Дисциплина по-бегемотски

Барранкабермеха. Час дня. Жара — плюс тридцать пять, и даже мухи не жужжат, а только вяло переступают лапками, будто боятся расплескать остатки сил. Воздух дрожал над асфальтом, как мираж над проваленной сценой, а тени домов жались к стенам, стараясь не попадаться солнцу на глаза.

Бегемот по кличке Чучо, сын того самого бегемота, которого когда;то привёз из Африки сам Пабло Эскобар, неторопливо вышел из болота. Он был стар, солиден и крайне недоволен всем происходящим — но не просто так, а с чувством собственного достоинства, как человек, который слишком долго терпел чужие глупости и наконец понял: пора устанавливать границы.

— Опять журналисты, — прогудел он, глядя, как двое парней с телефонами прячутся за углом. — Ну снимайте, снимайте. Только не ждите от меня позирования. Я не фотомодель, я — природная стихия с характером.

Чучо тяжело ступил на асфальт. Под его ногами затрещала плитка — не просто треснула, а издала короткий, обиженный звук, словно хотела сказать: «Ну зачем?» Он прошёл мимо школы, где за решёткой застыли дети с разинутыми ртами. Одна училка, женщина с усами и пластмассовыми серьгами, перекрестилась и зашептала молитву так быстро, будто пыталась успеть до того, как бегемот повернёт голову.

— Мамаша, — сказал Чучо, притормаживая у ворот, — я не Иисус Христос. И не святой покровитель опоздавших. Я просто хочу перекусить. Не шумите.

Он двинулся дальше по улице, разглядывая колониальную архитектуру и размышляя о том, как всё утомительно. Хозяин умер. Животные разбрелись. Экосистема, честно говоря, висела на волоске — но Чучо знал: иногда лучший способ спасти экосистему — это показать, кто тут главный.

— Я — стабилизирующий фактор, — самодовольно пробормотал он, входя в кондитерскую лавку под названием «Дон Хосе». — С элементами дисциплины.

Продавец, тощий мужик с лицом, напоминающим выцветшую газету, уронил поднос с пирожными. Они приземлились с тихим, почти стыдливым стуком, как будто сами понимали, что сейчас не время для десерта.

— Сеньор бегемот! Прошу вас, не причиняйте мне вреда!

— Слушай, ты, — Чучо наклонил морду и приблизился к прилавку, — если бы я хотел тебя съесть, ты бы уже был в моём желудке. Но я не люблю фастфуд. Я пришёл за бананами. И кофе. Только без сахара. Я и так тяжёлый — мне дисциплина нужна, а не углеводы.

Хосе трясущимися руками нарезал бананов и подал чашку кофе. Чучо слопал всё за два глотка, чихнул так, что задрожали витрины, и вышел обратно на солнце.

— Бананы хорошие, — прокомментировал он пустой улице, — а вот кофе — как разочарование после обещания. Как и этот город.

Он пошёл к парку, где ещё вчера полно было собак и голубей. Теперь — никого. Только пыль танцевала на ветру, как плохой хор в пустом зале. Он улёгся посреди фонтана, который не работал уже десять лет, и вздохнул всей своей трёхтонной грудью — так глубоко, что даже воздух вокруг будто понял: сейчас не стоит шутить.

— Пабло, ну право же, — сказал он куда;то в небо, — привёз меня в эту глушь, ушёл, а я теперь хожу по улицам, пугаю народ, а ты не отвечаешь. Это просто несправедливо, Пабло. Несправедливо! Но знаешь что? Я не просто страдаю. Я страдаю с принципами.

Из;за угла выскочил департамент окружающей среды в составе двоих индейцев с сетью и одного толстяка с транквилизатором. Толстяк выглядел так, будто сам не верил, что это сработает, но надеялся на чудо.

— Сеньор бегемот! — заорал толстяк. — Вы должны вернуться в болото! Это не обсуждается!

— Обсуждается, — спокойно ответил Чучо, не открывая глаз. — Всё обсуждается. Просто не с вами. Я пойду, когда сам решу. А сейчас — уходите. Я в подавленном настроении. И в режиме самодисциплины.

Индейцы переглянулись. Один из них попытался набросить сеть. Чучо, не вставая, лениво махнул головой — сеть улетела на крышу магазина, где повисла, как флаг капитуляции.

— В следующий раз я вас не просто прогоню, — предупредил он. — Я устрою вам мастер;класс по личной ответственности. С элементами мотивации. Без сахара.

Департамент ретировался так быстро, что даже пыль не успела заметить их ухода.

Чучо постоял ещё минут десять, посмотрел на закат, который начинал окрашивать небо в цвет спелых апельсинов, и медленно побрёл обратно к болоту. У входа в переулок его окликнул пацан с самодельной удочкой.

— Дядя бегемот, а правда, что ты говоришь?

Чучо остановился. Посмотрел на пацана долгим, тяжёлым взглядом — взглядом того, кто знает цену словам и не разбрасывается ими.

— Правда, сынок. Всё, что я говорю, — правда. Только никто не слушает. Ни эти с телефонами, ни эти с транквилизаторами. Только ты слушаешь. Помни об этом, когда вырастешь: слушать — это тоже дисциплина. И сила.

Чучо скрылся в болоте, оставив на память о себе только огромные следы, звук разрываемой тишины и запах мокрой шерсти и кофе — как будто сама природа решила добавить к этой истории немного горечи и мудрости.

Пацан посмотрел на следы, потом на опустевший переулок, и тихо сказал:

— Святая Мария, это был самый нормальный бегемот в моей жизни. Самый… структурированный.