разжав, заговорил снова. В нескольких словах поведал он услышанную им самим только что от Эрика Олссона историю своего рождения.

— Да можно ли речам такого лукавого мерзавца, как этот Ерык Олавски, верить! — Антти с сомнением головой покрутил.

— К чему же ему придумывать что-то да меня ещё и наследником законным престола называть шведского?

— Кто его знает, зачем… У интриганов таких вечно подлые мыслишки в головах роятся! Выходит, и не король вовсе перстенёк серебряный с вензелем бабушке отдал, а несчастная королева Кайса, сама не ведая, что ты-то и есть плоть от плоти и кровь от крови её. Но помнишь ли наверняка ты, что бабушка тогда рассказала тебе, перед тем как душу отдать в руки Господа?

— Та, что растила меня как сына, только-то тогда и сказать успела: «Возьми, Юсси, кольцо это, настоящему отцу твоему принадлежавшее, что в краях наших проездом в Вийпури останавливался, когда муж мой Тахво с другими мужчинами мясо и шкуры продавать возил в Порвоо и Хелсинки — Кустаа-кунингасу, королю шведскому. Много лет хранила я в сердце своём тайну эту! Настало время узнать тебе правду об отце и матери твоих…» Да с теми словами и дух испустила. Подумал я сперва было, что бредит она перед смертью. А после и вовсе махнул рукою. Что с того проку мне было, что бастард я короля Кустаа?

— Стало быть, мы, отец, шведы с тобою, да ещё, почитай, и короли шведские, а я и в самом деле Андерсом Йоханссоном зваться должен?! — Антти, усмехнувшись, головой покуртил только. — Herra Jumala!

Юсси через силу улыбнулся сыну:

— Твоя-то мать и возлюбленная моя Хелла — саволайненка из Руоколахти была чистокровная! Но чу, сын! Совсем уже близко поляки. Земля дрожит под копытами! Пора вам… Прости меня, сын, и грех отпусти мой невольный. Ещё помни, что братец твой меньший, Офонка, Ванасси-Охво, от второй моей жены — карьялайненки Марфы, на попечение мной дяде твоему Хейкки в Раасули отдан… Коль даст Бог, сыщи их!
По обычаю войны в последний миг воина-сотамиеса любой собрат его во Христе и товарищ по оружию может исповедь с покаянием принять у него и именем Господа нашего грехи отпустить.

— Мне тебя не за что прощать, отец. Грехи же твои пусть Господь простит тебе, а я отпускаю их ныне. Братца же разыщу, коль живым сам останусь.

— Herra Jeesus Kristus, Jumalan Poika, ole minulle syntisille armollinen… Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, милостив буди мне грешному!

— Амен! — эхом отозвался Антти, осеняя чело отца крестным знамением и сам не забыв перекреститься. — Но должен и я ведь, отец, открыться в сей час пред тобою и прощения у тебя просить.

— Какую же тайну не ведаю я ещё о тебе, сын мой?

— В день прощания нашего с Аньюткой, перед тем как в поход с Эвертом Хорном отправиться, обвенчались мы с нею в церкви Зачатия Юханнуса Баптиста — Иоанна Предтечи, что в Москве на Ленивом Торжке у Больших конюшен, но от отца её втайне. В ту же ночь, как думаю я, понесла она от меня. Прости, что не сказал тебе сразу, как из Москвы вернулся, и благословения твоего не дождался отеческого. Ведь ты и сам со мною в сваты к Булгаковым собирался, помнится, ехать. Но ждать дольше уж никак не могли мы с нею. Отец ведь её и отказать мог, по правде. Что ему до бастардов королей шведских, когда одно злато да серебро на уме купеческом! Потому не невеста теперь уж мне Аньютка, а жена законная моя перед Господом! Перстень серебряный твой с вензелем королевским, что ты мне отдал, в знак обручения нашего хотел я на палец надеть ей, да он слишком велик оказался.

— Благословение с тобою моё и так всегда, Антти. Но тем паче же не могу я позволить тебе подле меня ныне на этом поле остаться и волю Господню принять смиренно, чтобы жену молодую твою вдовою оставить! Долг твой — живым к ней вернуться и Крэиллов род наш продолжить. Мчитесь, быстрее ветра мчитесь! Jumala, armahda... Помилуй, Боже…

— Херра, армахда мейта! Господи, помилуй нас! — ответом Крэиллу голоса карьяльских всадников были.

Направив коней не на северо-запад к лесу, однако, куда шведы Де ла Гарди отходили, а к выгнутой к востоку речной излучине, в последний раз оглянулись они, надеясь, быть может, увидеть, как махнёт им рукой на прощание командир-пяалликкё их — отец Антти.

Но с юго-востока накатывала уже, преодолев линию поваленного в первых атаках частокола и кобылин-рогаток, конная лава крылатых гусар польских, что вскоре скрыла от глаз разведчиков и то место, где Юхан Крэилл остался лежать подле убитой лошади и обезглавленного рукой Антти старого врага своего — бывшего лаглясара Класа Флеминга, Эрика Олссона.


Продолжение следует.