Не расстраивайте бабушку Беккер! часть 1

В одном небольшом подмосковном городе, в уютном доме, как сейчас говорят, с историей, то есть с уникальным прошлым, особой архитектурной, культурной ценностью или связанным с известными личностями, на почётном месте у окна стоит старинное, потускневшее от времени благородного цвета пианино, с   клавишами – белыми, как сливки, и чёрными, будто осколками ночного неба.
У пианино сложное имя Октавиана-Юлиана, а все кто жили в доме её уважительно и торжественно называли по фамилии, Беккер, прибавляя по настроению, госпожа или бабушка.
Первое имя Октавиана она получила от того, что была уникальной, в ней было не как обычно у пианино 7 с четвертью октав, а полных 8. Дополнительные клавиши и струны приладили, обогащая звучание инструмента. Над дополнительной октавой госпожи Беккер была специальная крышечка, которая скрывала эти клавиши, чтобы пианисту, не знакомому с расширенным диапазоном, было проще и привычнее ориентироваться. Вот на этой-то крышечке и было второе имя – Юлиана, только не падайте в обморок, оно было нахально нацарапано чем-то острым.
Идеальный день для пианино был, когда проходил, как по нотам: гладко, чётко, без неожиданных затруднений и помех.  Октавиана-Юлиана с рождения была такой впечатлительной, что расстраивалась, то есть теряла строй, буквально от всего: от перепадов влажности и температуры, от смены времён года и даже от сквозняков. Несмотря на то, что наша главная героиня была очень выдержанной и даже необычайно стойкой, ведь натяжение струн внутри её корпуса, только представьте, от 15 до 20 тонн, могла часами терпеть биение по клавишам неаккуратных пианистов, даже при игре в четыре руки, но мгновенно расстраивалась, если исполнитель брал неверную ноту, то есть фальшивил. Уж что-что, но фальши она не терпела.
Её вечными спутниками были два брата-близнеца – подсвечники Бронзик и Латунчик, надёжно прикреплённые к передней крышке. Их отлили по очереди в одной форме, но из разных металлов на основе меди. Они вечно спорили, кто из них старший. Конечно, без результата.
С возрастом госпожа Беккер дружила в основном со старожилами гостиной дома: буфетом из красного дерева по имени Крепыш, граммофоном Ретрошей, небольшим, рассчитанным на двоих человек изящным диванчиком-козеткой по имени Плюш, сверчком Струнчиком, который был настройщиком этого, как оказалось, такого непростого инструмента.
И ещё, с кем постоянно общалась наша героиня, не удивляйтесь, с жившем в пианино домовым Громыхалычем. Он обожал музыку Баха и идеальный строй. Стоило кому-нибудь сесть за клавиши и взять хоть одну неверную ноту – из глубины инструмента доносилось грозное: «Гром-ба-Бах!» – и крышка чуть приподнималась, а оттуда выглядывал сердитый, с мохнатыми бровями и усами Громыхалыч.
Немного об имени домового. Давным-давно все уважительно звали его по имени отчеству – Грёз Михайлович. Со временем, по-свойски стали именовать просто – Михалычем. Ну, а уж в новом тысячелетии все обращались к нему исключительно – Громыхалыч.
– Ну кто так нажимает?! Гром-ба-Бах! – ворчал он, поправляя молоточки внутри пианино. – Тут же вся акустика разваливается!
Бабушка Беккер очень любит музыку: если дождь стучит по крыше – пусть это будет ритм вальса, если ветер шевелит занавески – пусть они шепчут мелодию колыбельной, а если в доме смеются – ну, тут хоть марш играй, лишь бы от души.
Однажды, когда после обеда бабушка задремала, а в гостиной полушёпотом состоялся такой разговор. Его начал именно тот, чьё главное предназначение – создавать уютную атмосферу для непринуждённых бесед. Это был, конечно, диванчик Плюш, но на этот раз разговор вышел из зоны комфорта.
– Какая нехорошая девочка эта Юлиана, что накарябала своё имя на пианино! – нещадно скрипя возмущался буфет Крепыш.
Его поддержал, шурша своей обивкой, диванчик Плюш:
– Представляю, какие муки вынесла бабушка Беккер, когда эта самая Юлиана маникюрными ножницами или пилочкой для ногтей царапала лакированную поверхность.
– Ладно если пилочкой, – тихо грохотал граммофон Ретроша, – а то и гвоздём могла, да ещё, о ужас, возможно, даже и ржавым!
– Видимо из-за этой девочки бабушка Беккер стала такой ранимой, и теперь расстраивается буквально по любому поводу, – многозначительно добавил сверчок Струнчик, которому по профессии приходилось настраивать пианино чуть ли не ежедневно.
Однако все размышления постояльцев гостиной прервал своим оканьем из пианино домовой Громыхалыч:
– И вовсе это была не девочка, а самый настоящий мальчик.
– Мальчик с девичьим именем Юлиана?! – не сговариваясь хором, на разные голоса возмутились все участники разговора.
– Юлиана была дочкой тогдашних хозяев дома, – уточнил домовой, – а мальчик приходил сюда, чтобы брать уроки игры на инструменте. Это имя он оставил на пианино, видимо, чтобы привлечь её внимание.
Тут от пианинной дрёмы очнулись подсвечники Бронзик и Латунчик. Как близнецы они всегда говорили одновременно и одно и тоже, но каждый на свой металлический лад:
– Подтверждаем, что это был мальчик и звали его… – но их прервал домовой Степан:
– Хе-хо-ха! Гром-ба-Бах! – хрипло рассмеялся он. – Мальчика звали Александром. Орудовал этот, уж извините за грубость, можно сказать малолетний варвар, и не ножничками, и не пилочкой, и не ржавым гвоздиком, – тут домовой для большего эмоционального эффекта сделал выразительную паузу и громогласно закончил, – а самым настоящим перочинным ножом! Ножом!
– Ах! Ох! Уф! Оё! Исцарапал! Изрезал! Зарезал! – на разные голоса шёпотом прокричали все, кто был в гостиной. – Это же надо додуматься, шкрябать по пианино ножом!
Громыхалыч хитро прищурился и проокал:
– Точнее и не скажешь, именно шкрябал. Ведь фамилия у него, как сейчас помню, гром-ба-Бах, была… Скрябин!
Граммофон Ретроша голосом, будто со старой пластинки, шершаво прошипел:
– Так ведь это известный композитор, придумавший «прометеев аккорд» (до, фа-диез, си-бемоль, ми, ля, ре) и светомузыку!
Обитатели гостиной заметно оживились, услышав фамилию знаменитости, но всех по-хозяйски оборвал домовой:
– А кое-кто был не только свидетелем этого, но и активно участвовал в этой светорезне: светил, чтобы преступнику было удобно орудовать! Недаром и аккорд назвал в их честь! Тоже мне прометеи – дарители огня!
Тут произошло невероятное, близнецы-подсвечники, каждый сам по себе, стали оправдываться, конечно, в один голос:
– Какие ваши доказательства?! – с акцентом, как бандит из фильма «Красная жара», прокричал Бронзик.
– Возмутительное обвинение услышал я! – подражая мастеру Йоде из «Звёздных войн» подключился Латунчик. – Тёмная сторона поглотила домового. На нас клевещешь напрасно ты!
На это домовой только ухмыльнулся, он хоть и нежить, и действительно тёмная личность, но хозяин дома. Однако, от этих сдавленных криков Октавиана-Юлиана Беккер проснулась и спросонья выдала драматическое арпеджио.
Бабушка Беккер, впрочем, как и положено музыкальному инструменту, очень любит музыку, но больше всего она любит порядок. Считает, что мир должен звучать правильно: если дождь стучит по крыше – пусть это будет ритм вальса, если ветер шевелит занавески – пусть они шепчут мелодию колыбельной. А если в доме смеются – ну, тут уж хоть марш играй, лишь бы от души.
Но в последнее время всё шло наперекосяк.
Однажды утром Фальш – озорной кот, который специально наступает на клавиши так, чтобы звучало чуть-чуть не в лад, и прячется, пока Громыхалыч ворчит, решил, что крышка пианино – это отличная горка. Он разбежался, прыгнул, прокатился по лакированной поверхности и с торжествующим «мяу!» приземлился прямо на клавиши. Раздался такой хаотичный аккорд, что бабушка Беккер буквально задрожала от возмущения.
– Это не музыка! – пропела она про себя (пианино ведь не умеет говорить вслух, зато отлично умеет расстраиваться). – Это… это какофония!
Её поддержал Громыхалыч:
– Ну;ка, котяра, не топочи! Гром-ба-Бах! У инструмента нервы тоньше струны!
Чуть позже прибежала маленькая девочка, правнучка Юлианы и стала нажимать на клавиши не по порядку, а как попало: то по одной, то сразу десятью пальцами, будто пыталась поймать прыгающую горошину.
– Так нельзя! – мысленно стенала Беккер. – Сначала гамма, потом этюд, потом… потом, ну потом хоть что-то осмысленное!
Громыхалыч поддержал:
– Гром-ба-Бах! Тише там наверху! Пианино – не барабан, ему покой нужен!
А затем в гостиную зашёл дедушка с чашкой кофе. Он аккуратно поставил её рядом с пианино, но одна коричневая капля упала прямо на одну из белых клавиш. Тут даже домовой не нашёлся что сказать.
– О нет… – прошелестело пианино, чувствуя, как его строй начинает плыть, словно ноты убегают в разные стороны. – Теперь я и вовсе не смогу сыграть ни одной приличной мелодии!
Она так расстроилась, что даже голос у инструмента стал глухим и обиженным. Когда девочка снова села играть, теперь уже по нотам, вместо весёлой песенки получалось что-то невнятное и дребезжащее.
Правнучка Юлианы заметила это и нахмурилась:
– Что, опять всё грустите, госпожа Беккер?
Пианино не ответило, но наклонилось к ней, словно хотело сообщить: «Этот мир такой шумный, такой нестройный…»
Тогда девочка подумала и сказала:
– Знаешь, а может, нам не надо, чтобы всё было правильно? Фальш скачет – это ритм. Я нажимаю на клавиши как попало – это новая музыка. Даже капля кофе – это… кофейная, то есть музыкальная пауза!
В старом доме, где пахло ванилью, древесиной и чуть-чуть – пылью времён, жили не только люди. Тут обитали вещи, у каждой – свой характер, своя история. Пианино Октавиана-Юлиана Беккер тихонько вздыхало по ночам, вспоминая вальсы, которые когда-то звучали в этих стенах. Дубовый буфет Крепыш ворчал, если кто-то хлопал дверцей, а граммофон Ретроша обожал рассказывать анекдоты – истории про старые пластинки. Жёстко прикреплённые к пианино два подсвечника – Бронзик и Латунчик: любили шептаться о том, как красиво пляшет пламя. Диванчик-козетка Плюш ворчит, если кто;то садится на него слишком резко: «Эй, полегче! Я тут не для акробатики!»
А где-то между пианино и досками пола прячется домовой Громыхалыч – он следит, чтобы в доме всё было ладно. Ну а сверчок  Струнчик каждый вечер проверяет, не расстроилась ли бабушка Беккер, и тихонько подкручивает винтики.