Невеста. Часть 2

              Утром, едва забрезжил холодный рассвет, в ней проснулась невиданная прежде гордость. Татьяна твёрдо решила доказать этой семье, что она вовсе не «тонкокожая» трусиха. Она встала раньше всех. Тихо выскользнула во двор и, преодолевая страх, взяла в руки тяжёлый, ледяной топор. Но корявое полено то и дело ускользало на снегу, и в какой-то момент лезвие сорвалось, едва не угодив девушке по ноге.
              Степанида Прокопьевна, внезапно появившаяся на крыльце, испуганно всплеснула руками и истово перекрестилась:
— Ох, батюшки, дурочка ты моя, ну куда же ты лезешь! Брось немедленно, оставь это! Я сама всё сделаю. Ты же покалечишься, греха потом не оберёшься!
— Я хочу научиться, — тихо произнесла Татьяна, и её голос на мгновение предательски дрогнул от сдерживаемых слёз.
Степанида Прокопьевна внимательно посмотрела на неё, и её суровый взгляд неожиданно смягчился. Она ответила с удивительной, почти материнской нежностью:
— Научишься, милая. Обязательно научишься, всему своё время. Ты мне лучше вот что скажи, от всего сердца, Дмитрия моего взаправду любишь?
— Люблю, —  не задумываясь, выдохнула Татьяна, и в её глазах блеснули искренние слёзы. — Больше собственной жизни люблю.
              Степанида Прокопьевна долго молчала, пристально вглядываясь в лицо девушки из-под своего простого шерстяного платка, словно взвешивала её слова на невидимых весах.
— Ну, коли так, коли любишь, это уже полдела, — наконец произнесла она с глубоким вздохом. — Остальное обязательно приложится. Наша земля способна принять каждого, кто не боится честного труда. Ты только не бойся, милая. Живи просто, день за днём.
Татьяна, поддавшись внезапному душевному порыву, шагнула вперёд и крепко, хотя и немного неловко, обняла будущую свекровь. Она уткнулась лицом в шершавый, пахнущий морозом и дымом воротник её старой телогрейки, чувствуя, как между ними тает первый лёд отчуждения.
              С этого дня жизнь в доме потекла своим чередом. Степанида Прокопьевна терпеливо и бережно учила невестку всем премудростям деревенского быта: как правильно растапливать огромную русскую печь, как ловко орудовать тяжёлой чугунной заслонкой и как аккуратно ставить в пышущую жаром печь праздничные пироги. Татьяна то и дело пачкала нежные щёки чёрной сажей, обжигала пальцы о горячий чугун, но теперь лишь весело и звонко смеялась над своими неудачами. Старый кот Васька, свернувшись клубком на тёплой деревянной лавке, дремал под этот смех, изредка водя ушами.
              Как-то под вечер, когда на деревню опустились густые синие сумерки, в избу без предупреждения нагрянули местные женщины: тётя Нюра, соседка Марина и баба Зина – самая старая жительница Верхнего Заборья. В свои восемьдесят лет баба Зина оставалась удивительно крепкой и жилистой. Гостьи по-хозяйски расположились на лавке, достали своё нехитрое вязание и принялись с нескрываемым, но  вполне добродушным любопытством разглядывать городскую невесту.
— Ну, рассказывай нам, девица, — заговорила баба Зина, ловко и ритмично стуча длинными спицами. — Что у вас там, в большом городе, сейчас творится? По радио без конца передают, будто всё дорожает не по дням, а по часам.
— Да, невероятно тяжело сейчас, — мягко ответила Татьяна, присаживаясь напротив. — Работы катастрофически мало, зарплаты задерживают месяцами, повсюду огромные очереди за самым необходимым. Но люди как-то приспосабливаются. Привыкают.
— Привыкают они… — с лёгкой усмешкой хмыкнула баба Зина. — Ну, мы вот здесь тоже ко всему привычные. Вот я козу свою дою. Козье-то молоко, чай, куда жирнее и полезнее будет, да только не всякий городской его пить станет. Рискнёшь попробовать?
— С удовольствием, — искренне улыбнулась Татьяна, смело встретив взгляд старухи. — Мне правда хочется попробовать.
— Ну и ладно, ну и хорошо, — одобрительно кивнула баба Зина, и на её строгом лице впервые появилась добрая морщинистая улыбка. — Значит, сильная ты девка, не пропадёшь у нас. А то была тут до тебя одна Лизка из города, вышла за нашего Петра….  Так через год сбежала обратно, сверкая пятками, корову, вишь ты, до смерти испугалась!
              Ночью, когда все уснули, Татьяна достала чистый лист бумаги. Она знала, что никогда не решится отправить это письмо своей городской подруге Надежде, но ей нужно было выговориться хотя бы бумаге: «Надя, ты не поверишь, но я только сейчас, кажется, по-настоящему поняла, что же такое дом. Оказывается, он прячется в аромате свежеиспечённого хлеба, в мудром голосе бабы Зины и в бездонных, добрых глазах Зорьки. Мне всё ещё невероятно страшно, но я больше не хочу бежать, поджав хвост. Я хочу быть сильной. Такой же гордой и стойкой, как эти удивительные женщины».
              В субботу Дмитрий вернулся из очередной поездки не с пустыми руками. Его лицо сияло, когда он выкладывал на стол скромные, но такие ценные по тем временам гостинцы; плитку шоколада для любимой и ароматную копчёную рыбу. Уже за ужином, когда вся семья собралась вместе, он нерешительно нарушил тишину.
— Мама….  Мы тут думали с Таней. Может, нам всё-таки уехать в город? Меня зовут на новый завод, в перспективный цех. Обещают сразу дать комнату в общежитии. Да и у Тани есть там работа.
Степанида Прокопьевна долго молчала, медленно помешивая дымящиеся щи в чашке. Её лицо в этот миг казалось непроницаемой маской, за которой скрывалась глубокая боль.
— Дело твоё, сынок, — наконец тихо, но твёрдо произнесла она. — Вы вольны сами строить свою судьбу. Только я уже слишком стара, мой корень навеки остался здесь, в этой земле. И твой корень, Митя, тоже здесь. Если вырвешь  его, засохнешь, потеряешь себя. Но я не стану вас удерживать, решайте сами. Пообещайте мне только одно: подождите, пока кончится эта лютая зима. Весной всё всегда встаёт на свои места, тогда и увидите истину. А пока живите здесь, под моей крышей. Я вас ничем не обижу.
              Татьяна нежно перехватила руку Дмитрия, заглядывая ему в глаза с бесконечным доверием:
— Давай не будем спешить, Дима. Я искренне хочу узнать эту землю, понять её "душу". Возможно, я смогу прижиться здесь и стать полезной. А если пойму, что не справляюсь, тогда мы вместе примем решение.
Дмитрий с благодарностью сжал её хрупкие пальцы:
— Хорошо, любимая. Для меня главное в этой жизни, чтобы ты была счастлива.
              За окном, словно  повинуясь их согласию, улеглась сильная метель. В ночном небе зажглись крупные, алмазные звёзды, которые казались такими близкими, будто до них можно было дотянуться рукой. А в избе плыл восхитительный аромат свежего хлеба. На душе у Татьяны впервые за долгое время воцарился удивительный, благословенный покой, словно она и правда пустила в этой глуши свои первые, невидимые, но уже цепкие корни.
              Степанида Прокопьевна в углу перед иконами едва слышно шептала вечернюю молитву, о любимом сыне, о суровой зиме и о хлебе насущном. И Татьяна, закрыв глаза, мысленно повторяла вслед за ней: «Господи, помоги нам всем пережить эти смутные времена. И мне помоги. Я так хочу стать здесь своей…»
              В ту ночь её сон был глубоким и безмятежным. А на рассвете Татьяну разбудило нежное прикосновение Дмитрия. Он стоял над ней, весёлый и бодрый:
— Вставай, Танюша, утро прекрасное! Я уже приготовил для нас лыжи. Пойдём в сказочный зимний лес, я покажу тебе, как хитрые зайцы путают свои следы на снегу.
Она открыла глаза. Сквозь заиндевевшее, расписанное узорами окно пробивался чистый зимний свет, ещё неяркий, но бесконечно тёплый, словно ласковая материнская ладонь. Татьяна счастливо улыбнулась. Теперь она точно знала: этот день будет её днём, и этот год принесёт ей настоящее счастье, каким бы суровым и непредсказуемым он  ни выдался.



2020 год.