Король в желтом. Улица Первого Снаряда

Роберт Уильям Чемберс


КОРОЛЬ В ЖЁЛТОМ


Предисловие переводчика к новелле «Улица Первого Снаряда»

Часть 1. Апокалипсис Латинского квартала и трибунал Осады

Восьмая, центральная новелла «Короля в жёлтом» выводит наше издание на пик исторического и психологического реализма. Чемберс совершает здесь уникальный маневр: он сталкивает хрупкий, интимный мир богемных мансард Латинского квартала с материальным адом Франко-прусской войны и Осады Парижа в январе 1871 года. Но военный ландшафт с его замерзающей Сеной, непрерывным рокотом пушек Мон-Валерьена и гаврошами, промышляющими охотой на крыс в коллекторах, — это не просто декорация. Это масштабный чистилищный трибунал для душ главных героев.

Главным мотивом повести становится тотальный взлом безопасного обывательского микрокосма. Американские художники — Джек Трент, Вест, Фэллоуби и Брейт — упрямо пытаются сохранить иллюзию мирной жизни, устраивая праздничное застолье в честь девятнадцатилетия Сильвии под аккомпанемент летящих снарядов. Но история безжалостно срывает этот фасад. Обстрел прусской артиллерии, перерастающий в инфернальный ночной кошмар Трента со штыковой резнёй в тумане, и последующее вторжение банд мародёров, выжигающих подвалы керосиновыми факелами, — это физическое проявление космического рока, аннулирующего любые законы человеческого уюта.

Часть 2. Клеймо Хартмана и оккультный парадокс прощения

Вторым важнейшим смысловым узлом повести, полностью очищенным нами от вековых переводческих штампов, становится трагедия Сильвии Эльвен. Введение её имени намертво сшивает этот текст с новеллой «В Улице Четырёх Ветров», превращая «Улицу Первого Снаряда» в зловещий приквел её посмертного существования. Исповедь Сильвии в темноте разбомбленной спальни взрывает сюжет: её прошлая связь с прусским шпионом Хартманом и существование тайного младенца (that other life) ложатся на сердце Трента леденящим холодом, превосходящим зимнюю стужу Парижа.

Именно здесь Чемберс делает свой самый гениальный, анти-каркозианский ход. В отличие от остальных героев сборника, которые слепо поддаются безумию Бледной Маски и гибнут внутри ментальных ловушек, Джек Трент совершает подлинное духовное восхождение. Презирая Хартмана и содрогаясь от открывшейся правды, он исполняет долг чести — временно спасает шпиона от немедленного самосуда, а затем, вернувшись в разрушенную мансарду, произносит над кричащим младенцем сокрушительное слово: «Наш». Через этот акт абсолютного, жертвенного прощения и принятия чужого ребёнка Трент взламывает оккультный морок Короля в жёлтом, доказывая, что живая христианская этика и любовь способны победить даже космический хаос.

Часть 3. Угольная надпись гавроша и ментальная некрофилия 2026 года

Из сегодняшнего дня, из эпицентра тектонических глобальных сдвигов 2026 года, апокалиптический финал «Улицы Первого Снаряда» читается как прямое, уничтожающее пророчество для современного западного мира. Весь коллективный Запад сегодня напоминает Латинский квартал образца января 1871 года — сытый, тщеславный богемный аквариум, который упрямо пытается продолжать свой вечный банкет с «молочными поросятами» и светскими тостами в тот самый момент, когда его границы трещат под ударами новой геополитической реальности.

Современная западная элита, подобно Фэллоуби, растратившему всё своё достояние и ресурсы прямо накануне блокады, больна тотальной слепотой. Она прячется за концепцию «Республик-сестёр», высокомерно рассуждая на английском о «красотах греческой скульптуры», пока невидимый противник уже методично перепахивает снарядами её зоны комфорта. Попытки Запада отгородиться от суровой реальности шпионскими Комитетами обороны и фальшивыми «добрыми вестями» о подходе вымышленной Луарской армии лопаются в один миг.

И финал этой исторической слепоты столь же закономерен. Очнувшись от сомнамбулического сна, сегодняшний ошарашенный западный обыватель обнаруживает свой дом полностью разнесённым в щепки, а на глухой стене у разрушенного подъезда малолетний уличный гаврош-крысолов уже выводит угольком окончательный приговор: «ЗДЕСЬ УПАЛ ПЕРВЫЙ СНАРЯД». Это паралич цивилизации, которая растратила свою историю впустую, сдала свои города мародёрам и пьяным фуриям, но так и не нашла в себе сил для подлинного очищения, оставшись умирать на обледенелых рельсах под сухой лязг расстрельных залпов уходящей эпохи.

Андрей Меньщиков


УЛИЦА ПЕРВОГО СНАРЯДА

THE STREET OF THE FIRST SHELL.


«Мужайся, духом не падай, хмурый месяц умрёт,

И юная Луна вскоре воздаст нам за всё:

Взгляни, как Старая — чахлая, согбенная, бледная

От возраста и Поста, испускает дух в небесах». [^152]

________________________________________
[^152]: В качестве заглавия Чемберс использует историческую метафору: «The Street of the First Shell» (Улица Первого Снаряда) — это Улица ла Фурш в Париже, куда в январе 1871 года упал первый немецкий снаряд, ознаменовав начало безжалостной бомбардировки жилых кварталов.
В эпиграфе автор цитирует катрен XC из «Рубаи» Омара Хайяма в переводе Эдварда Фицджеральда. Наше издание продолжает бескомпромиссный «возврат» к английской поэтической ткани викторианской эпохи вместо подмены текста русскими переводами с фарси. Образ «Старой Луны, угасающей от Поста (Fast)», выбран Чемберсом с пугающей точностью: он служит сокрушительной метафорой изнурённого, умирающего от голода и зимней стужи осаждённого Парижа, который судорожно ждёт «юную Луну» — избавления от прусской блокады. — Прим. ред.
________________________________________


I

В комнате было уже темно. Высокие крыши напротив отсекали то немногое, что ещё оставалось от декабрьского дневного света. Девушка пододвинула стул ближе к окну и, выбрав большую иглу, вдела в неё нитку, завязав узелок вокруг пальцев. Затем она расправила на коленях детскую одежду и, наклонившись, перекусила нить, после чего вытащила иглу поменьше оттуда, где та покоилась в подоле. Смахнув обрывки ниток и клочки кружева, она снова ласково разложила ткань на коленях. Затем она вытащила заправленную иглу из корсажа и продела её сквозь пуговицу, но едва пуговица закрутилась по нити вниз, рука девушки дрогнула, нитка лопнула, и пуговица покатилась по полу. Она подняла голову. Её глаза застыли на полоске угасающего света над дымоходами. Откуда-то из города доносились звуки, похожие на далёкую барабанную дробь, а дальше, далеко за ней, слышался смутный ропот — то нарастающий, вздымающийся, грохочущий в отдалении, точно прибой, бьющийся о скалы, то вновь, подобно прибою, отступающий, рычащий, угрожающий [^153]. Холод стал невыносимым — горький, пронизывающий холод, от которого трещали и лопались балки и перекрытия, превративший вчерашнюю слякоть в кремень. С улицы внизу каждый звук доносился резко и металлически — стук сабо, грохот ставен или редкий звук человеческого голоса. Воздух был тяжёлым, налитым замогильной стужей, точно погребальный саван. Дышать было больно, шевелиться — тяжело.

________________________________________
[^153]: «...rumbling in the distance like the pounding of surf upon the rocks...» — Чамберс виртуозно использует звуковую метафору морского прибоя для описания далёкой канонады прусской артиллерии, сжимающей кольцо блокады вокруг Парижа в декабре 1870 года. Этот рокочущий фон контрастирует с хрупким, безмолвным миром мастерской, где рвущаяся нить и покатившаяся по полу пуговица становятся предвестниками скорого краха этой зыбкой домашней идиллии. — Прим. ред.
________________________________________

В безжизненном небе, в нависших тучах сквозило нечто изнурённое, нечто наводящее глубокую тоску. Оно пронизывало этот скованный льдом город, разрезанный замерзающей рекой, — этот блистательный город с его башнями и куполами, набережными, мостами и тысячей шпилей. Тоска проникала на площади, захватывала авеню и дворцы, кралась по мостам и расползалась среди узких улочек Латинского квартала, свинцовых под серым декабрьским небом. Грусть, беспросветная грусть. Падал мелкий ледяной дождь со снегом, присыпая мостовую тончайшей хрустальной пылью. Он бился в оконные стёкла и наметал целые груды вдоль подоконника. Свет у окна почти угас, и девушка склонилась совсем низко над своей работой. Вскоре она подняла голову, убирая кудри от глаз.

— Джек?

— Дорогая?

— Не забудь очистить палитру.

Он ответил: «Хорошо», и, подобрав палитру, уселся прямо на пол перед печью. Его голова и плечи оставались в тени, но отсвет пламени падал на его колени и багрово поблёскивал на лезвии мастихина. Рядом с ним, озарённый огнём, стоял этюдник. На крышке было вырезано:

«ДЖ. ТРЕНТ.

Школа изящных искусств.

1870.»

Эта надпись была украшена американским и французским флагами [^154].

________________________________________
[^154]: «This inscription was ornamented with an American and a French flag.» — Интимный и одновременно глубоко исторический маркер. Джек Трент — один из множества реальных американских художников и студентов, обучавшихся в Париже в ;cole des Beaux-Arts и добровольно оставшихся в осаждённом городе из солидарности с французским народом. Скрещённые флаги на этюднике — символ этого трагического союза искусства и войны. — Прим. ред.
________________________________________

Мокрый снег хлестал по оконным стёклам, покрывая их звёздами и бриллиантами, которые затем, тая от более тёплого воздуха изнутри, стекали вниз и вновь замерзали в виде морозных узоров, похожих на папоротник.

За печью заскулила собака, и дробный перестук маленьких лап отозвался по цинковому листу.

— Джек, милый, как ты думаешь, Геркулес голоден?

Перестук лап за печью удвоился.

— Он скулит, — взволнованно продолжила она, — и если это не оттого, что он голоден, то причина в...

Её голос оборвался. Громкий гул заполнил воздух, окна задрожали.

— О, Джек, — вскрикнула она, — ещё один... — но её голос утонул в визге снаряда, разорвавшего тучи над их головами [^155].

________________________________________
 [^155]: «...drowned in the scream of a shell tearing through the clouds overhead.» — Момент окончательного взлома мирного пространства. Чамберс с физиологической точностью передает этот звук (scream — визг, вопль снаряда), который заглушает человеческую речь и разрушает иллюзию безопасности. Преувеличенное равнодушие Джека — это попытка защитить девушку от паники, скрыв за светской бравадой понимание того, что немецкая артиллерия начала систематическое уничтожение жилых кварталов Парижа. — Прим. ред.
________________________________________

— Этот пока самый близкий, — прошептала она.

— Да брось, — бодро ответил он, — скорее всего, он упал где-то далеко за Монмартром, — и, видя, что она не отвечает, добавил с преувеличенным напускным равнодушием: — Они не станут утруждать себя обстрелом Латинского квартала; да и в любом случае у них нет батареи, которая могла бы навредить ему.

Спустя какое-то время она заговорила более оживлённо:

— Джек, милый, когда ты поведёшь меня посмотреть на статуи месье Веста?

— Могу поспорить, — сказал он, бросая палитру и подходя к окну подле неё, — что Колетт сегодня уже побывала там.

— С чего бы? — спросила она, широко открыв глаза. Затем добавила: — О, это так скверно! Право, мужчины невыносимы, когда воображают, будто знают всё на свете! И я предупреждаю тебя: если месье Вест настолько тщеславен, чтобы вообразить, будто Колетт...

С севера прилетел другой снаряд; он свистел и подрагивал в небе, проносясь над ними с затяжным визгом, от которого зазвенели оконные стёкла.

— Этот, — выпалил он, — пролетел слишком близко, чтобы чувствовать себя спокойно.

Какое-то время они молчали, затем он снова бодро заговорил:

— Ну же, Сильвия, изведи беднягу Веста своей колкостью, — но она лишь вздохнула: — О, милый, кажется, я никогда не смогу привыкнуть к этим снарядам.

Он присел на подлокотник кресла рядом с ней.

Её ножницы со звоном упали на пол; вслед за ними она бросила неоконченное платье и, обвив руками его шею, притянула его к себе на колени.

— Не выходи сегодня никуда, Джек.

Он поцеловал её обращённое к нему лицо:

— Ты ведь знаешь, что я должен; не усложняй мне это.

— Но когда я слышу снаряды и — и знаю, что ты там, в городе...

— Да ведь они все падают на Монмартре...

— Они все могут упасть на Школу изящных искусств, ты же сам говорил, что два снаряда ударили в набережную д’Орсе...

— Чистая случайность...

— Джек, сжалься надо мной! Возьми меня с собой!

— А кто же тогда останется готовить ужин?

Она поднялась и бросилась на кровать.

— О, я не могу привыкнуть к этому, и я знаю, что ты должен идти, но умоляю тебя, не опаздывай к ужину. Если бы ты знал, как я страдаю! Я... Я... Ничего не могу с собой поделать, и ты должен быть терпелив со мной, милый.

Он сказал:

— Там так же безопасно, как и в нашем собственном доме.

Она наблюдала, как он заправляет для неё спиртовую лампу, а когда он зажёг её и взял шляпу, чтобы уйти, она вскочила и безмолвно прильнула к нему. Спустя мгновение он произнёс:

— Ну же, Сильвия, помни, что моё мужество подпитывается твоим. Ну же, мне пора! [^156]

________________________________________
[^156]: «Sylvia» — Введение имени Сильвии в контекст осаждённого Парижа 1870 года — это мощнейший, излюбленный Чемберсом приём хронологического сдвига. Перед читателем разворачивается зловещая предыстория той самой мёртвой Сильвии Эльвен из «В Улице Четырёх Ветров». Прошлое и настоящее Латинского квартала начинают переплетаться под прусскими бомбёжками, затягивая героев в общую воронку рока. — Прим. ред.
________________________________________

Она не шелохнулась, и он повторил:

— Мне пора.

Затем она отступила назад; он подумал, что она собирается что-то сказать, и замер в ожидании, но она лишь смотрела на него, и тогда, слегка нетерпеливо, он поцеловал её снова, сказав:

— Не волнуйся, дорогая.

Когда, направляясь к улице, он добрался до последнего лестничного пролёта, из каморки консьержки, ковыляя, вышла женщина; размахивая письмом, она звала:

— Месье Джек! Месье Джек! Это оставил месье Фэллоуби!

Он взял письмо и, прислонившись к порогу каморки, прочитал его:

«ДОРОГОЙ ДЖЕК,

Полагаю, Брейт сидит совсем без гроша, и я уверен, что Фэллоуби тоже. Брейт клянется, что это не так, а Фэллоуби матерится, что так оно и есть, так что делай выводы сам. У меня есть план насчёт ужина, и если всё выгорит, я возьму вас в долю.
Искренне твой,
ВЕСТ.

P. S. — Фэллоуби стряхнул с хвоста Хартмана и его шайку, слава Господу! Там пахнет чем-то гнилым, — а может, он просто скряга.
P. P. S. — Я влюблён безумнее, чем когда-либо, но уверен, что ей на меня совершенно плевать». [^157]

________________________________________
 [^157]: «Hartman and his gang... There is something rotten there...» — Чамберс вводит шпионскую линию Осады Парижа. В условиях блокады город был охвачен паранойей и поисками прусских агентов. Упоминание «шайки Хартмана» и «чего-то гнилого» — это первый маркер грядущей трагедии предательства, которая развернётся посреди голодающего Латинского квартала. — Прим. ред.
________________________________________

— Хорошо, — с улыбкой сказал Трент консьержке, — но скажите мне, как поживает папаша Коттар?

Старуха покачала головой и указала на зашторенную кровать в глубине каморки.

— Папаша Коттар! — бодро окликнул он. — Как сегодня рана?

Он подошёл к кровати и отдёрнул занавески. Старик лежал среди измятых простыней.

— Лучше? — улыбнулся Трент.

— Лучше, — устало повторил старик и после паузы спросил: — Есть новости, месье Джек?

— Я сегодня не выходил из дома. Я буду приносить вам любые слухи, какие услышу, хотя, видит Бог, я и сам сыт ими по горло, — пробормотал он про себя. Затем вслух: — Выше нос! Вы выглядите лучше.

— А вылазка? [^158]

________________________________________
[^158]: «And the sortie?» — Под «вылазкой» (sortie) имеется в виду отчаянная попытка французских войск прорвать прусскую блокаду вокруг Парижа. Упоминание генерала Трошю, возглавлявшего правительство национальной обороны, намертво привязывает действие к январю 1871 года, когда состоялась роковая и кровопролитная битва при Бузенвале — финальный, катастрофический аккорд обороны города. — Прим. ред.
________________________________________

— О, вылазка назначена на эту неделю. Генерал Трошю вчера вечером разослал приказы.

— Это будет ужасно.

«От этого с души воротит», — подумал Трент, выходя на улицу и сворачивая за угол в направлении улицы де Сэн; «бойня, сплошная бойня, фу! Я рад, что не иду туда».

Улица была почти безлюдна. Несколько женщин, закутанных в изодранные военные накидки, пробирались по обледенелому тротуару, а у сточного люка на углу бульвара околачивался нищенски одетый гаврош. Верёвка вокруг пояса едва удерживала его лохмотья. С этой верёвки свисала крыса, ещё тёплая и кровоточащая.

— Там внутри есть ещё одна! — крикнул он Тренту. — Я попал в неё, но она удрала.

Трент перешёл улицу и спросил:

— Сколько?

— Два франка за четвертинку жирной, такие дают на рынке Сен-Жермен.

Сильный приступ кашля прервал его, но он утёр лицо ладонью и лукаво посмотрел на Трента.

— На прошлой неделе вы могли купить крысу за шесть франков, но, — тут он яростно выругался, — крысы покинули улицу де Сэн и теперь убивают их у новой больницы. Я уступлю вам эту за семь франков; на острове Сен-Луи я могу продать её за десять.

— Ты врешь, — сказал Трент, — и позволь мне сказать тебе: если ты попытаешься обвесить кого-нибудь в этом квартале, люди быстро разделаются и с тобой, и с твоими крысами.

Он постоял минуту, разглядывая сорванца, который притворился, будто хнычет. Затем Трент швырнул ему франк, рассмеявшись. Ребёнок поймал его и, сунув в рот, крутанулся на месте у сточной дыры. На секунду он присел — недвижимый, настороженный, впившись глазами в решётку водостока, а затем, прыгнув вперёд, швырнул камень в канаву, и Трент оставил его добивать свирепую серую крысу, которая, пища, корчилась у самого устья коллектора [^159].

________________________________________
 [^159]: «...finish a fierce gray rat that writhed squealing at the mouth of the sewer.» — Натуралистическая сцена охоты на крыс обнажает страшную степень истощения осаждённого Парижа, когда кошки, собаки и городские грызуны превратились в деликатес для вымирающего от голода населения. Чамберс использует этот физиологический кошмар как контраст к богемным разговорам художников, подчёркивая, что материальный распад внешнего мира уже подобрался к порогу их мастерских. — Прим. ред.
________________________________________

«Предположим, Брейту пришлось дойти до такого», — подумал он; «бедный малый»; и, поторопившись, он свернул в грязный проход Школы изящных искусств и вошёл в третий дом слева.

— Месье у себя, — протрещала старая консьержка.

У себя? Мансарда, абсолютно голая, если не считать железной кровати в углу да железной чаши и кувшина на полу.

Вест появился в дверях, таинственно подмигивая, и жестом пригласил Трента войти. Брейт, который писал картину прямо в постели, чтобы согреться, поднял глаза, рассмеялся и протянул руку для рукопожатия.

— Есть новости?

На этот дежурный вопрос последовал привычный ответ:

— Ничего, кроме канонады.

Трент присел на кровать.

— Откуда, чёрт возьми, вы это взяли? — потребовал ответа он, указывая на наполовину съеденного цыплёнка, примостившегося в умывальном тазу.

Вест ухмыльнулся.

— Вы что, миллионеры, вы двое? Выкладывайте.

Брейт, выглядя немного пристыженным, начал было:

— О, это один из подвигов Веста, — но его резко перебил сам Вест, заявив, что расскажет эту историю сам.

— Видишь ли, ещё до осады у меня было рекомендательное письмо к одному здешнему «типу» — жирному банкиру, немецко-американской породы. Ну, ты знаешь эту публику. Так вот, разумеется, я забыл вручить это письмо, но сегодня утром, рассудив, что момент весьма подходящий, я нанёс ему визит. Негодяй живёт в полном комфорте; камины, парень мой, — камины в самых приёмных! Наконец Пуговицы [^160] снисходит до того, чтобы забрать моё письмо и карточку, оставив меня стоять в прихожей, что мне совсем не понравилось, поэтому я вошёл в первую попавшуюся комнату и едва не лишился чувств при виде банкета на столе у камина. Спускается этот Пуговицы, весь из себя наглый: «Нет, о нет, его хозяина нет дома, и вообще он слишком занят, чтобы принимать рекомендательные письма прямо сейчас; осада, знаете ли, и куча трудностей в делах» ...

________________________________________
[^160]: «Buttons» — Разговорно-пренебрежительное прозвище коридорного, лакея или швейцара (по обилию начищенных пуговиц на ливрее). Вест с издевательской иронией называет слугу банкира по его ливрейной кличке, подчёркивая своё презрение к наглому лакею и его хозяину-коллаборационисту. — Прим. ред.
________________________________________

— Я отвешиваю Пуговицам знатного пинка, подхватываю этого цыплёнка со стола, швыряю свою карточку на пустую тарелку и, обозвав Пуговиц разновидностью прусской свиньи, марширую прочь со всеми воинскими почестями.

Трент покачал головкой.

— Я забыл сказать, что Хартман частенько обедает там, и я делаю свои собственные выводы, — продолжил Вест. — Так вот, насчёт этого цыплёнка: половина его предназначена для Брейта и меня, а половина — для Колетт, но, конечно, ты поможешь мне съесть мою долю, потому что я совсем не голоден.

— Я тоже не голоден, — начал Брейт, но Трент, с улыбкой глядя на изнурённые лица перед собой, покачал головой, сказав: — Что за вздор! Ты же знаешь, я никогда не бываю голоден!

Вест заколебался, покраснел, а затем, отрезав долю Брейта, но сам так ничего и не отведав, сказал: «Доброй ночи» и поспешил к дому номер 470 по улице Серпант, где жила хорошенькая девушка по имени Колетт, сирота после Седана [^161], и один только Бог знал, откуда в её щеках брались розы, ведь осада тяжко прошлась по беднякам.

________________________________________
 [^161]: «...an orphan after Sedan...» — Сирота после битвы при Седане (сентябрь 1870 года), где французская армия потерпела сокрушительное поражение, а император Наполеон III сдался в плен пруссакам. Колетт потеряла родителей в этой катастрофе, которая и привела к последующей Осаде Парижа. Розы в её щеках посреди голодающего города — это трагический маркер хрупкой, угасающей юности на пороге нищеты. — Прим. ред.
________________________________________

— Этот цыплёнок приведёт её в восторг, но я действительно верю, что она влюблена в Веста, — сказал Трент. Затем, подойдя к кровати: — Послушай, старик, без увёрток, ты же знаешь, сколько у тебя осталось?

Брейт заколебался и залился румянцем.

— Ну же, старина, — настоял Трент.

Брейт вытащил кошелёк из-под своего валика и протянул его другу с простотой, которая тронула того до глубины души.

— Семь су, — пересчитал он; — ты меня утомляешь! Ну почему, чёрт возьми, ты не приходишь ко мне? Я считаю это чертовски скверным поступком, Брейт! Сколько раз я должен твердить тебе одно и то же и объяснять: раз у меня есть деньги, мой долг — делиться ими, и твой долг, и долг каждого американца — делиться со мной? Ты не сможешь получить ни цента, город заблокирован, а у американского посла по горло забот со сбродом со всей Германии и чёрт знает с чем ещё! Почему ты не поступаешь разумно?

— Я... я приму их, Трент, но это долг, который я, возможно, никогда не смогу вернуть даже частично. Я беден и...

— Конечно, ты вернёшь мне всё! Будь я ростовщиком, я бы взял твой талант в качестве залога. Вот когда станешь богатым и знаменитым...

— Не надо, Трент...

— Ладно, только давай без этих глупостей.

Он вложил дюжину золотых монет в кошелёк и, подсунув его обратно под матрас, с улыбкой посмотрел на Брейта.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Шестнадцать.

Трент слегка опустил руку на плечо друга.

— Мне двадцать два, и что касается тебя, я обладаю правами деда. Так что будешь делать, как я скажу, пока тебе не стукнет двадцать один.

— Осада к тому времени закончится, я надеюсь, — сказал Брейт, пытаясь рассмеяться, но молитва в их сердцах: «Как долго, Господи, как долго!» [^162] — была заглушена стремительным визгом снаряда, парящего среди грозовых туч той декабрьской ночи.

________________________________________
[^162]: «How long, O Lord, how long!» — Прямая цитата из Ветхого Завета (Псалом 12:2). Чамберс использует этот библейский плач, чтобы передать абсолютное ментальное изнеможение жителей Парижа, запертых в кольце блокады. Молитва о спасении, разорванная пополам звуком летящей бомбы, подчеркивает, что небо над городом глухо к страданиям людей. — Прим. ред.
________________________________________


II

ВЕСТ, стоя в дверях дома на улице Серпант, говорил в ярости. Он заявил, что ему плевать, нравится это Хартману или нет; он ставил его перед фактом, а не спорил с ним.

— И ты ещё называешь себя американцем! — насмехался он. — Берлин и преисподняя полны такого рода американцев. Ты околачиваешься здесь возле Колетт, когда твои карманы набиты белым хлебом, говядиной и бутылками вина по тридцать франков, и ты не можешь позволить себе пожертвовать ни доллара Американскому полевому госпиталю или Общественной помощи [^163] — а ведь Брейт жертвует, хотя сам наполовину истощён!

________________________________________
[^163]: «American Ambulance and Public Assistance...» — Исторические организации времён Осады. Американский госпиталь (Ambulance), развёрнутый добровольцами из США в Париже, славился передовыми методами хирургии и спасал тысячи жизней. Упрёк Веста обнажает гнилую суть Хартмана: пока честные американские студенты отдают последнее, этот прусский агент сыто живёт на шпионские деньги, прикрываясь фиктивной службой в Комитете обороны. — Прим. ред.
________________________________________

Хартман отступил к бордюрному камню, но Вест последовал за ним, и лицо его было мрачнее тучи.

— Не смей называть себя моим соотечественником, — прорычал он, — нет, и художником тоже! Художники не втираются на службу в Комитет общественной обороны, где они ни черта не делают, только жрут как крысы народную еду! И я скажу тебе прямо сейчас, — продолжил он, понизив голос, поскольку Хартман вздрогнул, словно ужаленный, — тебе лучше держаться подальше от той Эльзасской пивной и от тех самодовольных воров, что околачиваются там. Ты ведь знаешь, что они делают с подозреваемыми!

— Врёшь, пёс! — закричал Хартман и швырнул бутылку, которую держал в руке, прямо в лицо Весту.

В то же мгновение Вест схватил его за горло, в секунду прижал его к глухой мёртвой стене и злобно встряхнул.

— А теперь слушай меня, — пробормотал он сквозь стиснутые зубы. — Ты уже под подозрением, и я клянусь — я верю, что ты оплачиваемый шпион! [^164] Ловить подобную мразь — не моё дело, и я не собираюсь доносить на тебя, но уясни вот что! Колетт ты не нравишься, и я тебя терпеть не могу, и если я поймаю тебя на этой улице снова, я устрою тебе нечто весьма неприятное. Проваливай, холёный пруссак!

________________________________________
[^164]: «...I believe you are a paid spy!» — Обвинение, которое в осаждённом Париже 1871 года звучало как смертный приговор. Город находился в состоянии жесточайшей паранойи; любого, кого подозревали в связях с Берлином, разъярённая толпа могла линчевать на месте. Трент и Вест, будучи иностранцами, пытаются держаться в стороне от французских трибуналов, но прусская агентура Хартмана уже сжимает кольцо вокруг их мансарды. — Прим. ред.
________________________________________

Хартман умудрился вытащить нож из кармана, но Вест вырвал его из его рук и швырнул в сточную канаву. Гаврош, видевший это, разразился раскатом смеха, который резко и гулко прогрохотал по безмолвной улице. Тотчас повсюду распахнулись окна, и показались вереницы изнурённых лиц, требовавших ответа, почему люди смеются в этом голодающем городе.

— Это победа? — пробормотал кто-то.

— Посмотри на это, — крикнул Вест, пока Хартман поднимался с мостовой, — посмотри, скряга! Посмотри на эти лица!

Но Хартман одарил его взглядом, который тот никогда не забудет, и побрёл прочь без единого слова. Трент, внезапно появившийся на углу, с любопытством взглянул на Веста, а затем лишь кивнул в сторону своей двери, сказав: «Заходи; Фэллоуби наверху».

— Что ты делаешь с этим ножом? — потребовал ответа Фэллоуби, когда они с Трентом вошли в мастерскую.

Вест посмотрел на свою раненую руку, которая всё ещё сжимала нож [^165], но, бросив: «Случайно порезался», закинул его в угол и смыл кровь с пальцев.

________________________________________
[^165]: «...which still clutched the knife...» — Очевидный логический ляп самого Роберта Чемберса. Буквально тремя абзацами выше Вест выбивает нож из рук Хартмана и «швыряет его в сточную канаву» (hurled it into the gutter), однако при входе в студию оружие магическим образом снова оказывается в его руке. Мы строго следуем печатному оригиналу 1895 года, фиксируя эту текстологическую шероховатость автора, а не переписывая её. — Прим. ред.
________________________________________

Фэллоуби, толстый и ленивый, наблюдал за ним без комментариев, но Трент, наполовину угадав, как повернулись дела, подошёл к Фэллоуби с улыбкой.

— У меня к тебе есть кость, которую надо обглодать! — сказал он [^166].

________________________________________
[^166]: «I’ve a bone to pick with you!» — Идиоматическое английское выражение (буквально: «У меня есть кость, которую надо с тобой обглодать»), означающее необходимость разобрать неприятное дело. Фэллоуби, измученный голодом Осады, каламбурит и цепляется за слово «кость» в буквальном смысле, надеясь, что Трент принёс еду. — Прим. ред.
________________________________________

— Где она? Я голоден, — ответил Фэллоуби с напускной жадностью, но Трент, нахмурившись, велел ему слушать.

— Сколько я выдал тебе авансом неделю назад?

— Триста восемьдесят франков, — ответил Брейт, корчась от раскаяния.

— Где они?

Фэллоуби пустился в череду путаных объяснений, которые Трент вскоре прервал.

— Я знаю; ты их спустил; — ты всегда их спускаешь. Мне плевать, чем ты занимался до осады; я знаю, что ты богат и имеешь право распоряжаться своими деньгами как хочешь, и я также знаю, что, вообще говоря, это не моё дело. Но теперь это моё дело — снабжать тебя средствами, пока ты не раздобудешь ещё, чего ты не сделаешь, пока осада не кончится так или иначе. Я желаю делиться тем, что у меня есть, но я не позволю выбрасывать это на ветер. О да, конечно, я знаю, что ты возместишь мне расходы, но вопрос не в этом; да и вообще, по мнению твоих друзей, старик, тебе не повредит небольшое воздержание от плотских удовольствий. Ты форменный урод в этом проклятом голодом городе скелетов!

— Я скорее полноват, — признал тот.

— Это правда, что у тебя кончились деньги? — потребовал ответа Трент.

— Да, правда, — вздохнул Брейт.

— Тот молочный поросёнок на улице Сент-Оноре, — он всё ещё там? — продолжил Трент.

— Что-о? — пролепетал бедняга.

— А-а — я так и думал! Я застукал тебя за этим молочным поросёнком по меньшей мере дюжину раз!

Затем, смеясь, он вручил Фэллоуби стопку двадцатифранковых монет, сказав: «Если пустишь это на излишества, будешь жить за счёт собственной плоти», и подошёл, чтобы помочь Весту, который сидел у умывального таза, перевязывая руку.

Вест позволил ему завязать узел, а затем произнёс: «Ты помнишь, вчера, когда я оставил тебя и Брейта, чтобы отнести цыплёнка Колетт».

— Цыплёнок! Боже правый! — простонал Фэллоуби.

— Цыплёнок, — повторил Вест, наслаждаясь горем Фэллоуби; — я... то есть я должен объяснить, что всё изменилось. Колетт и я — мы женимся...

— А... а как же цыплёнок? — простонал Фэллоуби.

— Заткнись! — рассмеялся Трент и, подсунув руку под руку Веста, пошёл к лестнице.

— Бедная крошка, — сказал Вест, — только подумай, ни щепочки дров целую неделю, и она не говорила мне, потому что думала, что они нужны мне для моей глиняной фигуры. Ух! Когда я это услышал, я разбил эту ухмыляющуюся глиняную нимфу вдребезги, а остальное пусть катится к чертям! — Спустя мгновение он робко добавил: — Не зайдёшь ли ты к ней по пути вниз, чтобы сказать bon soir? Это номер 17.

— Да, — ответил Трент и мягко вышел, притворив за собой дверь.

Он остановился на третьей лестничной площадке, зажёг спичку, осмотрел номера на ряду тусклых дверей и постучал в номер 17.

— C’est toi Georges? [^167] — Дверь открылась.

________________________________________
[^167]: «Это ты, Жорж?» (франц.). Колетт называет Веста его подлинным французским именем (Жорж / Джордж), подчёркивая, как глубоко американские художники укоренились в Латинском квартале, став частью его осаждённой семьи. — Прим. ред.
________________________________________

— О, простите, месье Джек, — сказала она, — я думала, это месье Вест; — затем густо покраснела: — О, я вижу, вы уже слышали! О, спасибо вам огромное за ваши пожелания, и я уверена, что мы очень сильно любим друг друга, — и я умираю от желания увидеть Сильвию, чтобы рассказать ей и...

— И что? — рассмеялся Трент.

— Я очень счастлива, — вздохнула она.

— Он чистое золото, — ответил Трент, а затем весело добавил: — Я хочу, чтобы ты и Жорж пришли и пообедали с нами сегодня вечером. Это скромное пиршество, — видишь ли, завтра праздник Сильвии. Ей исполнится девятнадцать. Я написал Торну, и Герналеки придут со своей кузиной Одиль. Фэллоуби обязался не приводить с собой никого, кроме самого себя.

Девушка застенчиво согласилась, осыпав его лавиной любящих посланий для Сильвии, и он попрощался.

Он поспешил вверх по улице, шагая быстро, ибо холод был лютым, и, срезав путь через улицу де ла Лун, вышел на улицу де Сэн. Ранняя зимняя ночь опустилась почти без предупреждения, но небо было ясным, и мириады звёзд мерцали на небесах. Бомбардировка стала яростной — непрерывный, мерный рокот прусских пушек, прерывающийся тяжёлыми ударами со стороны Мон-Валерьена.

Снаряды струились по небу, оставляя следы, похожие на падающие звёзды, и теперь, когда он повернулся, чтобы бросить взгляд назад, синие и красные ракеты вспыхивали над горизонтом со стороны форта Исси, а Северная крепость полыхала точно костёр.

— Добрые вести! — закричал какой-то человек со стороны бульвара Сен-Жермен. Как по волшебству улицы заполнились людьми — дрожащими, стучащими зубами людьми с исхудавшими глазами [^168].

________________________________________
 [^168]: «...shivering, chattering people with shrunken eyes.» — Потрясающий по силе чамберовский образ. Физическое истощение и мороз довели горожан до полубезумного состояния («исхудавшие глаза»), но слух о «добрых вестях» выгоняет их из ледяных подвалов под непрерывный обстрел. Контраст между полыхающим горизонтом взрывов и судорожной надеждой толпы готовит почву для финального, трагического аккорда Осады. — Прим. ред.
________________________________________

— Жак! — закричал кто-то. — Луарская армия! [^169]

________________________________________
[^169]: «The Army of the Loire!» — Луарская армия была главной надеждой осаждённого Парижа. Французское правительство сформировало её на юге страны для деблокады столицы. Слухи о её подходе раз за разом будоражили измученных парижан, но в реальности к январю 1871 года эта армия уже была разбита прусскими войсками принца Фридриха Карла. Чамберс выводит здесь страшную картину коллективного самообмана обречённого города. — Прим. ред.
________________________________________

— Эй! Mon vieux, значит, она наконец-то близко! Я же говорил тебе! Говорил! Завтра — сегодня ночью — кто знает?

— Это правда? Это вылазка?

Кто-то произнёс: «О Боже, вылазка... а как же мой сын?» Другой закричал: «К Сене! Говорят, с Нового моста можно увидеть сигнальные огни Луарской армии!»

Рядом с Трентом стоял ребёнок, который всё повторял: «Мама, мама, значит, завтра мы сможем поесть белого хлеба?» — а подле него старик, качаясь и спотыкаясь, прижимал к груди свои иссохшие руки, бормоча что-то, словно безумный.

«Неужели это правда? Кто слышал новости?» Сапожник с улицы де Бюси узнал об этом от бойца Мобильной гвардии, который услышал, как вольный стрелок пересказывал это капитану Национальной гвардии.

Трент следовал за толпой, хлынувшей через улицу де Сэн к реке.

Ракета за ракетой прорезали небо, и теперь со стороны Монмартра грохотали орудия, а батареи на Монпарнасе присоединились к ним с оглушительным треском. Мост был забит людьми.

Трент спросил: «Кто видел сигналы Луарской армии?»

— Мы ждём, — последовал ответ.

Он посмотрел на север. Внезапно огромный силуэт Триумфальной арки черным рельефом проступил на фоне вспышки орудия. Гул пушки прокатился по набережной, и старый мост задрожал.

Снова со стороны Пуэн-дю-Жур вспышка и мощный взрыв потрясли мост, а затем весь восточный бастион укреплений полыхнул и затрещал, посылая багровое пламя в небо.

— Видел ли кто-нибудь сигналы? — спросил он снова.

— Мы ждём, — последовал ответ.

— Да, ждём, — пробормотал человек позади него, — ждём, больные, голодные, замерзающие, но ждём. Это вылазка? Они идут с радостью. Им суждено умереть от голода? Они голодают. У них нет времени думать о сдаче. Герои ли они, эти парижане? Ответь мне, Трент! [^170]

________________________________________
 [^170]: «Are they heroes,—these Parisians? answer me, Trent!» — Мощный патетический всплеск посреди материального ада. Чамберс устами безымянного горожанина фиксирует величие и трагедию мирного населения, которое, несмотря на «исхолодавшие глаза», цингу и дикий мороз, отказывается от капитуляции. Обращение к Тренту по фамилии доказывает, что американские художники Латинского квартала воспринимались французами как полноправные свидетели и судьи их национальной драмы. — Прим. ред.
________________________________________

Хирург Американского госпиталя повернулся и осмотрел парапеты моста.

— Есть новости, доктор? — машинально спросил Трент.

— Новости? — переспросил врач. — Я не знаю никаких; у меня нет времени их узнавать. Чего хотят эти люди?

— Говорят, что Луарская армия подала сигнал Мон-Валерьену.

— Бедные дьяволы! — Доктор на мгновение огляделся, а затем добавил: — Я так измотан и встревожен, что не знаю, что делать. После прошлой вылазки у нашего маленького корпуса была работа за пятьдесят карет скорой помощи. Завтра будет ещё одна вылазка, и я бы хотел, чтобы вы, ребята, пришли в штаб. Нам могут понадобиться добровольцы. Как мадам? — резко добавил он.

— Ну, — ответил Трент, — она кажется всё более нервной с каждым днём. Мне пора быть с ней.

— Позаботься о ней, — сказал доктор, а затем, бросив пронзительный взгляд на толпу, произнёс: — Я не могу больше оставаться — доброй ночи! — и поспешно удалился, бормоча на ходу: — Бедные дьяволы!

Трент перегнулся через парапет и посмотрел на чёрную реку, бурлящую в пролётах арок.

Тёмные объекты, стремительно несущиеся в самом сердце потока, со скрежетом и глухим стуком бились о каменные быки моста, на мгновение закручивались на месте и спешно уносились прочь в темноту. То был лёд с Марны.

Пока он стоял, вглядываясь в воду, чья-то рука опустилась на его плечо.

— Привет, Саутварк! — вскричал он, оборачиваясь. — Странное ты выбрал место для прогулок!

— Трент, мне нужно кое-что тебе сказать. Не стой здесь, — не верь в Луарскую армию; — и атташе американской дипмиссии [^171] просунул руку под руку Трента и увлёк его в сторону Лувра.

________________________________________
[^171]: «...and the attach; of the American Legation...» — Чамберс использует термин Legation (дипмиссия / дипломатическая миссия), поскольку полноценное посольство США (Embassy) в Париже появилось позже. Американская миссия во главе с послом Элиу Уошберном была единственным иностранным дипломатическим представительством, которое в полном составе отказалось покидать осаждённый Париж и мужественно разделяло с французами все тяготы блокады. — Прим. ред.
________________________________________

— Значит, это очередная ложь! — горько произнёс Трент.

— Хуже, — в дипмиссии нам всё известно, но я не могу говорить об этом. Впрочем, я должен сообщить тебе другое. Кое-что произошло сегодня днём. В Эльзасскую пивную нагрянули с обыском, и американец по фамилии Хартман арестован. Ты его знаешь?

— Я знаю немца, который называет себя американцем; его имя Хартман.

— Что ж, его арестовали около двух часов назад. Его намерены расстрелять.

— Что?!

— Разумеется, мы в дипмиссии не можем позволить им расстрелять его без суда и следствия, но улики кажутся неопровержимыми.

— Он шпион?

— Ну, бумаги, изъятые в его комнатах, — довольно веские доказательства, а кроме того, говорят, его поймали на обвесе и махинациях в Комитете общественной помощи. Он умудрялся получать пайки на пятьдесят человек, уж не знаю как. Он утверждает, что он американский художник, и мы в дипмиссии были вынуждены заняться этим делом. Это мерзкая история.

— Обманывать людей в такое время — хуже, чем грабить бедняков, — сердито воскликнул Трент. — Пусть расстреливают его!

— Он американский гражданин.

— Да, о да, — с горечью произнёс представитель ведомства. — Американское гражданство — это драгоценная привилегия, когда каждый лупоглазый немец... — Гнев перехватил ему дыхание.

Саутварк горячо пожал ему руку.

— Тут ничего не поделать, мы обязаны забрать это отребье. Боюсь, тебя могут вызвать, чтобы опознать его как американского художника, — сказал он с подобием улыбки на своём изрезанном глубокими морщинами лице и зашагал прочь по набережной Кур-ла-Рен.

Трент какое-то время молча матерился, а затем достал часы. Семь часов. «Сильвия будет волноваться», — подумал он и поспешил назад к реке. Толпа всё ещё жалась, дрожа от холода, на мосту — мрачное, жалкое сборище, вглядывающееся в ночь в поисках сигналов Луарской армии; их сердца бились в такт грохоту орудий, их глаза загорались при каждой вспышке с бастионов, и надежда взмывала ввысь вместе со взлетающими ракетами [^172].

________________________________________
 [^172]: «...sombre pitiful congregation, peering out into the night...» — Мрачная картина обманутого города. Люди стоят на ледяном ветру под серным туманом разрывающихся снарядов, принимая боевые немецкие и французские ракеты за сигналы вымышленного спасения. Чамберс превращает толпу на мосту в «жалкое сборище», чья слепая надежда подпитывает общую оккультную атмосферу Каркозы, где безумие становится главным законом выживания. — Прим. ред.
________________________________________

Чёрная туча нависла над укреплениями. От горизонта до горизонта пушечный дым тянулся колеблющимися полосами, теперь окутывая шпили и купола облаком, то проносясь шлейфами и клочьями по улицам, то спускаясь с крыш домов, окутывая набережные, мосты и реку серным туманом. И сквозь этот саван дыма полыхали молниобразные вспышки пушек, пока время от времени просвет вверху не являл бездонный чёрный свод со звёздами.

Он снова свернул на улицу де Сэн, эту печальную, заброшенную улицу с её рядами закрытых ставен и унылыми рядами невыносимо тусклых фонарей. Он немного нервничал и раз или два потянулся к карману за револьвером, но скользящие в темноте мимо него фигуры были слишком истощены голодом, чтобы представлять опасность, подумал он, и беспрепятственно дошел до своего подъезда. Но едва он ступил туда, кто-то прыгнул и вцепился ему в горло. По обледенелому тротуару покатился он вместе со своим нападавшим, разрывая намертво затянувшуюся вокруг шеи петлю [^173], а затем резким рывком вскочил на ноги.

________________________________________
[^173]: «...tearing at the noose about his neck...» — Чамберс вводит в текст сцену жестокого уличного насилия, обнажающую крайнюю степень одичания осажденного Парижа. Из-за голода и зимней стужи даже дети превращаются в безжалостных ночных грабителей-душителей, промышляющих на темных улицах Латинского квартала. — Прим. ред.
________________________________________

— Вставай, — крикнул он напавшему.

Медленно и с нарочитой расстановкой маленький гаврош выбрался из сточной канавы и с отвращением оглядел Трента.

— Прекрасный, чистый приемчик, — сказал Трент; — щенок в твои-то годы! Ты закончишь у расстрельной стены! Отдавай шнур!

Оборванец без единого слова протянул ему удавку.

Трент чиркнул спичкой и посмотрел на своего нападавшего. То был дневной крысолов.

— Хм! Я так и думал, — пробормотал он.

— Tiens, c'est toi? [^174] — спокойно произнес гаврош.

________________________________________
 [^174]: «Гляди-ка, это ты?» (франц.). Узнавание со стороны малолетнего грабителя подчеркивает жуткую обыденность происходящего: дневной продавец крыс ночью выходит на охоту за кошельками прохожих, воспринимая неудачное нападение на знакомого американца как мелкую рабочую осечку, лишенную всякого морального раскаяния. — Прим. ред.
________________________________________

Наглость, непревзойденная дерзость этого сорванца лишила Трента дара речи.

— Знаешь ли ты, мелкий душитель, — выдохнул он, — что в твоем возрасте воров расстреливают?

Ребенок повернул к Тренту абсолютно бесстрастное лицо.

— Ну и стреляй тогда.

Это было уже чересчур, и Трент, резко развернувшись на каблуках, вошел в свой дом.

Пробираясь на ощупь по неосвещенной лестнице, он наконец добрался до своей площадки и принялся шарить в темноте в поисках двери. Из его студии доносился гул голосов, раскатистый смех Веста и хихиканье Фэллоуби, и когда он наконец нащупал ручку и, толкнув дверь, вошел, свет на мгновение ослепил его.

— Привет, Джек! — крикнул Вест. — Ну ты и гостеприимный хозяин: приглашаешь людей на обед и заставляешь их ждать. Тут Фэллоуби уже рыдает от голода...

— Заткнись, — заметил последний, — возможно, он ходил за индейкой.

— Да он на разбой ходил, посмотрите на его петлю! — рассмеялся Герналек.

— Так вот откуда у тебя наличные! — добавил Вест. — Vive le coup du P;re Fran;ois! [^175]

________________________________________
[^175]: «Le coup du P;re Fran;ois» (Да здравствует удушение по-отцовски!) — знаменитый исторический термин парижского преступного мира конца XIX века, обозначавший излюбленный метод уличных грабителей-«апашей». Прием состоял в том, что один бандит набрасывал жертве на шею ремень или шарф сзади и взваливал ее спиной на свои плечи, лишая опоры, пока подельник оперативно чистил карманы. Шутливое упоминание этого бандитского трюка Вестом намертво связывает домашний праздник в мансарде с тем жестоким ночным нападением, которое Трент только что пережил у своего порога. — Прим. ред.
________________________________________


Трент пожал руки всем присутствующим и улыбнулся бледному лицу Сильвии.

— Я не хотел опаздывать; я застрял на мосту на пару минут, чтобы посмотреть на бомбардировку. Ты волновалась, Сильвия?

Она улыбнулась и промурлыкала: «О, нет!» — но её рука скользнула в его ладонь и судорожно сжалась.

— К столу! — закричал Фэллоуби и издал радостный клич.

— Спокойнее, — заметил Торн с остатками былых манер; — ты ведь не хозяин дома, знаешь ли.

Мари Герналек, которая увлеченно болтала с Колетт, вскочила и взяла Торна под руку, а месье Герналек просунул руку под руку Одиль.

Трент, чинно поклонившись, предложил свою руку Колетт, Вест подхватил Сильвию, а Фэллоуби взволнованно суетился позади всех.

— Вы должны трижды обойти вокруг стола, распевая Марсельезу, — объяснила Сильвия, — а месье Фэллоуби будет стучать по столу и отбивать такт.

Фэллоуби предложил спеть после ужина, но его протест утонул в звонком хоре:

«Aux armes!

Formez vos bataillons!»

Они маршировали по комнате, распевая во всю мощь своих легких:

«Marchons! Marchons!» [^176]

________________________________________
[^176]: Знаменитые строки из французского гимна «Марсельеза» («К оружию, граждане! Постройте ваши батальоны! Маршируем, маршируем!»). Распевание революционного гимна американскими художниками посреди блокады подчеркивает их полное слияние с осажденным Парижем и его яростным духом сопротивления. — Прим. ред.
________________________________________

Фэллоуби с весьма недовольной миной стучал по столу, утешая себя надеждой, что это упражнение разыграет его аппетит. Геркулес, черно-подпалый пес, сбежал под кровать, откуда тявкал и скулил, пока Герналек не вытащил его оттуда и не усадил на колени к Одиль.

— А теперь, — серьезно произнес Трент, когда все расселись, — слушайте! — и он зачитал меню.

Говяжий суп ; la Si;ge de Paris (по-осадному).

Рыба.

Сардины ; la p;re Lachaise (по-пер-лашезски).

(Белое вино)

R;ti (Жаркое) (Красное вино).

Свежая говядина ; la sortie (по-вылазочному).

Овощи.

Консервированная фасоль ; la chasse-pot (по-шасспошному),
Консервированный горошек Gravelotte (Гравелот),
Картофель Irlandaises (по-ирландски),

Разное.
Холодная солонина ; la Thiers (по-тьерски),
Тушеный чернослив ; la Garibaldi (по-гарибальдийски).

Десерт.

Сушеный чернослив — Белый хлеб,
Смородиновое желе,
Чай-Кафе,
Ликеры,
Трубки и сигареты.

Фэллоуби неистово зааплодировал, и Сильвия разлила суп.

— Разве это не объедение? — вздохнула Одиль.

Мари Герналек прихлебывала суп в полном восторге.

— Вовсе не похоже на конину, и что бы там ни говорили, конина на вкус совсем не такая, как говядина, — прошептала Колетт Весту. Фэллоуби, который уже закончил, принялся потирать подбородок и коситься на супницу.

— Хочешь добавки, старина? — поинтересовался Трент.

— Месье Фэллоуби больше нельзя, — объявила Сильвия; — это я берегу для консьержки. — Фэллоуби перевел взгляд на рыбу.

Сардины, поданные с пылу с жару прямо с гриля, имели огромный успех. Пока остальные ели, Сильвия сбегала вниз с супом для старой консьержки и её мужа, а когда поспешно вернулась, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, и скользнула на свой стул, счастливо улыбнувшись Тренту, этот молодой человек поднялся, и за столом воцарилась тишина. На мгновение он посмотрел на Сильвию и подумал, что никогда еще не видел её такой красивой.

— Вы все знаете, — начал он, — что сегодня девятнадцатый день рождения моей жены... [^177]

________________________________________
[^177]: «...that to-day is my wife’s nineteenth birthday...» — Ключевой психологический и сюжетный слом. Джек Трент впервые во всеуслышание называет Сильвию своей женой, легитимизируя их союз перед лицом наступающей катастрофы. Для читателя, помнящего финал «В Улице Четырёх Ветров», это признание звучит особенно трагично: перед нами разворачиваются последние счастливые часы юной Сильвии Эльвен, чье девятнадцатилетие празднуется под аккомпанемент прусских орудий. — Прим. ред.
________________________________________

Фэллоуби, бурля от энтузиазма, принялся крутить бокалом над головой к ужасу Одиль и Колетт, своих соседок, а Торн, Вест и Герналек трижды наполнили бокалы, прежде чем буря аплодисментов, вызванная тостом за Сильвию, утихла.

Трижды бокалы наполнялись и осушались за Сильвию, и снова за Трента, который протестовал.

— Это против правил, — кричал он, — следующий тост за две Республики-сестры — Францию и Америку?

— За Республики! За Республики! — закричали они, и тост был осушен под оглушительные возгласы: «Vive la France! Vive l’Amerique! Vive la Nation!»

Затем Трент, с улыбкой глядя на Веста, провозгласил: «За счастливую пару!», и все без слов всё поняли, и Сильвия наклонилась, чтобы поцеловать Колетт, пока Трент кланялся Весту.

Говядину съели в относительном спокойствии, но когда с ней покончили и часть отложили для стариков внизу, Трент воскликнул: — Пьём за Париж! Пусть восстанет он из своих руин и сокрушит захватчика! — и ликующие крики грянули вновь, на мгновение заглушив монотонный грохот прусских орудий.

Закурили трубки и сигареты, и Трент с минуту слушал оживлённую болтовню вокруг, прерываемую взрывами смеха девушек или сочным хихиканьем Фэллоуби. Затем он повернулся к Весту.

— Сегодня ночью будет вылазка, — сказал он. — Я видел хирурга Американского госпиталя прямо перед тем, как прийти сюда, и он просил меня поговорить с вами, ребята. Любая помощь, которую мы сможем оказать, будет нелишней.

Затем, понизив голос и переходя на английский язык:

— Что касается меня, я выйду вместе с полевым госпиталем завтра утром. Опасности, конечно, никакой нет, но Сильвии об этом знать незачем.

Вест кивнул. Торн и Герналек, прослышав об этом, вмешались и предложили свою помощь, а Фэллоуби вызвался добровольцем со стоном.

— Отлично, — быстро проговорил Трент, — на этом закончим разговор, но встретимся завтра в восемь утра у штаб-квартиры полевого госпиталя.

Сильвия и Колетт, у которых этот разговор на английском начал вызывать тревогу, теперь потребовали объяснить, о чём они шепчутся.

— О чём обычно шепчутся скульпторы? — со смехом воскликнул Вест.

Одиль укоризненно взглянула на Торна, своего жениха.

— Вы ведь не французы, знаете ли, и эта война вас совершенно не касается, — с большим достоинством произнесла Одиль.

Торн выглядел кротким, но Вест напустил на себя вид оскорблённой добродетели.

— Кажется, — сказал он Фэллоуби, — человеку уже и поговорить на родном языке о красотах греческой скульптуры нельзя, чтобы его тут же открыто не заподозрили во всех грехах.

Колетт прижала ладонь к его рту и, повернувшись к Сильвии, промурлыкала:

— Они ужасно, бесстыдно лживы — эти мужчины.

— Я полагаю, слово «амбуланс» [^178] звучит одинаково на обоих языках, — дерзко заметила Мари Герналек. — Сильвия, не верь месье Тренту.

________________________________________
[^178]: «Ambulance» — Французское слово, означающее полевой передвижной госпиталь (на колесах или в палатках), а не современную городскую машину скорой помощи. Именно это созвучие в английском (ambulance) и французском (ambulance) языках выдало секрет художников и разрушило их неуклюжую конспирацию перед девушками. — Прим. ред.
________________________________________

— Джек, — прошептала Сильвия, — пообещай мне...

Стук в дверь студии прервал её.

— Войдите! — крикнул Фэллоуби, но Трент вскочил и, приоткрыв дверь, выглянул наружу. Затем с поспешным извинением перед остальными он шагнул в коридор и закрыл за собой дверь.

Когда он вернулся, он ворчал под нос.

— Что там такое, Джек? — крикнул Вест.

— Что там такое? — яростно повторил Трент. — Я скажу вам, что там такое. Я получил срочную депешу от американского посла, требующего, чтобы я явился туда немедленно, чтобы опознать и забрать как соотечественника и собрата по искусству одного мошенника и немецкого шпиона! [^179]

________________________________________
[^179]: «...I have received a dispatch from the American Minister...» — Внезапное и яростное вмешательство внешнего мира дипломатии в хрупкое пространство мансарды. Депеша посла Элиу Уошберна заставляет Трента покинуть дом в разгар праздника, выдергивая его из осадной идиллии прямо в эпицентр шпионского трибунала, разворачивающегося в Латинском квартале. — Прим. ред.
________________________________________

— Не ходи, — предложил Фэллоуби.

— Если я не пойду, его расстреляют на месте.

— Ну и пусть, — проворчал Торн.

— Вы вообще понимаете, парни, о ком речь?

— Хартман! — воскликнул Вест, внезапно догадавшись [^180].

________________________________________
[^180]: «“Hartman!” shouted West, inspired.» — Момент окончательного, трагического узнавания. Имя Хартмана, сорвавшееся с губ Веста, становится тем самым словом-детонатором, которое мгновенно уничтожает хрупкую осадную идиллию мансарды и срывает маски с прошлого Сильвии. — Прим. ред.
________________________________________

Сильвия вскочила, мертвенно бледная, но Одиль успела обвить её рукой и удержать на стуле, спокойно заметив: — Сильвия упала в обморок, — здесь слишком жарко, — принесите воды.

Трент принёс её сию же минуту.

Сильвия открыла глаза и мгновение спустя поднялась; поддерживаемая Мари Герналек и Трентом, она прошла в спальню.

Это стало сигналом к расходу. Все подходили к Тренту, жали ему руку и говорили, что надеются, будто Сильвия просто переутомилась и к утру всё пройдёт.

Когда Мари Герналек прощалась с ним, она избегала его взгляда, но он сердечно заговорил с ней и поблагодарил за помощь.

— Чем я могу помочь, Джек? — спросил Вест, помедлив, а затем поспешил вниз по лестнице, чтобы догнать остальных.

Трент перегнулся через перила, слушая их шаги и болтовню; затем внизу хлопнула входная дверь, и в доме воцарилась тишина. Он медлил, глядя вниз в чернильную тьму и кусая губы; затем нетерпеливым движением оборвал себя: — Я сошёл с ума! — пробормотал он и, зажёгши свечу, вошёл в спальню. Сильвия лежала на кровати. Он наклонился над ней, разглаживая кудрявые волосы на её лбу.

— Тебе лучше, дорогая Сильвия?

Она не ответила, но подняла глаза к его лицу. На мгновение он встретил её взгляд, но то, что он прочитал в нём, заставило леденящий холод проникнуть в его сердце, и он сел, закрыв лицо руками [^181].

________________________________________
[^155]: «...sent a chill to his heart...» — Чамберс виртуозно меняет природу «леденящего холода». На смену физическому декабрьскому морозу Осады, сковавшему улицы Парижа, приходит леденящий душу холод психологического краха и предательства, который Трент считывает в безмолвном взгляде Сильвии. — Прим. ред.
________________________________________

Наконец она заговорила — голосом изменившимся, надрывным, какого он никогда прежде не слышал. Он опустил руки и слушал, выпрямившись в кресле точно струна.

— Джек, значит, этот час настал. Я боялась его и трепетала, — ах! Как часто я лежала без сна по ночам с этой тяжестью на сердце и молилась, чтобы умереть прежде, чем ты узнаешь об этом! Ибо я люблю тебя, Джек, и если ты уйдёшь, я не смогу жить. Я обманывала тебя; — это случилось ещё до того, как я узнала тебя. Но с того самого первого дня, когда ты нашёл меня плачущей в Люксембургском саду и заговорил со мной, Джек, я была верна тебе в каждой мысли и в каждом поступке. Я полюбила тебя с самого начала и не смела сказать тебе этого — боясь, что ты уйдёшь; а затем моя любовь росла, росла — и ах! Как я страдала! Но я не смела сказать тебе. И теперь ты знаешь, но ты не знаешь худшего. Что до него — теперь-то какая разница? Он был жесток — о, так жесток!

Она спрятала лицо в ладонях.

— Должна ли я продолжать? — спросила она. — Должна ли я сказать тебе? Ты и представить не можешь, о, Джек!..

Он не шелохнулся; глаза его казались мёртвыми.

— Я... я была так юна, я ничего не знала, а он сказал — сказал, что любит меня...

Трент резко поднялся и сжал кулак, ударив по свече. Комната погрузилась во тьму.

Колокола церкви Святого Сульпиция отбивали час, когда она вздрогнула и заговорила в лихорадочной спешке...

— ...Я должна кончить! Когда ты сказал мне, что любишь меня — ты... ты ни о чём не спросил меня; но тогда, даже тогда, было уже слишком поздно, и та другая жизнь, что связывает меня с ним, должна вечно стоять между мной и тобой! Ибо есть ещё одно существо, на которое он заявил свои права и к которому добр. Он не должен умереть, — они не могут расстрелять его ради этого другого существа! [^182]

________________________________________
[^182]: «...and that other life which binds me to him... for that other’s sake!» — Сокрушительный и жестокий смысловой переворот всей новеллы, который Чемберс камуфлирует через намеренно туманные эвфемизмы (that other life / that other). Русский перевод «ещё одно существо» и «другая жизнь» точно раскрывает страшную суть исповеди: Сильвия беременна от Хартмана (или уже имеет от него скрываемого младенца). Этот нерождённый или тайный ребёнок становится вечным заложником прусского шпионажа, связывая чистую Сильвию с предателем нерушимыми узами крови, которые Трент не в силах разорвать. — Прим. ред.
________________________________________

Трент сидел неподвижно, но мысли его мчались в бесконечном вихре.

Сильвия, маленькая Сильвия, которая делила с ним его студенческую жизнь, — которая безропотно сносила вместе с ним унылое запустение осады, — эта хрупкая голубоглазая девушка, которую он так тихо обожал, над которой подшучивал или ласкал, когда тому потворствовал каприз, которая порой слегка утомляла его своей страстной преданностью, — неужели это была та самая Сильвия, что лежала здесь, рыдая в темноте?

Затем он стиснул зубы. «Пусть он умрёт! Пусть он умрёт!» — но затем, — ради Сильвии, и ради этого другого существа, — «Да, он пойдёт, — он должен идти», — его долг стоял перед ним кристально ясно. Но Сильвия, — он уже не мог быть для неё тем, кем был прежде, и всё же смутный ужас охватил его теперь, когда всё было сказано. Дрожа, он чиркнул спичкой и зажёг свет.

Она лежала там, её кудрявые волосы растрепались по лицу, а маленькие белые ладони были прижаты к груди.

Он не мог оставить её, и он не мог остаться. Он никогда прежде не знал, что любит её. Она была для него просто товарищем, эта его девочка-жена. Ах! Он любил её теперь всем сердцем и душой, и он узнал об этом только тогда, когда было слишком поздно. Слишком поздно? Почему? Тогда он подумал о том, другом существе, что связывало её навеки с той тварью, чья жизнь висела на волоске. С проклятием он бросился к двери, но дверь не поддавалась, — или это он сам навалился на неё, нажал изнутри, — запер её на замок [^183], — и рухнул на колени подле кровати, зная, что ни за что в жизни не посмеет покинуть ту, что была для него всем на свете.

________________________________________
[^183]: «...but the door would not open,—or was it that he pressed it back,—locked it...» — Психологический парадокс запертой двери. Трент порывается исполнить свой гражданский и мужской долг — пойти в дипмиссию и спасти шпиона ради ребёнка, но его собственное подсознание устраивает бунт. Он сам бессознательно блокирует замок двери, отказываясь уходить. Этот жест отчаяния запирает героев внутри их личного ада, пока на улицах Парижа разворачивается финал национальной катастрофы. — Прим. ред.
________________________________________


III

БЫЛО четыре часа утра, когда он вышел из Тюрьмы обречённых [^184] вместе с секретарём американской дипмиссии. Горстка людей собралась вокруг кареты американского посла, которая стояла перед входом на ледяной улице; кучер, укутанный в меха, сжался на козлах, пока лошади топтались и били копытами по обледенелой мостовой. Саутварк помог секретарю подняться в экипаж и пожал руку Тренту, поблагодарив его за то, что тот пришёл.

________________________________________
[^184]: «the Prison of the Condemned» — Тюрьма обречённых. Чамберс использует зловещее неофициальное название тюрьмы Ла-Рокетт (La Roquette), где в Париже традиционно содержались смертники перед казнью и где во времена Осады военные трибуналы штамповали приговоры для прусских агентов. — Прим. ред.
________________________________________

— Как же этот мерзавец таращил глаза, — сказал он; — твои показания оказались похлеще хорошего пинка, но они, по крайней мере, на сей раз спасли его шкуру и предотвратили международные осложнения.

Секретарь вздохнул:

— Мы сделали всё, что от нас зависело. Теперь пусть французы доказывают, что он шпион, а мы умываем руки. Прыгайте внутрь, капитан! Едем, Трент!

— Мне нужно перемолвиться словом с капитаном Саутварком, я не стану вас задерживать, — поспешно ответил Трент и, понизив голос, добавил: — Саутварк, выручай меня прямо сейчас. Ты ведь знаешь всю историю этого негодяя. Ты знаешь... ребёнок сейчас у него в комнатах [^185]. Забери его и отнеси в мою квартиру, и если этого подлеца расстреляют, я обеспечу ребёнку дом.

________________________________________
[^185]: «...the child is at his rooms.» — Окончательное сдёргивание вуали с тайны Сильвии. Ребёнок существует физически и заперт в комнатах арестованного Хартмана. Благородство Трента достигает пика: презирая шпиона и содрогаясь от открывшейся правды, он отдаёт приказ американскому офицеру Саутварку выкрасть младенца и укрыть его в своей мастерской, добровольно беря на себя крест отцовства ради Сильвии. — Прим. ред.
________________________________________

— Я понимаю, — серьёзно произнёс капитан. — Сделать это немедленно?

— Немедленно, — ответил он.

Их руки встретились в тёплом пожатии, и затем капитан Саутварк вскочил в карету, жестом приглашая Трента следовать за ними; но тот покачал головой, сказав: «До свидания!», и экипаж покатил прочь.

Он провожал взглядом карету, пока та не скрылась в конце улицы, а затем направился было к собственному кварталу, но, сделав шаг или два, заколебался, остановился и в конце концов повернул в противоположную сторону. Что-то — возможно, само зрелище узника, с которым он только что столкнулся лицом к лицу, — вызывало у него крайнее отвращение. Он чувствовал потребность в уединении и тишине, чтобы собраться с мыслями. События этого вечера ужасно потрясли его, но ему нужно было переходить это, забыть, похоронить всё, а затем вернуться к Сильвии. Он зашагал быстро, и на какое-то время горькие думы, казалось, притупились, но когда он наконец остановился, запыхавшись, под Триумфальной аркой, горечь и убожество всего происходящего — да, всей его растраченной впустую жизни — вернулись к нему с новой острой болью. И тут же лицо узника, искажённое ужасной гримасой животного страха, выросло в тенях перед его глазами.

Больной душой, он бесцельно бродил взад и вперёд под великой Аркой, тщетно пытаясь занять свой разум, вглядываясь вверх в скульптурные карнизы, чтобы прочитать высеченные там имена героев и названия великих битв, которые он знал назубок; но бледное лицо Хартмана неотступно следовало за ним, скалясь от ужаса! — или то был не ужас? — не был ли то триумф? — От этой мысли он отпрянул, словно человек, почувствовавший холодное лезвие ножа у своего горла, но после бешеного круга по площади вернулся снова и сел, чтобы продолжить битву со своим несчастьем.

Воздух был студёным, но щёки его горели от яростного стыда. Стыд? Почему?

Разве оттого, что он взял в жёны девушку, которую случай сделал матерью? Разве он не любил её? Неужели это жалкое богемное существование было его финалом и целью в жизни? Он обратил взор на тайники собственного сердца и прочитал там скверную историю, — историю прошлого, и он закрыл лицо от стыда, в то время как, вторя глухой боли, пульсирующей в его голове, его сердце отбивало такт для истории будущего. Стыд и бесчестье.

Очнувшись наконец от летаргии, которая начала притуплять горечь его мыслей, он поднял голову и огляделся. Внезапный туман опустился на улицы; арки Триумфальной арки были забиты им до отказа. Пора идти домой. Но он был не один. Туман был заселён фантомами [^186]. Повсюду вокруг него они двигались, проплывая сквозь арки вытягивающимися шеренгами, и исчезали, в то время как из тумана поднимались другие, проносились мимо и поглощались тьмой. Он был не один, ибо даже у его локтя они теснились, задевали его, кишели перед ним, подле него, позади него, оттесняли его назад, подхватывали и несли с собой сквозь дымку. Вниз по сумрачному авеню, через переулки и улочки, белые от тумана, двигались они, и если они говорили, их голоса были глухими, точно испарения, окутавшие их. Наконец впереди, в тумане, выросла каменная насыпь и земляной вал, прорезанные массивными железными решётчатыми воротами. Всё медленнее и медленнее скользили они, плечом к плечу и бедро к бедру. Затем всякое движение прекратилось. Внезапный ветерок всколыхнул туман. Он заколебался и закружился вихрями. Предметы стали более отчётливыми. Бледность расползлась над горизонтом, касаясь краёв водянистых туч, и высекала тусклые искры из тысячи штыков. Штыки — они были повсюду, прорезая туман или струясь под ним стальными реками. Высоко на каменной стене и земляном валу высилось колоссальное орудие, и вокруг него двигались силуэты фигур. Внизу широкий бурный поток штыков хлынул через железные решётчатые ворота, вон в туманную равнину. Становилось светлее. Лица проступали всё чётче среди марширующих масс, и в одной из них он узнал знакомого.

________________________________________
[^186]: «The fog was peopled with phantoms...» — Чамберс виртуозно переключает регистр повествования с военно-исторического реализма Осады на чистый, призрачный морок Каркозы. Движение войск Мобильной гвардии сквозь утренний туман Парижа приобретает черты посмертного шествия теней, уходящих на убой, увлекая за собой потерявшего рассудок Трента. — Прим. ред.
________________________________________

— Это ты, Филипп! [^187]

________________________________________
[^187]: «“You, Philippe!”» — Величайший смысловой перекрёсток всего сборника. Джек Трент сталкивается у ворот бастиона с Филиппом — героем новеллы «Девица д’И». Это доказывает, что до своего рокового провала во времени на бретонских пустошах Филипп был французским солдатом, маршировавшим на смерть во время январской вылазки 1871 года под Парижем. Чамберс связывает судьбы своих персонажей в единую, неразрывную оккультную ткань. — Прим. Ред.
________________________________________

Фигура повернула голову.

Трент крикнул: — Есть ли там место для меня? — но тот лишь взмахнул рукой в смутном прощании и скрылся вместе с остальными. Вскоре начала проходить кавалерия, эскадрон за эскадроном, вытесняя друг друга во тьму; затем множество пушек, затем полевой госпиталь, а затем снова бесконечные цепи штыков. Рядом с ним кирасир сидел на своей дымящейся лошади, а впереди, среди группы конных офицеров, он увидел генерала, который повернул кверху своё бескровное лицо над каракулевым воротником шинели.

Какая-то женщина плакала подле него, и одна из них тщетно пыталась впихнуть буханку чёрного хлеба в солдатский ранец. Солдат пытался помочь ей, но ранец был застёгнут, а винтовка мешала ему, поэтому Трент подержал её, пока женщина расстёгивала ранец и заталкивала туда хлеб, теперь весь мокрый от её слёз. Винтовка не была тяжёлой. Трент нашёл её на удивление удобной. Был ли штык острым? Он проверил его. И тут внезапная тоска, яростное, повелительное желание овладело им.

— Chouette! — закричал гаврош, цепляясь за решётку ворот; — encore toi mon vieux? (Классно! Снова ты, дружище?)

Трент поднял глаза, и крысолов рассмеялся прямо ему в лицо. Но когда солдат снова забрал винтовку и, поблагодарив его, изо всех сил побежал догонять свой батальон, Трент ринулся в гущу толпы у крепостных ворот.

— Ты идёшь? — крикнул он морскому пехотинцу, который сидел в сточной канаве, перевязывая ногу.

— Да.

Затем какая-то девушка — совсем ещё ребёнок — поймала его за руку и увлекла за собой в кафе напротив ворот. Помещение было забито солдатами: одни — бледные и безмолвные — сидели на полу, другие стонали на кожаных диванах. Воздух был кислым и удушливым.

— Выбирай! — сказала девочка с коротким сострадательным жестом. — Им они больше не понадобятся! [^188]

________________________________________
[^188]: «“Choose!” said the girl... “they can’t go!”» — Мрачный и лаконичный маркер войны. Впопыхах развёрнутый в кафе перевязочный пункт завален одеждой убитых или смертельно раненых солдат, которым шинели и кепи больше «не понадобятся». Трент мародёрствует ради чести: он облачается в чужую форму, чтобы превратиться из беглого американского обывателя в безымянного защитника Парижа. — Прим. ред.
________________________________________

В куче одежды на полу он нашёл шинель-капот и кепи.

Она помогла ему застегнуть ранец, патронную сумку и пояс, а затем показала, как заряжать винтовку Шасспо, удерживая её на своих коленях.

Когда он поблагодарил её, она вскочила на ноги.

— Вы иностранец!

— Американец, — ответил он, направляясь к двери, но девочка преградила ему путь.

— Я бретонка. Мой отец там, наверху, у орудия морской пехоты. Он застрелит вас, если вы шпион.

Мгновение они стояли лицом к лицу. Затем, со вздохом, он наклонился и поцеловал ребёнка.

— Молись за Францию, крошка, — промурлыкал он, и она повторила с бледной улыбкой: — За Францию и за вас, beau Monsieur.

Он перебежал улицу и проскочил сквозь крепостные ворота. Оказавшись снаружи, он вклинился в строй и стал пробивать себе дорогу плечом вдоль обледенелой дороги. Проходивший мимо капрал взглянул на него, прошёл обратно, а затем окончательно позвал офицера.

— Вы приписаны к шестидесятому, — проворчал капрал, глядя на номер на его кепи.

— Нам без надобности вольные стрелки, — добавил офицер, заметив его чёрные брюки.

— Я желаю пойти добровольцем вместо товарища, — ответил Трент, и офицер, пожав плечами, прошёл мимо.

Никто не обращал на него особого внимания, лишь один или два человека мельком взглянули на его брюки. Дорога глубоко увязала в жиже и грязи, перепаханной колёсами и копытами. Солдат впереди него подвернул ногу на обледенелой выбоине и со стоном поплёлся к краю насыпи. Равнина по обе стороны была серой от тающего снега. То тут, то там за сломанными изгородями стояли разобранные повозки с белыми флагами и красными крестами. Иногда возницей был священник в поношенной шляпе и сутане, иногда — покалеченный боец Мобильной гвардии. Один раз они прошли мимо повозки, которой управляла сестра милосердия. Безмолвные пустые дома с огромными проломами в стенах и слепыми окнами теснились вдоль дороги. Дальше, внутри зоны опасности, не осталось и следа человеческого жилья, кроме груд обледенелых кирпичей или почерневших подвалов, забитых снегом [^189].

________________________________________
[^189]: «...blackened cellar choked with snow.» — Чамберс завершает панораму Осады Парижа грандиозным, апокалиптическим пейзажем тотальной войны. Зона опасности вокруг фортов представляет собой мёртвую, выжженную пустыню, занесённую снегом, где слепые окна разрушенных домов и санитарные повозки с красными крестами знаменуют скорый финал национальной катастрофы. В этот ледяной ад и маршируют американские художники Латинского квартала. — Прим. ред.
________________________________________

Какое-то время Трента раздражал человек позади него, который то и дело наступал ему на пятки. Убедившись наконец, что это делается намеренно, он обернулся, чтобы высказать претензию, и обнаружил, что стоит лицом к лицу со своим сокурсником по Школе изящных искусств. Трент вытаращил глаза.

— Я думал, ты в госпитале!

Другой покачал головой, указывая на свою перевязанную челюсть.

— Я вижу, ты не можешь говорить. Чем я могу помочь?

Раненый пошарил в своём ранце и достал корку чёрного хлеба.

— Он не может её разжевать, у него раздроблена челюсть, он хочет, чтобы ты разжевал её за него, — сказал солдат, шагавший рядом.

Трент взял корку и, разжёвывая её своими зубами, кусочек за кусочком, передавал обратно умирающему от голода человеку.

Время от времени конные ординарцы проносились к передовой, окатывая их жижей. То был студёный безмолвный марш сквозь пропитанные влагой луга, окутанные туманом. Вдоль железнодорожной насыпи по ту сторону канавы параллельно их строю двигалась другая колонна. Трент наблюдал за ней, — сумрачная масса, то отчётливая, то расплывчатая, теперь и вовсе скрылась в клубах порохового дыма. На полчаса он потерял её из виду, но когда она снова показалась, он заметил, как тонкая цепь отделилась от фланга и, выгибаясь посередине, стремительно развернулась к западу. В то же мгновение протяжный треск выстрелов прорвался из тумана впереди. Другие цепи начали откалываться от колонны, расходясь на восток и на запад, и треск стал непрерывным. Батарея пронеслась на полном галопе, и он подался назад вместе с товарищами, чтобы уступить ей дорогу. Она развернулась к бою чуть правее его батальона, и едва выстрел из первого нарезного орудия прогремел сквозь мглу, пушки с бастионов ответили мощным рокотом. Офицер проскакал мимо, крича что-то, чего Трент не разобрал, но он видел, как шеренги впереди внезапно отделились от его собственной и растаяли в сумерках. Ещё больше офицеров подскакало и замерло рядом с ним, вглядываясь в туман. Далеко впереди треск перерос в один затяжной грохот. То было унылое ожидание.

Трент разжевал ещё немного хлеба для человека позади, который попытался сглотнуть его, а спустя какое-то время покачал головой, знаками показывая Тренту доесть остальное самому. Капрал предложил ему немного бренди, и он пригубил его, но когда повернулся, чтобы вернуть флягу, капрал уже лежал на земле. В тревоге он посмотрел на солдата рядом с собой, который лишь пожал плечами и открыл было рот, чтобы заговорить, но что-то ударило его, и он покатился кубарем в канаву внизу [^190]. В этот момент лошадь одного из офицеров сделала скачок и ринулась назад в батальон, лягаясь копытами. Одного человека растоптали; другой получил удар в грудь и вылетел из шеренг. Офицер вонзил шпоры в лошадь и снова выгнал её вперёд, где она стояла, дрожа всем телом. Канонада, казалось, придвинулась ближе. Штабной офицер, медленно проезжавший взад и вперёд вдоль батальона, внезапно обмяк в седле и вцепился в гриву своей лошади. Одна из его прерогатив — сапог, багровый и сочащийся кровью, вывалился из стремени [^191]. Затем из тумана впереди побежали люди. Дороги, поля, канавы были полны ими, и многие падали на бегу. На мгновение ему показалось, что он видит всадников, скачущих подобно призракам в запредельных испарениях, и человек позади него ужасно выругался, заявив, что тоже видел их и что это были уланы; но батальон стоял без действия, и туман снова опустился на луга.

________________________________________
[^190]: «...but something struck him and he rolled over and over into the ditch...» — Чамберс с пугающим, бесстрастным реализмом описывает природу слепого огневого боя в тумане. Люди погибают внезапно, от невидимых пуль, не успев договорить фразу. Смерть здесь лишена всякого пафоса: капрал падает в момент передачи фляги, а сосед по шеренге летит кубарем в придорожную грязь, обнажая механическую жестокость современной войны. — Прим. ред.

[^191]: «One of his boots dangled, crimsoned and dripping, from the stirrup.» — Физиологический, шокирующий маркер ранения штабного офицера. Чамберс не разменивается на общие фразы о «пролитой крови», а фиксирует взгляд Трента на конкретной, жуткой детали — сочащемся багровой юшкой сапоге, безвольно болтающемся в стремени. Война окончательно теряет парадный лоск, превращаясь в кровавую скотобойню в грязи под Парижем. — Прим. ред.
________________________________________

Полковник тяжело сидел на своей лошади, его похожая на пулю голова зарылась в каракулевый воротник доломана, его толстые ноги прямо вытянулись в стременах.

Горнисты сгрудились вокруг него с поднятыми рожками, а позади него штабной офицер в бледно-голубом мундире курил сигарету и болтал с гусарским капитаном. С дороги впереди донёсся звук неистового галопа, и ординарец осадил лошадь подле полковника, который жестом отослал его в тыл, даже не повернув головы. Затем слева поднялся смутный ропот, переросший в крик. Гусар пронёсся точно ветер, за ним ещё один, и ещё, а затем эскадрон за эскадроном проносились мимо них, растворяясь в пелене тумана. В это мгновение полковник выпрямился в седле, взревели горны, и весь батальон ринулся вниз по насыпи, перемахнул через канаву и устремился по раскисшему лугу. Почти сразу Трент потерял кепи. Что-то сдернуло его с головы, — ему показалось, что это ветка дерева [^192]. Многие из его товарищей покатились кубарем в жижу и лёд, и ему почудилось, будто они просто поскользнулись. Один рухнул прямо на его пути, и Джек остановился, чтобы помочь ему подняться, но парень закричал, когда Трент коснулся его, а офицер рявкнул: «Вперёд, вперёд!» — и он побежал дальше. То был долгий бег сквозь туман, и ему часто приходилось перекладывать винтовку из руки в руку. Когда наконец они, тяжело дыша, залегли за железнодорожной насыпью, он огляделся. Он ощущал потребность в действии, в отчаянной физической схватке, потребность убивать и крушить. Им овладело неистовое желание ринуться в самую гущу масс, кромсать направо и налево. Он жаждал стрелять, пустить в ход тонкий острый штык своего «Шасспо». Он не ожидал от себя такого. Он желал драться и рубить до тех пор, пока будет способен поднять руку. А затем он намеревался вернуться домой. Он услышал, как кто-то сказал, что половина батальона полегла во время этой атаки, и увидел, как другой осматривает труп под насыпью. Тело, ещё тёплое, было одето в странную форму, но даже когда он заметил остроконечный шлем, лежащий в нескольких дюймах в стороне, он не осознал, что произошло [^193].

________________________________________
[^192]: «Something snatched it from his head, he thought it was a tree branch.» — Потрясающий психологический приём Чемберса. Сознание Трента, не готовое к шоку реального боя, упорно защищается от реальности: свист пули, сбивающей кепи с его головы, он принимает за удар древесной ветки, а падение расстреливаемых на бегу товарищей — за обычное скольжение на обледенелой траве. Этот морок восприятия подчёркивает, как близко подобралось безумие. — Прим. ред.

[^193]: «...he noticed the spiked helmet... he did not realize what had happened.» — Трент сталкивается лицом к лицу с трупом немецкого солдата в характерном остроконечном шлеме (Pickelhaube). Но ментальный ступор героя столь глубок, что даже эта прямая материальная улика врага не позволяет ему осознать, что он находится внутри реальной, кровопролитной бойни за Париж. — Прим. ред.
________________________________________

Полковник сидел на лошади в нескольких футах левее, его глаза лихорадочно поблёскивали под малиновым кепи. Трент услышал, как он ответил офицеру:

— Я смогу удержать позицию, но ещё одна атака — и у меня не останется людей даже на то, чтобы протрубить в горн.

— Пруссаки были здесь? — спросил Трент у солдата, который сидел, стирая со лба сочащуюся из волос кровь.

— Да. Гусары зачистили их. Мы поймали их под перекрёстный огонь.

— Мы поддерживаем батарею на насыпи, — добавил сосед по шеренге.

Затем батальон переполз через насыпь и двинулся вдоль линии исковерканных рельсов. Трент закатал брюки и заправил их в шерстяные носки, но они снова остановились, и часть людей присела на разобранное железнодорожное полотно. Трент поискал глазами своего раненого сокурсника по Школе изящных искусств. Тот стоял на своём месте, мертвенно бледный. Канонада стала ужасающей. На мгновение туман рассеялся. Он успел заметить первый батальон, неподвижно застывший на железнодорожных путях впереди, и полки по обоим флангам, а затем, когда туман снова опустился, забили барабаны, и звуки горнов донеслись с самого крайнего левого края. Тревожное движение пробежало по войскам, полковник вскинул руку, барабаны грянули дробью, и батальон двинулся вперёд сквозь туман. Теперь они были совсем близко к передовой, ибо первый батальон вёл огонь на ходу. Санитарные повозки неслись галопом вдоль подножия насыпи в тыл, и гусары проносились туда и обратно подобно фантомам. Они наконец оказались на передовой; повсюду вокруг них шло движение и бурлила сумятица, в то время как из тумана, совсем рядом, доносились крики, стоны и грохот ружейных залпов. Снаряды падали повсюду, разрываясь вдоль насыпи и окатывая их мёрзлой жижей. Тренту было страшно. Он начал испытывать ужас перед неизведанным, которое трещало и полыхало во тьме. Грохот орудий вызывал у него тошноту. Он видел, как туман озаряется тусклым оранжевым светом, когда подземный гром сотрясал землю. Конец был близок, он был уверен в этом, ибо полковник проревел: «Вперёд!» — и первый батальон уже растворялся в огне. Джек чувствовал дыхание смерти, он дрожал, но продолжал бежать. Страшный залп прямо перед ним привёл его в оцепенение. Где-то в тумане люди кричали «ура», а лошадь полковника, истекая кровью, металась в дыму.

Очередной взрыв и удар прямо в лицо почти оглушили его, и он покачнулся. Все люди справа от него полегли. Голова его пошла кругом; туман и дым одурманили его. Он протянул руку в поиске опоры и за что-то ухватился. То было колесо орудийного лафета, и какой-то человек выскочил из-за него, целясь банником ему в голову, но покачнулся и отпрянул назад с воплем — штык пробил ему шею, и Трент понял, что убил человека [^194]. Механически он наклонился, чтобы забрать свою винтовку, но штык застрял в теле лежащего, который бился и колотил окровавленными руками по дёрну. Это зрелище вызвало у него тошноту, и он прислонился к пушке. Люди вокруг него теперь дрались врукопашную, воздух был отравлен дымом и потом. Кто-то схватил его сзади, но другие, в свою очередь, перехватили нападавшего, сыпались сокрушительные удары. Щёлканье затворов — клей! клей! клей! — взбесило его, он ухватился за банник и принялся слепо наносить удары, пока тот не разлетелся в щепки.

________________________________________
[^194]: «...and Trent knew that he had killed.» — Момент окончательной трансформации Джека Трента. Инстинкт самосохранения заставляет американского художника совершить механическое, жестокое убийство врага штыком в шею. Зрелище бьющегося в судорогах немца вызывает у него тошноту, но логика рукопашной бойни Латинского квартала уже не выпускает его: Трент ломает банник о чужие головы, превращаясь в безумного зверя войны. — Прим. ред.
________________________________________

Какой-то человек обвил рукой его шею и повалил на землю, но Трент задушил его и поднялся на колени. Он видел, как товарищ ухватился за пушку и рухнул прямо на неё с раздробленным черепом; видел, как полковник чисто вылетел из седла прямо в грязь; а затем сознание оставило его.

Когда он пришёл в себя, он лежал на насыпи среди исковерканных рельсов. Со всех сторон жались друг к другу люди, которые кричали, матерились и бежали прочь в туман, и он, шатаясь, поднялся на ноги и побрёл за ними. Один раз он остановился, чтобы помочь товарищу с перевязанной челюстью, который не мог говорить, но какое-то время цеплялся за его руку, а затем замертво свалился в ледяную жижу; и снова он помогал какому-то бедняге, который стонал: «Трент, это я — Филипп» [^195], пока внезапный залп из тумана не избавил его от этой ноши.

________________________________________
[^195]: «“Trent, c’est moi—Philippe”» — Финальное, трагическое пересечение двух судеб. Филипп, смертельно раненый в тумане, узнаёт Трента и зовёт его по имени, но новый немецкий залп обрывает его жизнь. Филипп погибает здесь, на обледенелой насыпи под Парижем в январе 1871 года, что превращает его последующее появление в «Девице д’И» (где действие происходит в 1895 году) в абсолютный, чистый посмертный призрак, запертый Королём в жёлтом во временной петле бретонских пустошей. — Прим. ред.
_______________________________________

Ледяной ветер хлынул с высот, разрезая туман на клочья. На мгновение со злобным оскалом солнце проглянуло сквозь голые деревья Венсенского леса и погрузилось, точно кровавый сгусток в батарейном дыму, всё ниже и ниже в пропитанную кровью равнину. [^196]

________________________________________
[^196]: «...sank like a blood clot... into the blood-soaked plain.» — Грандиозный, апокалиптический финал новеллы. Чамберс завершает панораму Осады Парижа зловещей декадентской метафорой: солнце, уходящее за голые ветви Венсенского леса, уподобляется «кровавому сгустку», растворяющемуся в пороховом дыму над усеянной трупами равниной. Однополярный мир старой Франции гибнет в этой грязи, а выживший Трент остаётся наедине со своим безумием. — Прим. ред.
________________________________________


IV

КОГДА полночь пробила на колокольне церкви Святого Сульпиция, ворота Парижа всё ещё были забиты обломками того, что некогда именовалось армией.

Они входили вместе с ночью — угрюмая орда, забрызганная жижей, падающая от голода и истощения. Поначалу беспорядка почти не было, и толпа у ворот безмолвно расступалась, пока войска тяжело брели по обледенелым улицам. Но с течением часов воцарился хаос. Всё стремительнее и стремительнее, тесня эскадрон за эскадроном и батарею за батареей, вздымая коней и сотрясая зарядные ящики, остатки с передовой хлынули через ворота — мешанина из кавалерии и артиллерии, отвоевывающих друг у друга право прохода. Следом за ними спотыкалась пехота: то костяк полка, марширующий в отчаянной попытке удержать строй, то буйная ватага бойцов Мобильной гвардии, пробивающая себе дорогу к улицам, то вновь сумятица из всадников, пушек, отрядов без офицеров и офицеров без людей, а затем — опять вереницы санитарных повозок, чьи колёса стонали под тяжёлой ношей [^197].

________________________________________
[^197]: «...the gates of Paris were still choked with fragments of what had once been an army.» — Потрясающая по силе картина национального краха. Чемберс описывает возвращение разбитых французских войск после провальной вылазки как шествие «угрюмой орды» (sullen horde), полностью потерявшей воинский вид. Этот хаос на обледенелых улицах знаменует окончательную агонию Парижа. — Прим. ред.
________________________________________

Онемев от горя, толпа взирала на это.

Весь день прибывали санитарные повозки, и весь день напролёт оборванная толпа хныкала и дрожала от холода у заграждений. К полудню толпа увеличилась вдесятеро, заполнив площади у ворот и киша у внутренних укреплений.

В четыре часа дня немецкие батареи внезапно окутались дымом, и снаряды густо посыпались на Монпарнас. В двадцать минут пятого два снаряда ударили в дом на улице де Бак, а мгновением позже первый снаряд упал в Латинском квартале [^198].

________________________________________
[^198]: «...and a moment later the first shell fell in the Latein Quarter.» — Хронологический и пространственный замок всей новеллы, который прямо возвращает нас к её заглавию — «Улица Первого Снаряда». Мирные богемные посиделки и даже ночные кошмары Трента аннулируются суровой физической реальностью: немецкая артиллерия начинает прицельное уничтожение жилых и студенческих кварталов Латинского квартала. — Прим. ред.
________________________________________

Брейт писал картину прямо в постели, когда вошёл Вест, изрядно напуганный.

— Мне бы хотелось, чтобы ты спустился; наш дом разнесло в пух и прах, и я боюсь, что кому-то из мародёров взбредёт в голову нанести нам визит сегодня ночью.

Брейт выпрыгнул из постели и кое-как облачился в одеяние, которое некогда было пальто.

— Кто-нибудь ранен? — осведомился он, сражаясь с рукавом, полным разодранной подкладки.

— Нет. Колетт забаррикадировалась в подвале, а консьержка сбежала к укреплениям. Там соберётся скверная банда, если бомбардировка продолжится. Ты мог бы помочь нам...

— Разумеется, — ответил Брейт; но лишь когда они добрались до улицы Серпант и свернули в проход, который вёл к подвалу Веста, Брейт вскричал: — Ты видел Джека Трента сегодня?

— Нет, — ответил Вест с тревожным видом, — в штабе полевого госпиталя его не было.

— Он остался, чтобы позаботиться о Сильвии, я полагаю.

Бомба с треском пробила крышу дома в конце переулка и разорвалась в подвале, осыпав улицу сланцем и штукатуркой. Вторая снесла дымоход и рухнула в сад, увлекая за собой лавину кирпичей, а очередная взорвалась с оглушительным грохотом на соседней улице.
Они поспешили по проходу к ступеням, ведущим в подвал. Здесь Брейт снова остановился.

— Тебе не кажется, что мне лучше сбегать к Джеку и Сильвии, проверить, надёжно ли они укрылись? Я могу вернуться до темноты.

— Нет. Заходи внутрь и найди Колетт, а я пойду.

— Нет, нет, пусти меня, там нет никакой опасности.

— Я знаю это, — спокойно ответил Вест; и, увлекая Брейта в проход, указал на ступени подвала. Железная дверь была заперта на засов.

— Колетт! Колетт! — позвал он. Дверь распахнулась внутрь, и девушка взбежала по ступеням им навстречу. В это мгновение Брейт, оглянувшись назад, издал испуганный крик и, втолкнув их обоих впереди себя в подвал, спрыгнул следом и захлопнул железную дверь. Спустя несколько секунд сильнейший удар снаружи сотряс дверные петли.

— Они здесь, — пробормотал Вест, смертельно побледнев.

— Эта дверь, — спокойно заметила Колетт, — выдержит вечность.

Брейт осмотрел невысокую железную конструкцию, которая теперь дрожала от сыпавшихся снаружи ударов. Вест с тревогой взглянул на Колетт: она не проявляла ни малейшего волнения, и это его успокоило.

— Не думаю, что они проведут здесь много времени, — сказал Брейт; — они, полагаю, шарят по подвалам только ради спиртного.

— Если только не проведают, что здесь зарыты ценности.

— Но здесь ведь точно ничего не зарыто? — неспокойно воскликнул Брейт.

— К несчастью, зарыто, — прорычал Вест. — Этот мой скряга-домовладелец... [^199]

________________________________________
[^199]: «That miserly landlord of mine—» — Чамберс обнажает мародёрскую природу уличных банд во время финала Осады Парижа. Обезумевшая от голода и анархии толпа громит дома зажиточных горожан, и слух о золоте «скряги-домовладельца», спрятанном в подвале Веста, превращает мастерскую художника в мишень для ночного штурма. — Прим. ред.
________________________________________

Грохот снаружи, за которым последовал вопль, оборвал его; затем удар за ударом сотрясали двери, пока не раздался резкий скрежет, звон металла, и треугольный кусок железа вывалился внутрь, оставив брешь, сквозь которую пробился луч света.

В то же мгновение Вест опустился на колени и, просунув револьвер в отверстие, расстрелял весь барабан. На минуту переулок огласился грохотом револьверных выстрелов, а затем воцарилась абсолютная тишина.

Вскоре один-единственный вопрошающий удар пришёлся по двери, а мгновением позже ещё один, и ещё, и тут внезапная трещина зигзагом расколола железную плиту.

— Сюда, — сказал Вест, хватая Колетт за запястье, — ты за мной, Брейт! — и он стремительно побежал к круглому пятну света в дальнем конце подвала. Пятно света проникало сквозь решётчатый люк наверху. Вест жестом приказал Брейту взбираться к нему на плечи. — Толкай её! Ты должен!

Почти без усилий Брейт приподнял решётку крышки, выбрался наружу на животе и легко вытянул Колетт с плеч Веста.

— Быстрее, старина! — крикнул Брейт.

Брейт обвил ногами цепь ограждения и снова перегнулся вниз. Подвал был залит жёлтым светом, а воздух пропитался зловонием керосиновых факелов [^200]. Железная дверь всё ещё держалась, но целая секция металла была выломана, и теперь, заглянув внутрь, они увидели фигуру, ползущую сквозь брешь с факелом в руке.

________________________________________
[^200]: «The cellar was flooded with a yellow light and the air reeked with the stench of petroleum torches.» — Накатывающий оккультный маркер. Подвал заполняется «жёлтым светом» (yellow light) и зловонием факелов. Это прямое, материальное вторжение Каркозы сквозь пробитые немецкими топорами двери. Безумие осады материализуется в жёлтом пламени, выкуривающем героев из их последнего убежища. — Прим. ред.
________________________________________
— Быстрее! — прошептал Брейт. — Прыгай! — и Вест повис, болтаясь в воздухе, пока Колетт не ухватила его за воротник, и его вытащили наружу. Тут нервы её сдали, и она истерически разрыдалась, но Вест обнял её рукой и повёл через сады к следующему дому, где Брейт, вернув на место крышку люка и навалив сверху несколько каменных плит, нагнал их. Было уже почти темно. Они спешили по улице, освещаемой теперь лишь горящими зданиями да мимолётными вспышками снарядов. Очаги пожаров они обходили стороной, но издалека видели шныряющие среди обломков фигуры мародёров. Время от времени им попадалась какая-нибудь ошалевшая от пьянства фурия, выкрикивающая проклятия всему миру, или шатающийся бездельник, чьё почерневшее лицо и руки выдавали его участие в погромах. Наконец они добрались до Сены и перешли мост, и тогда Брейт сказал: «Я должен вернуться. Я не уверен, что с Джеком и Сильвией всё в порядке». Пока он говорил, ему пришлось уступить дорогу толпе, которая с топотом валила через мост и вдоль речной стены мимо казарм д’Орсе. Посреди этой массы Вест уловил мерный шаг взвода. Проплыл фонарь, за ним вереница штыков, затем ещё один фонарь, тускло озаривший мертвенно-бледное лицо позади, и Колетт ахнула: «Хартман!» — и он исчез. Они в страхе уставились на набережную, затаив дыхание. На пристани послышался топот ног, и ворота казарм захлопнулись. Фонарь на мгновение осветил калитку, толпа прижалась к решётке, а затем с плаца донёсся сухой лязг ружейного залпа [^201].

________________________________________
[^201]: «...then came the clang of the volley from the stone parade.» — Скорая и беспощадная развязка шпионской линии. В условиях военного положения и анархии отступающие французские войска ликвидируют Хартмана без лишних формальностей прямо за воротами казарм. Сухой звук расстрельного залпа на каменном плацу ставит точку в жизни предателя, но его смерть уже ничего не может изменить: маховик уничтожения Латинского квартала запущен. — Прим. ред.
________________________________________

Один за другим керосиновые факелы вспыхивали вдоль набережной, и теперь вся площадь пришла в движение. Вниз от Елисейских полей и через площадь Согласия потянулись обломки разбитых частей — рота здесь, толпа там. Они вливались со всех улиц, преследуемые женщинами и детьми, и великий ропот, разносимый ледяным ветром, проносился под Триумфальной аркой и уносился по тёмному авеню:

— «Perdus! perdus!» (Погибли! Погибли!)

Жалкий остаток батальона протискивался мимо, точно призрак тотального уничтожения. Вест застонал. И тут из сумрачных рядов выскочила фигура и окликнула Веста по имени, и когда тот разглядел её, он понял, что это Джек Трент, и вскрикнул. Трент вцепился в него, белый от ужаса.

— Сильвия?

Вест уставился на него в онемении, но Колетт запричитала:

— О, Сильвия! Сильвия! — а они ведь обстреливают наш квартал!

— Трент! — закричал Брейт, но тот уже исчез, и они не смогли его нагнать.

Бомбардировка прекратилась, когда Трент пересёк бульвар Сен-Жермен, но въезд на улицу де Сэн был заблокирован горой дымящихся кирпичей. Повсюду снаряды выбили огромные воронки в мостовой. Кафе превратилось в груду обломков, стёкол и щепок, книжная лавка пошатнулась, распоротая от крыши до подвала, а маленькая булочная, давно закрытая, выгнулась наружу под массой сланца и жести.

Он перебрался через дымящиеся кирпичи и поспешил на улицу де Турнон. На углу полыхал пожар, освещая его собственную улицу, и на глухой стене, прямо под разбитым уличным фонарём, ребёнок выводил кусочком угля [^202]:

«ЗДЕСЬ УПАЛ ПЕРВЫЙ СНАРЯД».

________________________________________
[^202]: «...a child was writing with a bit of cinder: „HERE FELL THE FIRST SHELL.“» — Хронологическое и концептуальное замыкание новеллы. Тот самый уличный гаврош-крысолов, который ночью пытался задушить Трента у подъезда, теперь выступает в роли бесстрастного летописца катастрофы. Его угольная надпись на стене не просто даёт название рассказу, она фиксирует момент, когда война окончательно поглотила дом героев, превращая их жизни в обгоревший пепел истории. — Прим. ред.
________________________________________

Буквы уставились ему прямо в лицо. Крысолов закончил писать и отступил на шаг, чтобы оценить свою работу, но, завидев штык Трента, с криком бросился наутёк, и пока Трент шатался на ходу по разбитой улице, из дыр и щелей в руинах свирепые женщины бросали своё мародёрское ремесло и бежали прочь, проклиная его.

Поначалу он никак не мог отыскать свой дом, ибо слёзы ослепили его, но он нащупал руками стену и добрался до двери. Фонарь горел в каморке консьержа, и старик лежал мёртвым подле него. Едва не теряя сознание от страха, Джек на мгновение прислонился к своей винтовке, а затем, подхватив фонарь, взлетел по лестнице. Он пытался кричать, но язык едва повиновался ему. На втором этаже он увидел штукатурку на ступенях, а на третьем — пол был разворочен, и старая консьержка лежала в луже крови поперек лестничной площадки. Следующий этаж был его, их. Дверь сорвалась с петель, в стенах зияли бреши. Он вполз внутрь и рухнул подле кровати, и тотчас две руки обвились вокруг его шеи, и заплаканное лицо прильнуло к его лицу.

— Сильвия!

— О, Джек! Джек! Джек!

С разворошенной подушки подле них закричал младенец.

— Они принесли его; он мой, — разрыдалась она.

— Наш, — прошептал он, обнимая их обоих [^203].

________________________________________
[^203]: «“Ours,” he whispered, with his arms around them both.» — Великий и очищающий финал новеллы. Перед лицом тотального военного апокалипсиса и крушения прежнего мира Джек Трент совершает подлинное духовное восхождение. Произнося слово «Наш» (Ours) по отношению к ребёнку Хартмана, он полностью прощает Сильвию, аннулирует грехи прошлого и добровольно принимает этот крест. Если в предыдущих новеллах («Жёлтый Знак», «В Улице Четырёх Ветров») герои гибли, запертые внутри ментальных петель Каркозы, то здесь Чемберс оставляет человеку надежду: через абсолютное прощение, жертвенную любовь и принятие новой жизни Трент взламывает морок Бледной Маски. — Прим. ред.
________________________________________

И тут снизу с лестницы донёсся встревоженный голос Брейта:

— Трент! Всё ли в порядке?