Лунный глаз Невидимки

#страшилка
(Высокий уровень 18+)

Замок Аркхема, вросший базальтовыми клыками в черную скалу над Северным морем, не значился ни на одной карте. Для внешнего мира он был лишь старым пятном плесени на пергаменте истории. Внутри же, под свинцовыми сводами катакомб, рыжий аристократ, интересующийся наукой, Амадей Аркхем — для немногих посвященных - пациент Герберт Уэст — ткал свою извращенную теологию вечности. 
Его мотивом была не гордыня, а пугающая, математическая справедливость. Хорошие люди должны были вечно наслаждаться счастьем, не расставаясь с ним по прихоти гниющей плоти. Плохие же — лишались права умереть и сбежать от суда. Их муки за страдания невинных должны были стать бесконечными. В вольерах его подземной клиники гнили самые мерзкие души Европы: детоубийцы, пожиратели людей, отравители стариков. Но самым ценным экспонатом был Мартин Хокинс.
Мартин сидел в камере-одиночке, прикованный цепями из холодной стали. Его зрачки имели вертикальный разрез, как у крупной кошки, а кожа хранила остаточный запах псины. Он довёл до смерти от страха и сумасшествия 13 человек, используя трупы кошек. Идею остальных четырех смертей Амадей подслушал сквозь вентиляцию. Каждое полнолуние Мартин ловил бродячих кошек, выкалывал им глаза ритуальным шилом и съедал их сердца. Восемь жизней хищника якобы переходили к нему, даруя кошачью живучесть. 
Амадей презирал эту дикую алхимию, пока не заметил трещины в собственном панцире. Медсестра Амидала, ухаживавшая за пациентами с ангельской покорностью, начала меняться. Ее пальцы слишком долго задерживались на предплечье Мартина во время смены повязок. Она прониклась его идеей примитивного бессмертия, впитав не только слова маньяка, но и темные эманации его безумия. Однажды ночью, спустившись в крипту раньше обычного, Амадей увидел их поистину кошачье слияние среди колб с формальдегидом. Вывернутая наизнанку любовь превратила ее в сообщницу зверя.
Отчаяние выжгло последние остатки врачебной этики Аркхема. Он объявил себя пациентом - Уэстом, Амидалу - невменяемой. Когда она закричала, пытаясь вырваться из смирительной рубашки, Амадей подошел к ней с длинной серебряной иглой. Он выколол ей глаза тем самым ритуальным шилом, которое конфисковал у Мартина. Слезы смешались с кровью, оросив белоснежный воротник ее формы, напоминавшей старинное облачение монашки. Из глазных яблок своей возлюбленной, добавив туда вытяжку из спинного мозга "кошачьего сумасшедшего", он сварил густую, пульсирующую зеленым светом Субстанцию.
Первому уколу подвергся Мартин. Игла вошла в яремную вену, и зеленое пламя побежало по его венам. Тело Хокинса выгнулось дугой, ломая стальные наручники. Кожа натянулась, обнажая почерневшие ребра. Воскреснув, он перестал быть человеком. Безумный зверь сорвал с себя кожу вместе с тюремной робой. Его первым инстинктом было не убийство, а спаривание — первобытная жажда покрыть любое живое существо, встретившееся на пути, а затем сожрать его, чтобы утвердить свое доминирование.
Амидала, слепая, ведомая лишь обострившимся слухом, услышала влажный хруст костей и утробный рык. Чудовище метнулось на запах ее страха. Девушка рухнула на колени прямо в ледяную воду дренажного желоба.
— Сделай что угодно! — взвыла она, протягивая руки в пустоту перед собой. — Только не оставляй меня с этим наедине, Амадей!
Герберт смотрел на них со смотровой галереи. Его разум, всегда бывший холодным скальпелем, начал плавиться. Чтобы спасти ее от участи хуже смерти, он должен был убить ее сам. Спустившись вниз, он оглушил ревущего маньяка тяжелой серебряной жаровней. Бывшая медсестра билась в конвульсиях, глотая соленую воду. Желая подарить ей покой, Амадей нашел чистую дозу зеленого реагента и вонзил шприц ей в шею. Это была ошибка, рожденная безумием. Справедливость требовала жизни, а он подарил ей иную форму существования.
Она дернулась и затихла. Амадей уложил холодное тело на стальной стол. Дни лунного цикла сменяли друг друга. На третью ночь ученый взял анатомический нож. Разрезав плоть Амидалы от ключицы до низа животика, он не нашел ничего. Ни крови, ни органов. Под кожей переливалась лишь мутная, студенистая пустота. Он вскрыл череп — мозг превратился в серый пепел. Но грудь девушки медленно поднималась. Она жила. 
Пытаясь понять природу чуда, Аркхем неделями изучал психику уже снова посаженного на цепь Мартина. И лишь когда ликантроп впал в очередную ярость и попытался перегрызть себе вены, Амадей понял. Он вколол Мартину вторую порцию сыворотки. Зверь обмяк. Нож вошел ему в глазницу, вспорол живот, отрезал палец — Хокинс даже не моргнул. Боль стала для него абстракцией, которую его обновленное тело просто отказывалось принимать. Он стал интертным ко всему: к увечьям, к голоду, к разложению. Вечность обернулась для него саркофагом из собственной нечувствительности.
С каждым лунным днем, когда календарь отсчитывал дату очередного убийства, совершенного Хокинсом при жизни, Амидала становилась прозрачнее. Сначала исчезли ее внутренние органы. Затем поблекла кровь. Вскоре Амадей мог видеть через ее силуэт ржавые прутья клетки. Она больше не нуждалась в пище, но он по привычке ставил поднос с теплой едой в пустоту посреди камеры, разговаривая с воздухом голосом, полным истерической нежности. Он вспоминал складки ее монашеского одеяния и слышал в голове ее голос, отвечающий ему из ниоткуда. Она стала Невидимкой. Никто не видел ее, чтобы убить. Никто не знал ее истинного лица, а значит, память могла вечно представлять ее юной. Цель Амадея — заставить преступницу страдать вечно — провалилась. Он создал идеальное убежище, призрак абсолютной безнаказанности.
В день восьмого полнолуния клетка Мартина опустела. Зверь просто рассыпался в пыль, так и не почувствовав прихода смерти. А Амадей остался один на один с невидимым ужасом. Страх потерять рассудок окончательно толкнул его на последний шаг. Если он станет частью того же проклятия, если примет ту же боль или ту же пустоту, он сможет ее почувствовать. Понять ее.
Запершись в личной лаборатории, сбросив сюртук аристократа, он закатал рукав. На его бледной коже проступили веснушки, сливающиеся в сплошные пигментные пятна. Он ввел себе остаток зеленой Субстанции. Ожидал трансформации в бестелесный дух или обретения каменной неуязвимости маньяка.
Трансформация началась с позвоночника. Резкая, выворачивающая суставы боль ударила в копчик. Амадей упал на пол, царапая доски. Его ногти пожелтели, заострились и втянулись в подушечки пальцев. Слух разделился на десятки потоков: он слышал биение сердца крысы в стене за три пролета, шелест чешуи змеи в подвале. Сквозь горло вырвался звук, который никак не мог принадлежать человеку — высокий, вибрирующий мяв.
Он подбежал к зеркалу в медной раме. Оттуда на него смотрела искаженная рыжая маска. Челюсть вытянулась вперед, уши съехали на макушку, пробиваясь сквозь седые пряди острыми хрящами. Зрачки сузились в вертикальные щели. Он приобрел кошачьи повадки, гибкость и инстинкты, но вместо мудрости получил лишь животные рефлексы. Личность Амадея Аркхема, психиатра Герберта Уэста, растворялась в мурлыканье и желании тереться щекой о холодный камень.
Замок Аркхема стал проклятым, забытым местом. По гулким коридорам теперь бродит огромный рыжий кот с человеческими глазами, страдающий старческой деменцией. Он забывает слова человеческой речи, мяукает на тени и прячется от грозы под сгнившими балками. Иногда, в особенно тихие ночи, слуги руин — пауки и сквозняки — видят, как этот кот приносит к пустой тарелке на полу дохлую мышь, кладет ее осторожно, словно величайшую драгоценность, садится рядом и начинает умывать невидимую собеседницу. Он лижет воздух там, где должна быть голова, трется о несуществующие колени и тихо, жалобно плачет, потому что Богиня, ставшая чистым отсутствием, никогда не принимает его подношений. Справедливость нашла свой финал: создатель застрял в теле животного, навеки запертый в тюрьме, которая сама стала его сознанием, охраняемый лишь невидимой любовью, которой нет.