Книга 20. Ещё немного путешествий

В эпоху Екатерины Великой Лучьяна вновь ждут странствия: сначала он переезжает в Москву, затем — в Царицын, потом едет в археологическую экспедицию на побережье Чёрного моря, а после сопровождает царевича Павла в путешествии по Европе. Вернувшись домой, в Петербург, он вновь обзаводится семьёй...

Начало новой жизни
— Что там такое, Гриша? Почему люди на улице кричат? — спрашивал Лучьян каждые пять минут, привстав с постели и удерживая повязку на голове, забыв, что Гриша — глухонемой.
Преданный слуга заботливо укладывал его обратно в постель. Лучьян был ещё очень слаб и почти ничего не помнил из прошлой жизни, а кое-какие обрывки воспоминаний ни о чём ему не говорили.
— Как ваше самочувствие, Лучьян Кристианович? — спросил, заходя в палату, один из врачей.
— Голова кружится... — вздохнул Лучьян, прижимая повязку ко лбу. — Что там за люди кричат?
— А это гуляния идут, — ответил врач. — Новую нашу императрицу короновали.
...В тот день состоялась коронация Екатерины II в Успенском соборе Московского Кремля. В торжестве участвовали все придворные чины. Царский поезд сопровождала прибывшая из Петербурга гвардия.
Для народа приготовили богатое угощение: на Ивановскую площадь в Кремле и на Красную площадь вынесли хлеб, жареных быков, баранов и другую провизию. Три ночи люди угощались вином и водкой. Им бросали медные и серебряные монеты из ста двадцати дубовых бочек.
***
Братья и друзья Григория Орлова хотели, чтобы они с Екатериной поженились, но дипломат Панин сказал ей на это: «Императрица русская вольна делать что ей хочется, но госпожа Орлова царствовать не будет». К тому же Григорий вполне устраивал её в качестве фаворита — им он и остался. Но все годы правления Екатерина осыпала милостями его и братьев.
Чтобы в народе не было разговоров об убийстве Петра III, императрица издала высочайший манифест «О молчанье». Его читали во многих людных местах обеих столиц. В нём каждого предостерегали от разглашений каких-либо мнений об этом, грозя в противном случае судить по всей строгости.
Екатерина отстранила от службы чиновников, занимавших высокие должности при Елизавете Петровне и Петре III. Она хотела управлять государством лично и не зависеть ни от каких учреждений при дворе и других лиц.
***
Врачи много беседовали с Лучьяном, чтобы он хоть что-нибудь вспомнил. Но старик не узнавал навещавших его преподавателей, студентов и даже Лукерью с матерью, мужем и маленькой дочкой Аришей.
— Неужели вы не помните их? — спросил как-то доктор.
Лучьян покачал головой, а потом сказал тихо:
— У Лукерьи лицо такое знакомое... Её я помню, но смутно.
— Это замечательно, что помните, — обрадовался доктор. — Надеюсь, со временем ваша память восстановится совсем.
Старику рассказали, чем он занимался в предыдущие годы, но тот ничего не вспомнил — словно этого и не было. Правда, когда речь зашла про Елизавету Петровну, кое-что начал припоминать, правда, тоже смутно.
Дни в больнице тянулись медленно, и один походил на другой: утром — завтрак и лечебные процедуры, днём — обед и тихий час, вечером — ужин и прогулка в парке, беседы с врачами и посетителями, а потом — снова отдых. Перед сном Лучьян лежал, смотрел в потолок, разглаживая длинную бороду, и пытался вспомнить прошлое. Он был в здравом уме и даже языка не забыл, только вот память куда-то делась...
В одном из разговоров доктор обмолвился о том, что у старика есть квартира в Москве, и в тот же вечер застал его собирающим вещи.
— Куда вы? Вам пока нельзя покидать больницу...
— Я хочу к себе домой. Зачем буду занимать палату, когда здоров и есть где жить? Спасибо за всё.
— Нет-нет, вам надо сначала восстановить память...
— Мои слуги — моя память. Они всё помнят и помогут мне в случае чего.
Никакие уговоры врачей не помогли: Лучьян с Гришкой уехали на квартиру. Но медики уже не так сильно переживали за пациента: сердце у него перестало болеть, и он был действительно почти здоров физически.
Однажды, когда Лукерья с дочкой пришли его навестить, старик сказал:
— Я сегодня маму вспомнил... Во сне её видел — как она играется с моим младшим братиком. У меня ведь есть брат?
— Да, но он далеко, — ответила Лукерья, удивлённая и обрадованная тем, что у него появляются проблески в памяти. — Вы с ним не виделись много лет...
Лучьян задумался и некоторое время что-то вспоминал, потом сказал:
— Лукерья... Лукеша... Я тебя называл Лукешей, когда ты была ещё девочкой...
— Ты начинаешь вспоминать то, что было, — улыбнулась она. — Да, я ведь жила у тебя в поместье, помнишь? Мы с тобой по грибы да по ягоды ходили!
— Я помню что-то такое... Да, помню...
Лукерья помогла ему прилечь на кровать и сказала:
— Отдыхай и не вспоминай больше ни о чём — всё потом само вспомнится. Доктор сказал, что тебе нужен покой...
Но он уже не мог спокойно отдыхать — воспоминания приходили в голову одно за другим и в памяти появлялись разные люди из его жизни... А начало этому положили мысли о самом дорогом — о любви к близким, к детям...
Ещё два месяца старик ломал голову, вспоминая свою прошлую жизнь. За ним ухаживали слуги, Лукерья; его навещали те же преподаватели и студенты. И вот в один прекрасный день он понял, что совсем выздоровел и всё помнит...
***
Переждав слякотную зиму, Лучьян и Родион с семьёй стали собираться в Петербург. Старик хотел возвратиться в поместье и пожить какое-то время там. Надо было решить, чем заниматься дальше...
Из его крепостных, живших вольной жизнью, некоторые уже умерли. Встретившие своего доброго хозяина крестьяне поведали ему, что хозяйство процветает, урожай большой и всюду в поместье порядок и чистота.
В сенях, в сундуке лежали связки писем, адресованных Лучьяну — ему, как и прежде, писали из разных уголков Земли. И он пообещал себе, что прочитает всё и каждому ответит. И, пока жил в поместье, вёл переписку с людьми из десятков стран.
За это время он два раза выбирался в город по приглашению Екатерины — присутствовал на званом ужине и осматривал в Зимнем дворце картины голландских и фламандских художников, приобретённые императрицей у прусского коммерсанта Гоцковского. Это было начало Эрмитажа — сокровищницы художественных и культурно-исторических шедевров всего мира.
Продолжатели дел Ломоносова
Лучьян приехал в Москву, чтобы помочь Михаилу Васильевичу, защитить его от козней немецких учёных, с которыми тот враждовал уже несколько лет. Старик помнил, как всё начиналось...
...Немецкий историк Байер выдвинул норманскую теорию становления Российского государства; он и его коллега Миллер утверждали, что восточные славяне были дикарями и только пришедшие на их землю норманны — Рюрик и его свита — создали у них цивилизацию и могучее государство. Ломоносов выступил против этой теории и раскритиковал труды этих учёных по истории России. «Каких гнусных пакостей не наколобродит в российских древностях такая допущенная в них скотина!» — сказал он.
На сторону Михаила Васильевича встали многие русские коллеги и присоединившийся к ним Лучьян. Члены Академии наук, преподаватели, работники и студенты Московского университета во главе с известным машиностроителем А. К. Мартовым пожаловались в Сенат на иностранных учёных, пытавшихся переписать их историю. Комиссия усмотрела в этом оскорбление, и некоторых обратившихся арестовали. Два года их держали в неволе, но они не отказались от своих слов. Нескольких из них побили плетьми и сослали в Сибирь, а остальных оставили под арестом на неопределённый срок.
Поддержавшему Мартова Ломоносову тоже пришлось туго. Духовенство требовало сжечь его, видя, что он своими сочинениями ослабляет авторитет церкви. Комиссия тоже посчитала, что учёного нужно казнить или, по крайней мере, выпороть плетьми и лишить прав и состояния. Императрица Елизавета Петровна признала его виновным, однако от наказания освободила — ему лишь сократили жалование и обязали попросить прощения у профессоров. Миллер устроил из сцены покаяния Михаила Васильевича целую церемонию; тому пришлось отказаться от своих взглядов...
Однако и этого иностранным учёным было мало: они хотели совсем удалить Ломоносова из академии, критически отзывались о его работах. Но, так как учёного уважали и в России, и за границей, их старания провалились. Однако вскоре академиком по русской истории назначили Шлецера — его давнего недруга. Тому предоставили в пользование и документы академии, и императорскую библиотеку, и другие учреждения. Ломоносова отстранили от руководства географическим департаментом и на его место назначили Миллера. Он впал в сильную депрессию, и Лучьян, навещавший друга, готовил ему успокоительное и приговаривал:
— Пусть злословят... Мы ещё отстоим права русских людей... На меня в своё время и не такие гонения были...
Но Михаил Васильевич уже не смог выстоять против гонителей: он тяжело заболел и скончался. Перед смертью, чувствуя скорый уход, сказал другу:
— Жаль, что я не смог совершить всего того, что предпринял для пользы Отечества, для приращения наук и для славы Академии и теперь, в конце жизни своей, должен видеть, что все мои полезные намерения исчезнут вместе со мною...
Лучьян пообещал, что останется в Москве и отстоит честь и славное имя Ломоносова. Он собирался продолжить работу в Московском университете, где его уважали и студенты, и русские профессора и преподаватели.
За два дня до кончины Михаил Васильевич причастился, потом попрощался с женой, дочерью и другими присутствовавшими и во время обряда соборования отошёл в мир иной. На похоронах было много народа, и Лучьян, шедший в толпе к месту погребения своего друга — кладбищу Александро-Невского монастыря, — чувствовал пустоту и горечь в душе...
***
Лучьян со слугами переехал в московскую квартиру. С огромным трудом восстановился он в университете, так как немецкие профессора не хотели допускать его к работе в вузе, зная, что старик пойдёт против них.
Примкнув к ученикам и последователям Ломоносова, Лучьян также отстаивал и развивал его идеи. Поповский, Аничков, Десницкий, Третьяков и другие утверждали, что русская наука и культура не зависят от теорий и концепций Запада. Но при этом они не отгораживались от западноевропейской науки, заимствовали и использовали всё лучшее из неё. И выступали против феодально-крепостнического строя. Власти преследовали русских учёных, подвергали цензуре и уничтожали их работы.
«Здесь всё идёт своим чередом, и я ничего исправить не могу... — с досадой думал Лучьян. — Сколько дел успел сделать, когда был правителем Солнечной системы! И на всех планетах жизнь изменилась в лучшую сторону. А Земля — какая-то особенная, тут всё движется само собой, и я ни с чем не смог совладать — будь то татаро-монгольское иго или крепостное право...»
Как и прежде, с утра он читал лекции, а после обеда присутствовал на каком-нибудь заседании или писал научную работу. Врачи велели ему побольше бывать на свежем воздухе, и старик часто прогуливался в саду или бродил по улицам Москвы, и на каждом шагу с ним здоровались, кланялись — его знали все. Иногда вместо того, чтобы сидеть в душной аудитории, Лучьян шёл со студентами гулять и на ходу читал лекцию; их можно было увидеть сидящими на берегу Москвы-реки и тихо, неторопливо беседующими.
Возвращаясь вечером домой, он почти сразу ложился спать. А под утро просыпался и лежал, прислушиваясь к звенящей тишине. Старик тосковал по брату, о котором теперь ничего не знал. Но однажды почтальон принёс письмо от него! С нетерпением Лучьян вскрыл конверт и стал читать.
Жалуясь на нападки недоброжелателей из-за прошлой деятельности брата, Лесмьян больше с досадой, нежели со злостью, писал:
«…Мою фазенду подожгли с нескольких сторон. Это случилось ночью, и я даже не успел одеться — пришлось уходить в одной пижаме, прихватив кое-какие вещи. Мы со слугами перебрались в город. И мне не столько жаль дома и усадьбы (они сгорели дотла), сколько обидно оттого, что люди так меня не любят и готовы свести в могилу. И квартира в Грайюнкме не спасёт — нас и здесь найдут проклятые злопыхатели…»
Но Лучьян, хоть и беспокоился о брате, не чувствовал себя виноватым: во-первых, он только заботился о жителях Солнечной системы, во вторых, отговаривал Лесмьяна от возвращения на Юпитер...
***
После смерти Ломоносова его архив был конфискован графом Орловым и бесследно пропал. Но первый том труда Михаила Васильевича по русской истории издали Миллер и Шлецер. Лучьяну хватило беглого просмотра книги, чтобы убедиться, что они переписали работу на свой лад.
— Это работа Миллера, но никак не Ломоносова, — заявил он на заседании профессоров и преподавателей. — Михаил Васильевич был в корне не согласен с его теорией Миллера — а в этой книге якобы того же мнения!
— Вы обвиняете меня в том, что я переписал труд Ломоносова? — возмутился Миллер. — Это ваши домыслы и не более!
— Для тех, кто знал его и знает вас, здесь всё очевидно, — Лучьян посмотрел на Аничкова, Десницкого и Третьякова, и те кивнули. — Эта подделка бросается в глаза, как только начинаешь читать работу. Мы с Михаилом Васильевичем много раз обсуждали его труд, и я очень хорошо знал, о чём он пишет. А здесь упущено или, вернее, вычеркнуто много сведений о древнем прошлом русского народа — то, чего вы со Шлецером никогда не допустите к печати. И вообще всё, что тут написано, — вздор. Это не подлинная, а придуманная вами история.
— Всё так, — подтвердил Аничков. — В книге много разных имён князей и никакой связи, никакой преемственности между ними.
— Это очень недостойно — перевирать русскую историю, господа учёные, — покачал головой Лучьян.
...Несколько дней спустя он пришёл домой раньше обычного и сказал слугам:
— Собирайтесь обратно в Петербург. Меня уволили.
Пугачёвский бунт
Лучьян вернулся в свою петербургскую квартиру, где жили его друзья. Варвара и Родион тяжело болели, и Лукерье приходилось ухаживать за ними и заботиться о дочерях — Арише и приёмной маленькой Улечке, к тому же она вновь ждала ребёнка.
У покойного Ивана была внебрачная дочь Серафима от одной крестьянки, он её не растил, увиделся с девочкой впервые, когда ей исполнилось десять лет. Стал помогать деньгами, присылать скромные подарки по праздникам. Но через год умер. Дочка выросла умницей и красавицей. В восемнадцать лет она потеряла и мать, скончавшуюся от рака лёгких. Через два года вышла замуж за казака и уехала с ним на Украину. Там у них родилась дочь Ульяна. Но муж погиб во время Уманской резни, когда вспыхнуло восстание гайдамаков, служивших Речи Посполитой, против её притеснений. И Серафима с малышкой приехала в Петербург к родственникам. Недавно она умерла от лейкоза. И Лукерья взяла Улю на воспитание...
Когда Лучьян переступил порог квартиры, к нему бросилась Аришка, обнялась с ним. Она сильно выросла и похорошела с того времени, когда старик видел её в последний раз: у неё были светлые, кудрявые волосы и голубые глаза.
— Какой ты стала красавицей, Аришка, — сказал он, взяв её на руки. — А я вам гостинцы привёз. Как вы тут поживаете?
— Я Улечку нянькаю, — улыбнулась девочка. — Ой, совсем забыла про неё...
Она соскочила на пол и убежала куда-то. Потом появилась с маленькой сестрёнкой на руках. У Улечки, завёрнутой в пелёнки, были густые тёмные волосики и карие глаза, она с интересом смотрела на старика.
Тут пришла Лукерья, обнялась с Лучьяном и стала кормить малышку. Хозяин навестил Варвару и Родиона, которые лежали в разных комнатах; оба были немощны, Родион кашлял день и ночь, и болезнь не давала ему нормально выспаться. Старик начал готовить им отвары, приносить лекарства из аптеки, и больным становилось легче, но ненадолго...
***
Через два дня Родиона не стало. Лучьян с крестьянами в поместье сколотили гроб из крепких досок и повезли его в город.
Лукерья держалась из последних сил; ей и плакать-то было нельзя, потому как неродившегося ребёнка могла угробить; она целый день просидела с матерью, уткнувшись ей в плечо. Лучьян и Гришка обмыли и приготовили к погребению тело Родиона, и на другой день его схоронили.
— Отмучился... — сказала Варвара Лучьяну на поминках. — Он уже ни спать, ни есть, ни говорить как надо не мог — всё этот проклятый кашель... Горло совсем распухло...
Потом они занялись своими делами. Лукерья два месяца спустя родила мальчика, и, пока она лежала в больнице, Лучьян и Варвара присматривали за девочками и навещали её. Уленька была бойкой, проворной; ползать, ходить она научилась раньше, чем говорить, а к возвращению матери домой уже выговаривала целые имена.
Взобравшись на кровать и склонившись над свёртком из пелёнок, сестрёнки разглядывали лицо младшего брата, безмятежно спавшего у матери на руках.
— Как же ты его назовёшь? — шёпотом спросил Лучьян у Лукерьи.
— Когда-то Родион говорил: «Если у нас когда-нибудь родится мальчик, давай назовём его Ромочкой», — ответила она. — Пусть так и будет — Рома...
...Время летело быстро в домашних делах, заботах, и горе начало уже потихоньку забываться, как вдруг однажды Лучьян обнаружил Варвару мёртвой — она скончалась во сне. Это стало для него и Лукерьи страшным ударом, от которого они долго не могли оправиться...
***
Два лета стояла засуха, дожди не шли, что для северной земли было большой редкостью, и урожай на полях и огородах совсем оскудел. Лучьян даже не мог вволю попотчевать приезжавших к нему гостей, как прежде, потому что фрукты и овощи стали уже не такими сочными и вкусными. Он со слугами носил воду, поливал грядки, но урожай всё равно был плохим.
— Что же теперь делать? — спросил старик у крестьян в начале третьего лета, видя, что жара снова всё погубит.
Те не знали, что ответить хозяину. Но вдруг один из них, прозванный Гусяткой, подал дельную мысль:
— Я слышал от мужиков, что на юге, у Каспия, много плодородных земель и урожай там всегда большой. Туда сейчас многие едут, и не только русские, но и немцы с чехами. Для поселенцев разные блага уготованы: сами земли, освобождение от большинства податей, свободная торговля, рыбалка и охота. Неплохо бы было нам всем туда перебраться...
Лучьяну понравилась эта идея, но спешить он не стал: всё-таки переезд — дело серьёзное. Встретившись с Екатериной, старик рассказал ей обо всём, и они договорились, что через несколько месяцев его со слугами и крепостными отвезут в Царицын и там поселят в отведённом доме. А придворные императрицы будут приглядывать за здешним поместьем.
— Должна вас предупредить: летом там очень жарко, а зимой — необычайно холодно, — сказала Екатерина. — Это может плохо повлиять на ваше здоровье.
— Не беспокойтесь, климат на меня не очень-то действует, — улыбнулся Лучьян. — В разных путешествиях я попадал в такой холод и жару, каких здесь и не бывает.
***
Оставив двух своих служанок для помощи Лукерье и девочкам, Лучьян с остальными слугами следующей весной отбыл в Царицын.
По приезде он убедился в том, о чём слышал не раз: Нижнее Поволжье стало большим огородом. Отсюда в Петербург и Москву везли овощи, фрукты, рыбу, икру, из Ахтубинской поймы присылали кабанов, диких коз, сайгаков, серых куропаток. Возле речки Мечетной, севернее Царицына, для животных построили зверинец.
Город окружали земляные валы и река Волга. Почти все дома в нём были деревянные, кроме трёх церквей и ещё нескольких строений — каменных. Лучьяна со слугами и крепостными поселили в просторном тереме на берегу. Старик с самого приезда хотел искупаться в реке, но сделал это лишь в начале лета, когда вода хорошо прогрелась. В конце мая началась жара, и слуги открывали окна в доме на целый день, а хозяин, смачивая куски ткани в холодной воде, прикладывал один ко лбу и раздавал всем остальные, чтобы тоже охладились.
Гуляя по Царицыну и беседуя с жителями, он узнал о здешних промыслах. Особенно хорошо тут дела шли у купцов, которые получали доход от продажи рыбы. А бедняки кормились от посева вкусных дынь и арбузов и выращивали дикие яблоки и виноград.
Остаток весны и добрую половину лета Лучьян посвятил огородным работам — двор у него был большой, просторный, и вместе с крестьянами он вскопал землю, сделал грядки и занялся посевом. Много овощей посадил, не забыл и про картошку, которую очень любил. Большую часть двора отвели под огород, а в меньшей посадили несколько деревьев. Земля здесь была мягкая и плоды росли большие, сочные. Собрав хороший урожай, хозяин и крестьяне стали отдыхать.
***
В августе Лучьян посетил шёлковую казённую фабрику в семи вёрстах от ахтубинского верхнего устья, побывал в немецкой колонии Сарепте, в сёлах — Отраде, Бекетовке, Винновке и других, а после поехал на почтовую станцию, где беседовал с караульными казаками. Один из них поведал ему, как неспокойно стало в Нижнем Поволжье в последние годы:
— Много беглых объявилось, и сладу с ними никакого нет — целыми шайками нападают на помещиков и купцов. И простой народ их принимает у себя, помогает. Вот только недавно один беглый крестьянин всё население всполошил. Казин его фамилия, может, слышали о таком? Он себя царём называл, Петром III — якобы спасся и теперь хочет вернуть престол. Но его арестовали и отправили в Чёрный Яр, потому как царицынский гарнизон тоже за него ратовал...
Лучьян знал о беглых крестьянах не понаслышке: его огород два раза чуть не обчистили ночью, хорошо, слуги вовремя подняли тревогу. Да и другие горожане постоянно жаловались на такие нападения.
Возле Царицына стали появляться разбойничьи шайки и грабить торговые суда. Потом пришли тревожные известия о бежавшем из казанской тюрьмы донском казаке Пугачёве, тоже выдававшем себя за покойного Петра III. Его сопровождало тридцатитысячное войско — яицкие казаки, крестьяне и работные люди. Захватывая один город за другим, они двигались на юг...
В Царицыне собрали гарнизон и выставили заслон по Волге — к северу от города, чтобы отразить нашествие. Но появился Пугачёв только летом следующего года. В городе началась паника; Лучьян видел, как люди на улицах шумно переговаривались, перекрикивались, бежали куда-то.
Вскоре волнения охватили половину страны. Императорский двор собирался бежать в Ригу. Пугачёв шёл на Дон, чтобы собрать там казаков и двинуться на Москву. В городах, к которым он приближался, случался переполох, воеводы и помещики пытались бежать, а простой народ ловил их, чтобы выдать новому «хозяину». Лучьян не покидал двора — молча смотрел на то, что творится в Царицыне. Слуги и крестьяне удивлялись терпению и мужеству старика и, хотя очень боялись пугачёвцев, не оставляли его.
— Дворян, помещиков убивают... Простой люд гибнет... — в отчаянии говорил Гусятка, мечась по комнате. — Надо уходить — пропадём ни за что ни про что...
— Ступайте, вас никто не держит, — ответил Лучьян, глядя в окно. — А я никуда не пойду. Ни в какой войне ещё не убегал от врага...
Пугачёв тем временем объявил указ: он давал крестьянам свободу, жаловал их землями, лесными и сенокосными угодьями, рыбными ловлями, освобождал от рекрутских поборов и разных податей. Его армия быстро пополнялась: прибывали крепостные крестьяне, бурлаки, работные люди, гарнизонные солдаты, горожане, представители разных народностей страны...
В тот день, когда они подошли к Царицыну, Лучьян, его слуги и крепостные собрались во дворе и Гусятка сказал:
— Пугачёвцы уже совсем близко... Слышите, орудия бьют? Мы за тебя, хозяин, будем стоять до последнего.
И все толпой обступили Лучьяна.
— Я знал, что вы — мои верные друзья, — ответил он. — Спасибо вам. Я же, в свою очередь, готов отдать жизнь за каждого из вас.
...Комендант крепости, полковник Цыплетев, метался среди грохотавших орудий, подбадривал солдат и жителей города, которые столпились здесь же. На крепость и город падали ядра, бомбы, гранаты...
— Не сдавайтесь... На кону — ваша жизнь и милость императрицы!.. — говорил он. — Скоро прибудет подмога — казаки с Дона...
С Сибирь-горы, где находилось войско Пугачёва, крепость виделась словно на ладони и было удобно её обстреливать. Однако орудия оттуда били очень сильно и уничтожили значительную часть его артиллерии и живой силы. А когда стало известно о приближении карательного отряда полковника Михельсона, пугачёвцы обошли крепость и двинулись на юг, к Сарепте, которую уже покинули жители. На другой день их разгромили, многих убили и пленили. Сам Пугачёв смог уйти, но через несколько дней его выдали свои же казаки.
Царицын переполнили взятые в плен участники восстания. Горожане видели расправу над ними: казнили трёх донских казаков и двух дворовых людей, многих высекли кнутом и плетьми. И, так как продуктов на всех не хватало, пленных отправляли в другие города; по дороге большая часть их погибала. И повсюду происходили казни; вдоль дорог и на речных плотах стояли виселицы с телами.
И как-то на одной из улиц Царицына скопился народ: везли железную клетку с Пугачёвым, взятым в плен. «Я хорошо видел его смуглое лицо, — впоследствии рассказывал Лучьян об этой встрече. — Он был высокого роста, стоял распрямившись, крепко держась за прутья клетки и глядя прямо перед собою, но будто не видя толпы, что собралась посмотреть на него... Думал о чём-то своём...» За клеткой шёл генерал-майор Суворов с солдатами, разговаривал с Цыплетевым, и старик услышал, как он сказал, что главного пленника повезут в Москву.
Избу Пугачёва в станице Зимовейской сожгли, скотину перебили, а жену и сына сослали на Соловецкие острова. А его самого после суда обезглавили на Болотной площади в Москве.
Поиски древнего человека
Всё случилось так, как предупреждала императрица — климат на юге страны плохо влиял на здоровье Лучьяна: зимой он страдал от морозов, летом — от жары. Но уезжать не особенно хотелось — старик уже привык к Царицыну, да и слугам здесь нравилось.
Весной и летом они много работали, а в остальное время года больше отдыхали. Долгими зимними вечерами все сидели в зале, беседовали, и Лучьян часто рассказывал о своей жизни. Ранние события, случившиеся несколько веков назад, он помнил плохо; из памяти стёрлись даже образы детей и внуков — Люмпана, Руслана, Власа, Кристиана, Монито, Виникуляра и других. Но всё же изредка старик видел в снах то, что давным-давно забыл.
Один такой сон приснился ему зимней метельной ночью. Они с княжичем Василием — сыном Дмитрия Донского — убегали из ордынского плена. Скакали на лошадях кружными путями, чтобы их не смогли найти. И после нескольких дней, проведённых в знойных степях, выехали на побережье моря. Едва только спешились, Василий начал спускаться по обрывистому берегу к воде.
«Вася, осторожнее! Не торопись!» — кричал Лучьян вслед.
Но княжич не слышал его. Он подогнул колени, съехал на корточках вниз, поднимая пыль, и вдруг... исчез!
Старик бросился за ним, увидел провал в скале и, добравшись до него, пролез внутрь. И оказался в тесной пещерке. Стены её были расписаны какими-то непонятными изображениями, а в углу находились останки человека. Василий, забыв про ушибленную ногу, рассматривал уже давно разложившийся скелет.
«Это первобытный человек, — сказал Лучьян, определив на глаз примерный возраст праха. — По-видимому, лежал здесь десятки тысяч лет...»
Опомнившись, старик оглядел ногу княжича, убедился, что перелома нет, и потихоньку вытащил парня наружу. Тот не спешил уходить — так заинтересовал его склеп и наскальные рисунки.
«Васенька, времени мало... — умоляюще сказал Лучьян. — Надо идти...»
Они добрались до моря, искупались, набрали воды в ручье и поскакали дальше. Потом, пережив много трудностей и опасностей, оба забыли о склепе, а теперь, спустя почти четыре века, старик увидел его во сне...
И он всё чаще стал задумываться о таинственной пещере и сам удивлялся — зачем ему понадобилось это древнее захоронение?..
***
Увидев в окно подъезжавшую ко двору повозку, слуга тут же доложил об этом хозяину — графу Кириллу Разумовскому.
— Это, наверное, Лучьян Кристианович, — догадался тот. — Мы давно хотели увидеться.
Он радушно принял гостя и его слуг. И стал показывать им трёхэтажный дворец, в котором жил. Один фасад здания украшала лоджия, второй — балкон. Всё здесь было красиво и величественно.
— Много лет дворец находился в запустении, — сказал граф. — В Глухове случился страшный пожар, город сгорел дотла. И его пришлось перестраивать. Но много новых зданий возвели...
Во дворце было многолюдно — у Разумовского насчитывалось около трёхсот слуг. Он провёл гостей в свою огромную библиотеку, где ввысь уходили ряды книг на полках.
— Мне привозят русские, немецкие, французские, итальянские и польские газеты, — сказал граф и предоставил гостям свежую печать.
Видя, что Лучьян понимает всё, о чём написано в изданиях, Разумовский спросил:
— Вы знаете все эти языки?
Старик скромно кивнул. Он знал несколько тысяч языков, из них земных — более сотни.
Стол у графа был богат яствами: каждый день подавали целого быка, десяток баранов, сотню кур и другое в огромных количествах. Хозяин с аппетитом ел сам и потчевал гостей своими любимыми блюдами — борщом и гречневой кашей.
После обеда Лучьян сказал:
— Значит, нет больше Запорожской Сечи...
— Да, всех разогнали, — ответил Разумовский. — Верным императрице казакам выдали земли и офицерские чины, недовольных выслали. Кто-то ушёл в Турцию, кто-то — на Дунай...
— Многое поменялось... — вздохнул старик.
Они поговорили о новом управлении в губерниях: после пугачёвского бунта их стало вдвое больше, провинции, на которые они делились, упразднили и многих чиновников сместили с постов.
Лучьян посвятил графа в свои планы: он собирался отправиться на берег Чёрного моря и вновь отыскать тот склеп.
— Я не сомневаюсь, что там захоронен первобытный человек. Та пещера может рассказать о жизни древних людей очень много. Но, боюсь, не найду её, как и могилу моего сына Мечислава...
— Перед таким великим человеком, как вы, открыты все пути, — ответил Разумовский. — Главное, не отступайте. А я помогу вам чем смогу.
***
На юг ехали большой компанией. Кроме Лучьяна, графа Разумовского и их слуг, здесь были землекопы, повар, два преподавателя и студенты-добровольцы из Московского университета. Везли с собой всё необходимое: лопаты, ножи, ящики с продуктами, посуду, фляги с водой, шатры, доски для изготовления столов и многое другое. Лучьян определил приблизительное местонахождение той пещеры и по прибытии действительно узнал местность, где они с Василием проезжали, но теперь море подступило ближе, а обрывистый берег сменился пологим.
Археологи расположились на побережье: поставили шатры, выкопали яму для мусора, уборную и погреб для продуктов, заготовили дрова. И после долгих часов работы ужин показался им особенно вкусным. Ели суп, кашу, говядину, рыбу. Лучьян, привёзший муку, испёк оладья и угостил всех участников экспедиции. Он весь вечер вспоминал тот побег из плена и пещеру.
И на следующее утро повёл нескольких товарищей к её предполагаемому местонахождению. Он понимал, что и склеп, и останки давным-давно могло уничтожить землетрясение, обвал или морской прилив. Не найдя никаких выемок на берегу, археологи начали раскапывать землю в предполагаемом месте пещеры. Работали лопатами и ножами. Но вместо склепа находили обломки глиняной посуды, кусочки сосудов. Лучьян вёл походный дневник и отмечал в нём каждый элемент. Поиски в другом месте тоже не увенчались успехом: там обнаружили только сгнившие остатки дерева, золу и угольки.
Старик отчаялся, но старался и виду не подавать. По вечерам, сидя у костра, он рассказывал археологам о том времени, когда появился Человек разумный:
— Это был другой мир... Вроде бы наш, но совсем иной. Люди научились ходить прямо и говорить. Степи и леса охотничьи роды поделили между собой. Кто-то продвигался дальше на север, осваивал новые территории... Население увеличивалось, и пищи требовалось всё больше; мужчины охотились на животных — загоняли к обрывам антилоп, мамонтов, носорогов, поджигали степи и луга, и пасшиеся лошади и бизоны погибали... Мне кажется, этот человек одним из первых появился здесь, на территории нашей страны. И его склеп принёс бы немалую пользу исторической науке...
Но исполнить мечту Лучьяну не удалось. Вскоре к нему прибыли люди — послы с его родины — и сообщили, что пропал без вести Лесмьян. Он улетел на Землю на личном корабле год назад и не вернулся. И теперь его разыскивали слуги, работники и партнёры по бизнесу.
Лучьяну пришлось оставить раскопки и отправиться на поиски пропавшего брата...
Большое путешествие в Европу
В Петербург он приехал сильно обеспокоенный и подавленный. Дома его встретила Лукерья, постаревшая, с морщинами вокруг глаз, но всё такая же красивая…
— Проходи, проходи... — радостно говорила она, беря поклажу старика. — Сейчас обедать будем. Рома, Уля, идите поздоровайтесь с Лучьяном!
Перед ним предстали мальчик и девочка. Ульяна была высокого для своих лет роста, румяной, с вьющимися русыми волосами и тёмными глазами. Роман же казался младше, чем есть — маленький, худенький, светловолосый… Старик обнял их обоих. И вскоре увиделся с Аришей, которая уже совсем выросла и стала настоящей красавицей.
За обедом он рассказал о том, что его беспокоило.
— Лесмьян в эти годы был одинок, жил уединённо в своём загородном доме и ненавидел весь мир. Он писал мне гневные письма, обличая меня в разных грехах, а я не отвечал ему, и, наверное, зря... Надо было его как-то успокоить, поддержать... А теперь мой брат исчез. Здесь пока ничего о нём не удалось выяснить?
— Нет, — вздохнула Лукерья. — Как в воду канул... Сыщики с твоей родины весь Петербург поставили на уши.
— Наша планета велика, я даже не знаю, где его искать...
— Подожди немного. Если он не объявится, тогда присоединишься к сыщикам. Они и так уже ищут его во многих странах.
И Лучьян остался дома. Каждый день после завтрака он выходил на улицу, общался с соседями, узнавал от них новости, осведомлялся о поисках брата. А после обеда шёл на прогулку в парк, иногда — в сопровождении Ули и Ромы. Не спеша они брели по аллее, старик опирался на трость, а дети поддерживали его под руки.
Он стал их домашним учителем. Обучал русскому и французскому языкам, математике, географии и другим предметам. Так повелось, что старик занимался с ними поодиночке — сначала проводил урок у Ромы, потом к нему приходила Ульяна. Оказывая семье Лукерье огромное содействие в этом, он помогал ей и деньгами — ему снова начали присылать пенсию.
Гуляя по Петербургу, Лучьян удивлялся тому, как преобразился город: появились новые правительственные и общественные здания, корпуса учебных заведений, больниц, богаделен, гостиных дворов, казарм, домов богатых людей и так далее. В адмиралтейской части столицы возвели гостиный двор, набережные Невы одели в гранит, соорудили решётку Летнего сада. «И этот прекрасный, величественный город мы начинали строить будто вчера», — думал старик, вспоминая, как целые дни работал на здесь с Яковом, Павлом и другими.
***
Лучьян встретился с императрицей и узнал от неё, что брата нашли — он проживал в Северной Америке и пока не собирался ехать в Россию.
— Но как же, неужели Лесмьян не хочет видеть меня? — обеспокоился старик.
— Пока не хочет, — ответила Екатерина. — Он сказал людям, нашедшим его, что бежал от стыда и позора, в котором повинен его брат. Но мы с придворными сделаем всё, чтобы вы помирились.
— Благодарю вас, однако этого упрямца невозможно переубедить, — махнул рукой Лучьян. — Он вбил себе в голову, что во всех его бедах виноват я. Мой брат одинок, несчастен и придумывает разные глупости...
Чтобы отвлечь старика от тревожных мыслей, императрица предложила ему сопровождать цесаревича Павла с супругой Марией Фёдоровной, которые собирались в большое путешествие по Европе.
— Вы ведёте весьма однообразный образ жизни, и такая поездка хоть немного оживит вас, принесёт новые впечатления, — сказала Екатерина. — Вам обеспечат комфортную поездку.
Лучьян, подумав немного, согласился — вновь захотелось увидеть страны Европы спустя долгие годы. Придя домой, он сообщил Лукерье новости о своём брате и о предстоявшем путешествии, и она помогла ему собрать вещи в дорогу.
— Дети, пока буду в отъезде, повторяйте то, что мы с вами прошли, — сказал старик Ульяне и Роме. — Повторение — мать учения. А я пока, может быть, научусь чему-то новому у европейских просветителей...
***
Путешествие проходило с огромной пользой и массой приятных впечатлений. Лучьян с Гришкой, Павлом и его супругой побывали в Италии, Австрии, Швейцарии, Нидерландах, Франции, южной Германии.
Они знакомились и общались с европейскими дворами, осматривали музеи, посещали библиотеки и академии, встречались с известными писателями, художниками, учёными. Сам драматург Бомарше читал им только-только написанную «Свадьбу Фигаро»; учёный-энциклопедист Д`Аламбер, поговорив с цесаревичем, удивился его образованности. Когда же гости прибыли в придворный Венский театр, там отменили спектакль «Гамлет»: игравший заглавную роль актёр Брокман отказался выйти на сцену, объяснив, что неэтично показывать представление двойнику датского принца, сидящему в королевской ложе. Император Иосиф II согласился с ним и выдал ему пятьдесят дукатов. А в европейской прессе за Павлом закрепилось прозвище «российский Гамлет».
Всюду цесаревича и его окружение встречали с почётом, и это льстило молодому человеку и развязывало язык, и порой он не следил за своей речью. В Неаполе, например, высказался о правлении Екатерины II так: «Какие могут быть законы в стране, где царствующая императрица остаётся на престоле, попирая их ногами!» То же говорил в Вене, Риме, Флоренции. В Париже, где Людовик XVI и Мария-Антуанетта приняли гостей очень душевно и устроили для них пышные празднества, Павел вновь стал жаловаться на стеснения и даже унижения, которым подвергался при дворе своей матери. «Неужели вам совсем не на кого опереться?» — спросил потрясённый Людовик. «Я был бы очень недоволен, если бы возле меня находился какой-нибудь привязанный ко мне пудель: прежде чем мы оставили бы Париж, моя мать велела бы бросить его в Сену с камнем на шее», — ответил цесаревич.
Лучьян понимал его недовольство: несмотря на то, что он давным-давно перешагнул рубеж совершеннолетия, ему по-прежнему не давали занять престол.
В путешествии старик написал сочинение о взглядах европейских просветителей Дж. Локка, Вольтера, Д. Дидро, Ж. Ж. Руссо, Ш. Л. Монтескьё, И. Канта, о просвещённом абсолютизме, политике австрийского императора Иосифа II и его матери Марии Терезии и правлении прусского короля Фридриха II.
***
Вскоре после возвращения в Петербург Лучьян с Лукерьей и детьми присутствовал на открытии бронзового памятника Петру I в честь столетия восшествия великого государя на престол. Ульяна оделась в нарядный сарафан, который привёз ей из путешествия старик, а Рома держал в руках игрушечную саблю — тоже его подарок.
Создателя скульптуры Этьена Мориса Фальконе на торжестве не было — он уже давно переехал в Париж.
Военным парадом в честь торжества руководил князь Александр Голицын. Приплыла по Неве на шлюпке императрица, поднялась на балкон здания Сената и дала знак открыть памятник. Заиграли барабаны, и полотняная ограда с монумента была сброшена...
Лучьян поразился великолепием памятника. Пётр сидел на вздыбленной лошади, в простой одежде, с медвежьей шкурой вместо седла, с венком из лавра на голове и мечом у пояса. Конь стоял на скале, символизировавшей трудности, которые преодолел государь. «ПЕТРУ перьвому ЕКАТЕРИНА вторая л;та 1782», — было написано на постаменте с одной стороны и «PETRO primo CATHARINA secunda MDCCLXXXII», — с другой.
Люди восхищённо переговаривались, оглядывая памятник, когда Екатерина II попросила взойти на балкон Лучьяна — живого свидетеля петровских преобразований, чтобы он ещё раз поведал народу о том времени.
Старик рассказал о детстве и юности государя, о его «потешном» войске, начале русского флота, строительстве Петербурга и всех делах, в которых сам участвовал.
— Пётр разбудил нашу страну от долгой спячки, при нём она стала намного сильнее, — подытожил Лучьян. — До каких только областей не дошли его преобразования!.. Такую деятельность трудно переоценить. Он был одним из самых великих людей в истории России…
Лучьян и Ульяна
Ещё задолго до поездки Лучьян обратил внимание, что, беседуя с ним, Ульяна будто кокетничает. Когда он объяснял ей какую-нибудь тему, она задавала ему много вопросов: «А почему?.. А зачем?.. А правда ли, что ...?» и при это словно заигрывала с преподавателем, то опуская глаза, то, наоборот, глядя в потолок. А старик считал это ребячеством... до недавнего времени.
Теперь Ульяна была прекрасной пятнадцатилетней барышней, и Лучьян с ужасом стал понимать, что влюбился в неё. Когда он только вернулся из Европы и занимался с ней русским языком, она вдруг отвлеклась и сложила кораблик из бумаги. Преподаватель попытался отобрать у неё игрушку, и девочка вдруг, смеясь, схватила его за руку, а потом отпустила. Лучьяна будто жаром обдало. Кое-как он довёл занятие до конца и спешно вышел в коридор, чтобы поговорить с Лукерьей.
— Лукеша, я больше не смогу давать уроки, — сказал старик. — Здоровье не позволяет... Сейчас опять мне плохо стало.
— Бедный... Мы тебя совсем замучили, — вздохнула Лукерья. — Мало того, что детки у меня озорные, так ты ещё и учишь их даром, ничего с нас не берёшь за это.
— Ну что ты, мы ведь свои люди! — махнул рукой Лучьян. — Давайте временно прервёмся, а потом, если поправлюсь, продолжим занятия.
Однажды за обедом Лукерья рассказала ему об Арише, которая в недавнем времени вышла замуж за крестьянина Фёдора Матвеева и переехала к нему в село Кобрино, находившееся в семидесяти вёрстах от Петербурга.
— Я их пока не навещала, а надо бы. Хоть одним глазком глянуть, как они там живут...
— Как-нибудь съездим, — пообещал Лучьян.
Некоторое время спустя он посетил своё поместье, где трудились его крестьяне, и взял с собой из погребов провизию для Арины. И через пару дней они с Лукерьей поехали к ней.
Кобрино было маленьким селом с ветхими домиками, в одном из которых жили Фёдор с Ариной и маленьким сыном Егоркой. Хозяйство они имели бедное, без скотины, всего несколько грядок огорода. Молодая женщина, согнувшаяся, словно старуха, встретила мать и Лучьяна, и они сразу поняли, что всё у неё плохо... С её мужем гости так и не поговорили — тот спал, и его не стали будить.
— Он пьян, — сказал Лучьян, присмотревшись к нему. — И часто прикладывается к бутылке?
— Нет, нет, просто сегодня они с мужиками что-то отмечали и выпили, — ответила Арина. — А так Федя не пьёт.
— Ох, дочка, чует моё сердце — всё у вас тут неладно... — вздохнула Лукерья, прижимая дочку к себе. — Гляди, как бы его совсем не споили.
«Здоровый мужик — а по хозяйству ничего не делает, вот и дом в таком плохом состоянии», — подумал Лучьян, глядя на покосившиеся стены и сломанные стулья. Он кое-как починил табуретку и решил после отправить сюда нескольких своих крепостных, чтобы навели порядок.
Домой оба возвратились в подавленном настроении, и за вечерним чаем Лукерья решилась поговорить с Лучьяном.
— Я знаю, почему ты не хочешь учить детей дальше. Тебе нравится Ульяна.
Старик вздохнул и ничего не сказал.
— Да, девочка с каждым днём всё хорошеет, — продолжала она. — И я знала, что ты можешь влюбиться в неё. А во время последнего вашего занятия, слыша, как вы смеётесь, обо всём догадалась...
— Лукеша, я даже думать об этом не хочу, не то что говорить... — махнул он рукой. — Мне, старику, грешно заглядываться на молоденьких девушек, а она совсем ещё ребёнок...
— Послушай, что я тебе скажу, — Лукерья взяла его за руку. — Ты видел, как живёт Арина, какой у неё муж. И ты знаешь, как у меня за неё сердце болит. А если и Ульяне попадётся такой же, я этого не выдержу... Старшая дочка сильная, она перенесёт любые тяготы, а младшая — нет... И я рада буду выдать её за тебя — тогда хоть успокоюсь...
— Лукеша, что ты говоришь... — ужаснулся он. — Как тебе такое в голову могло прийти...
— Я прошу тебя, спаси мою дочь, — заплакала Лукерья. — Она пропадёт, если не будет замужем за тобой. Недавно я нашла дочкин личный дневник и, пролистав его, не могла поверить своим глазам... У неё была несчастная любовь, которая уже погубила её. И я ничего не знала об этом...
Обняв её, Лучьян не сказал ни слова, но она поняла: теперь всё будет в порядке.
Ночью он долго размышлял над тем, что услышал от Лукерьи. Ему подумалось вдруг, что бедной женщине тяжело заботиться о родных детях, а тут ещё и приёмная дочь... Она устала и хочет освободиться от такой обузы, выдать Улю за надёжного человека. Только не верилось старику почему-то, что девчонка его полюбит...
***
Неизвестно, сколько Лукерья уговаривала дочь выйти замуж за Лучьяна, да и уговаривала ли вообще — казалось, девочку ничто больше не тревожит, ей было всё безразлично. Она страдала наедине с собой.
На свадьбе собралось много народа. В Петербург приехали старые друзья и знакомые жениха из других губерний и даже стран, здесь были и Кирилл Разумовский, и профессора Московского университета, и преподаватели со студентами. Лучьян и Ульяна оделись просто, не по-праздничному: он — в рабочий пиджак и порты, она — в белый сарафан. Никто не замечал юношу, шедшего в конце процессии: тот, опустив голову, тихо плакал...
В церкви жениха и невесту обвенчали: надели на пальцы кольца, и священник благословил их брак, они быстро поцеловались. Когда вышли на улицу, Ульяна встретилась взглядом с тем парнем, и на глазах её появились слёзы. Когда все ушли, он присел тут же, на ступенях, и уткнул голову в колени.
В поместье Лукерья встретила новобрачных с хлебом и солью. После её благословения они поклонились ей в ноги и все прошли в дом. Там стали подносить подарки супружеской паре, садиться за стол.
— Уля, — обратился к молодой жене Лучьян, — я хочу подарить тебе Кольцо Любящего Сердца. Очень давно, невообразимо далеко отсюда, на другой планете, мне преподнесли эту реликвию местные жители, чтобы подарил её любимой женщине...
Он достал из коробки переливающееся кольцо с блестящим розовым камнем и надел ей на палец. Приглашённые музыканты и артисты веселили народ, а гости пили вино за здоровье жениха и невесты.
— Знаешь, впервые за столько лет моё сердце растаяло... — тихо сказал Лучьян, обняв Ульяну. — Я счастлив. И хочу сделать счастливой тебя, хотя понимаю, как нелегко будет тебе со мной, со стариком... Давай поживём какое-то время вместе, и если ты не будешь счастлива, то разойдёмся.
Ульяна сидела молча, неподвижно и не слышала ни его слов, ни музыки и пения. В голове её звучал голос бывшего возлюбленного:

Зачем ты меня завлекала,
Зачем заставляла любить?
Должно быть, тогда ты не знала,
Как тяжко любви изменить!
Младенчество Семёна
Тихо и мирно жили в поместье Лучьян, Ульяна и Лукерья со слугами и крестьянами. Старик заботился о жене по-отечески и не проявлял той нежности, которую обычно проявляет супруг. Но в семье был мир, лад и спокойствие.
На четвёртый год совместной жизни у Лучьяна и Ульяны родился сын. Он появился на свет в день святителя Семёна, архиепископа Антиохийского, и по святцам ему дали имя. Малыш был здоровеньким, крепким, со светлыми вьющимися волосиками, с большими синими глазами.
За несколько месяцев до его рождения Лучьян, узнав о беременности Ульяны, устроил в поместье ремонт — отделал стены штукатуркой, побелил их и сделал в одной комнате детскую. И с появлением в ней жильца для старика началась счастливая пора: тот души не чаял в сыне. Каждый день проходил в радостных заботах, Сёмочку окружали вниманием родители, бабушка Лукерья, нянька Максимишна, Гриша и другие. Но это избаловало мальчика — он рос жизнерадостным и добрым.
***
В заботах о сыне Лучьян стал забывать былые проблемы, и лишь когда Сёмочке исполнилось восемь месяцев, старик вновь встревожился — всё случилось в один день...
Утром пришёл попрощаться Рома. Год назад он поступил на военную службу и теперь уходил на вновь начавшуюся войну с Турцией. Юноша с умилением смотрел, как нянька кормит Сёмочку кашей. И, когда появился Лучьян, сказал ему:
— Какой чудесный у меня племянник!
— Всё, покушал наш карапуз, — улыбнулся Лучьян. — Максимишна, погуляйте теперь — погода сегодня на редкость хорошая.
Нянька взяла малыша на руки и, рассказывая ему какую-то прибаутку, ушла на улицу. А Лучьян показал Роме детскую комнату.
Это была светлая, просторная спальня со светло-голубыми стенами. Пол выложили обработанными дубовыми досками, постелили ковёр с разноцветными узорами. На стены повесили картины с причудливыми мирами, с детьми, натюрморты и пейзажи; прикрепили канделябры со свечами. Возле двери стоял шкафчик приятного синего цвета с картинками — для одежды. Справа от него находилась кроватка с белоснежными простынями и подушками. Большое окно занавесили белыми и синими шторами.
— Присаживайся, — сказал Лучьян, собирая разбросанные по полу игрушки.
— Неужели ты сам так отделал комнату? — удивился Рома.
— Саму комнату — да, а вот шкафы расписывать приглашал художника — Скородумова Гавриила. Слышал о таком? Очень талантливый мастер. Каждый момент с нашим Сёмочкой мне запомнился... И как он стал поднимать и держать головушку, лёжа на животе, и как в первый раз улыбнулся… Когда я рассказывал что-то Ульяне и изобразил пение птиц, малютка вдруг засмеялся… Потом научился переворачиваться с боку на бок, ползать, хватать и держать игрушки, которые мы ему давали, сидеть в кроватке. Теперь вот начал ходить. Он у нас очень умный и развитый.
— Да, это сразу видно, — согласился Рома. — Сёмочка — одарённый малыш. Я и сейчас заметил, когда его кормили, что он уже сам держит чашку, кусочек хлеба. А говорить ещё не научился?
— Произносит лишь слова «мама», «папа», «баба», — ответил Лучьян, — и подражает разным животным: «мяу-мяу», «гав-гав», «бе-бе». А так пока ничего не говорит, рано ещё. Но всё понимает, всё-всё!
— Дай Бог ему счастья и здоровья в будущем, — пожелал Рома.
— Береги себя, Ромочка, — сказал старик, обнял и поцеловал его на прощание. — Пиши нам обязательно.
Не прошло и двух часов, как на пороге появился профессор Аничков — давний друг Лучьяна — с незнакомым мужчиной в чёрном плаще.
— Это Эрик Сингурсон — слуга твоего брата, — представил его Аничков после приветствия. — Привёз тебе письмо от него.
— А где же сам Лесмьян? — насторожился Лучьян. — Почему не приехал?
— Мой хозяин живёт в Испании, — стал объяснять Сингурсон. — Сеньор Лесмьян болен — врачи выявили слабоумие. Всем говорит одно и то же: что вы — предатель, из-за вас он лишился всего, что имел. И в письме, я уверен, уже в который раз обвиняет вас в этом.
Старик велел слугам накормить гостей и приготовить для них ночлег, а сам вскрыл конверт и стал читать послание брата. Тот писал витиевато, многословно, часто повторяясь и путаясь. Он обвинял Лучьяна в том, что по его вине всё потерял:
1. Лишился имени. Его инициалы запретили писать и произносить во многих государствах Юпитера.
2. Утратил лицо. Изображения, портреты, фотографии Лесмьяна в Ганакоре и ряде других стран уничтожались.
3. У него не стало потомков. Власти преследовали их, принуждая отречься от дальнего предка, которого они и в глаза не видели.
4. У него изъяли почти всё имущество и недвижимость, оставили только некоторые личные вещи и деньги, на которые он смог улететь на Землю.
5. Репутация Лесмьяна Смолоза была окончательно разрушена.
За ужином Сингурсон рассказал Лучьяну о скитаниях его брата. В Ганакоре власти сократили ему пенсию, конфисковали нажитое, а затем и вовсе обвинили в шпионаже и депортировали с планеты — таким образом, избавились от второго брата Смолоза. Некоторое время он странствовал по спутникам Юпитера, потом прилетел на Землю. Поселился в Северной Америке, в одном из индейских посёлков. Вскоре его вызвал к себе король Испании, поселил в своём дворце, где Лесмьян теперь и жил, иногда выбираясь на отдых к морю, в Каталонию.
— Не сердитесь на брата — он не в себе, — сказал Сингурсон. — Ему предстоит долгое лечение.
— Я не сержусь, — пожал плечами Лучьян. — Мне его очень жалко...
Он долго думал о брате, о его печальной судьбе. А когда гости ушли на покой, отправился в детскую — посмотреть, уснул ли Сёмочка. Но тот ещё не спал — слушал сказку Максимишны и вертел в руках игрушечного утёнка.
— Ну, как тут наш малыш? — тихо спросил Лучьян.
— Всё хорошо, — ответила Максимишна. — Сёма покушал, потом мы с Лукерьей его искупали, только теперь вот никак спать не хочет...
Старик улыбнулся, взял в руки ножки сына и стал их массировать. Поводил пальцем от пяточки к пальчикам, затем — обратно. Погладил ножки от пяточек к коленкам и вверх по бёдрышку. Помассировал туловище, ручки, животик. Сёмочка расслабился и успокоился — лежал и еле заметно улыбался с полузакрытыми глазами. Лучьян осторожно повернул его на правый бочок и накрыл одеяльцем.
Максимишна потихоньку прилегла рядом с малышом, а отец погасил свечи, оставил только лампу, шёпотом пожелал спокойной ночи и направился к двери. Но на пороге остановился и оглянулся. Как же хорошо, уютно здесь! Приятный полумрак, лишь лампа отбрасывает тусклый голубой свет. Всюду спокойствие, всё стихло до утра. И в этой тишине Сёмочка уже, наверное, видит сны...
***
Малыш учился ходить самостоятельно, но порой падал и набивал шишку. В год с небольшим знал и имена близких, и названия домашних вещей и явлений. А когда начал бегать, взрослые потеряли покой: он носился по комнатам прятался, залезал под диваны и столы, в шкафы. И только Лучьян мог уговорить его спокойно поиграть. Сёмочка «кормил» игрушки с ложечки, строил башенки из кубиков, катал по полу машинки, которые смастерил для него отец. В поместье часто бывали гости, и мальчик в два года научился, как взрослые люди, говорить слова приветствия, прощания и благодарности.
Вот Сёмочке уже три года. Он встречается и играет с ребятишками из окрестных деревень, качается на качелях, а зимой катается на санках. Лучьян берёт его с собой в поле, в лес, на речку, и сын интересуется растениями и животными, постоянно спрашивает: «Тятя, что это такое? Кто это?» Они купаются на мели, и отец поддерживает малыша, а тот барахтается в воде и смеётся.
В поместье приезжали приглашённые артисты, давали детский спектакль, и во время представления Сёмочка и его друзья подпевали и танцевали. Был у Лучьяна в гостях издатель Новиков, привёз целую кипу «Московских ведомостей» с журналом «Детское чтение для сердца и разума», в котором публиковались нравоучительные повести и рассказы, театральные пьесы, научные статьи — всё в живой и лёгкой форме.
Лучьян, наблюдая за тем, как растёт и развивается его сын, забыл о прежних своих огорчениях. Но одно всё-таки тревожило его: Ульяна стала меньше времени проводить с малышом. До полутора лет она кормила его грудью, купала, пеленала и укладывала спать, а потом вдруг как-то отдалилась, занялась домашним хозяйством, и теперь им больше занимались бабушка и нянька. Иногда мать уходила куда-то надолго и возвращалась за полночь.
— Улечка, что с тобой творится? — спросил у неё однажды муж. — Неужели ты не хочешь больше видеть нашего Сёму?
— Нет, нет, я навсегда останусь его матерью, но с тобой в браке жить не смогу, — она взяла с комода кольцо, которое он ей подарил, и отдала ему. — Я люблю другого человека...
Детство Семёна
Ульяна собирала вещи к отъезду, а Лукерья, стоя у порога комнаты, говорила:
— Разве так можно, Уля... Уходишь не пойми к кому. А как же Лучьян, Сёмочка?
— Пусть идёт, — сказал, появившись в дверях, Лучьян. — Только сына я тебе не отдам — это единственная моя радость и утешение.
— Улечка, не пропадай, приезжай к нам, — со слезами просила Лукерья, обнимая приёмную дочь на прощание.
— На будущей неделе я вас навещу, — ответила Ульяна, вышла с пожитками во двор, села в повозку и уехала к своему возлюбленному.
Сёмочка весь день был заплаканный и шёпотом повторял: «Мама ушла... Мама ушла...»
— Мама придёт, — успокаивал его отец. — У неё просто сейчас дела, она обязательно вернётся...
***
Семён ходил в ближнюю деревеньку к ребятишкам, играл с ними, бегал по лугам и полям. Особенно отрадно было для Лучьяна то, что его сын, презирая всякую роскошь, запросто водится с крестьянскими детьми и предпочитает жить так же просто, как они.
Пока мальчика не отдали в школу, он целыми днями носился с оравой мальчишек и девчонок, лазил по деревьям, заборам и крышам, забирался в чужие огороды. А когда вечером Лучьян со слугами шли искать сорванца, то, бывало, долго блуждали по окрестности, спрашивали у деревенских, не видел ли кто его. Глухонемой Гришка, приставленный к Сёмочке как дядька, заглядывал во все уголки и звонил в колокольчик. И пропавший находился — босой, чумазый, с шишкой на голове (опять упал откуда-нибудь или стукнулся!) и очень довольный. И отец, вздыхая, вёл его домой отмывать и кормить ужином.
— Боюсь я за него — он такой сорванец... — вздыхала Лукерья. — Или лоб себе расшибёт, или ногу сломает...
— Ничего, улица уже воспитала его как надо, — отвечал Лучьян. — Я ему сто раз наказывал — бегать осторожно и никуда высоко не лазить.
Он приучал сына к работе, и Сёма с малых лет знал, каким трудом достаётся еда, и всегда бережно относился к ней. В то же время, видя, что отец часто даёт милостыню нищим, которые приходят к нему, начал понимать, что отказывать им — грех, и в будущем никогда не проявлял скупости.
Однажды, вернувшись с поля, мальчик увидел во дворе незнакомого мужчину — тот только что вошёл в ворота.
— Сёмочка, здравствуй! — обрадовался он. — Ты не узнаёшь меня?
— Нет...
— Я дядька твой — Роман!.. С войны приехал...
— У меня другой дядька, — ответил Семён. — Его Гришей зовут, он глухонемой. А про тебя я никогда не слыхивал.
Из дома вышли Лукерья и Лучьян. И, увидев, как Рома обнимается с ними, мальчик успокоился.
— Как это ты не слыхивал? — удивилась Лукерья. — Мы с твоим отцом всё время про него говорили и даже письма его читали при тебе.
— Он забыл просто, — сказал Лучьян, понимая, что у сына на уме пока одни игры и развлечения.
***
С началом учёбы в сельской школе образ жизни Семёна мало изменился: в свободные часы он всё так же бегал и играл с друзьями, ходил с ними в лес по грибы да по ягоды, пас лошадей по ночам. В школе, случалось, шалил и не слушался учителей, но его тяга к знаниям победила эти пороки.
Мальчик повидал многих людей, которые приезжали к отцу — известных и неизвестных, бедных и богатых, из России и других стран. Всех Лучьян встречал с теплом и любовью, и Семён в будущем стал таким же хлебосолом.
«Вдалеке видны крестьянские дома и пашни, — описывал в дневнике своё пребывание у них известный поэт Гавриил Романович Державин. — Здесь просторно, зелено — поля, леса, рощи…
Мы с хозяевами пришли в сад. Там было великолепно — деревья в цвету, ручеёк журчит… Меня угостили лучшими спелыми яблоками, которые Лучьян Кристианович сам снимал с деревьев.
В комнатах всё дышит прекрасным сельским воздухом. В зале на стенах висят карикатуры: кавалеры в губернских мундирах, дамы в огромных чепцах, в платках. Все картины написаны очень просто: суриком, вохрой, сажей и белилами. А в комнате у Сёмушки — большой его портрет: он сидит в нарядном костюмчике и играет на барабане…»
Лучьян несколько раз приглашал в поместье известного художника Кирилла Головачевского, и тот рисовал его сына в разных образах — то путника с палкой в руке, то всадника на лошади, то сельчанина в широкой рубахе.
За годы детства Семёна поместье и окрестности сильно преобразились. Всем в одном доме было тесно, и крепостные поселились в нескольких избах, которые Лучьян хорошо обустроил. И своё жильё тоже обновил: выбелил стены в комнатах, покрасил двери и оконные рамы, выбросил старую мебель и купил новую. Во дворе он с крепостными выкопал пруд и канал, посадил много деревьев и кустов — вишню, красную смородину, крыжовник.
Роман, вернувшись с войны, стал жить у них. Он бросил службу, ничем определённым не занимался и вскоре начал выпивать. И, чтобы образумить молодого человека, Лучьян подыскал ему невесту — дочь дворянина Молодцова, хозяина соседнего поместья. Тот, полный, грузный мужчина, настоящий аристократ, видимо, не очень жаловал будущего зятя и отдал свою дочь за него только из глубочайшего уважения к старику. После свадьбы дяди Семён часто бывал у его тестя — когда на празднества приходил с отцом, а когда и просто так, в гости.
Дом Молодцова походил на дворец — с кабинетом, просторным залом, галереей и множеством комнат, обклеенных обоями разных цветов. Хозяин коллекционировал дорогие картины, статуэтки, монеты, минералы, собрал огромную библиотеку. А во дворе находился сад, цветники, огород и теплицы.
Через год после свадьбы своей дочери Натальи Молодцов купил кожевенный завод в Петербурге. Устроил в поместье праздник в честь этого и, хватив лишнего, умер...
— Он очень много пил спиртного, — сказал Лучьян Семёну. — Никакой организм столько не выдержит. Никогда не предавайся этому пороку.
Похороны прошли довольно скромно. Молодцов был вдовцом, и поместье унаследовали его дочь и зять. Но Роман не собирался заниматься делами своего покойного тестя, он понимал, что оставленных богатств хватит им с супругой на всю жизнь, и проводил дни в праздности, гуляя, читая книги и журналы и совершенно не заботясь о хозяйстве.
***
Лучьян по-прежнему с утра до вечера работал в огороде и в поле, а Семён, вернувшись из школы, помогал ему. Они удобряли и пахали землю, заборанивали поле с помощью лошади. Мальчик любил ходить с друзьями на рыбалку. Иногда навещал свою тётю Арину Родионовну, играл с её сыном Егоркой и дочерями Надей и Машей, собирал с ними ягоды и орехи в лесу.
Ульяна жила в одном из сёл под Петербургом, в пятидесяти вёрстах от сына, со своим новым мужем, которого любила с отроческих лет, и у них родилось двое детей. Семья нищенствовала, но Лукерья, навещая, подкармливала её. Лучьян передавал с ней гостинцы со своего огорода, прося не говорить, что это от него. Но Ульяна и так обо всём знала. Она приезжала навестить Сёмочку, но тот не хотел с ней общаться, относился как к чужому человеку, и это её расстраивало. А отец говорил сыну:
— Ты не должен обижаться на мать. Она развелась со мной, а тебя никогда не оставляла.
— Нет, она оставила нас обоих, — упрямо повторял Семён.
— Но она хотела забрать тебя с собой, — возразил Лучьян. — Ты просто не помнишь этого. А я не позволил ей... Мама любит тебя, очень любит, сынок.
Тот молчал, глядя исподлобья на отца.
— Пообещай мне, что будешь относиться к ней как к матери. Она, какая ни есть, всё же мать. И считает тебя своим сыном...
Сёмочка подумал, ещё раз посмотрел на отца и дал слово. А у Лучьяна словно камень с души свалился.
Заключение
В канун 1797 года погода сильно испортилась: стало холодно, сумрачно, пошёл снег с дождём. Лучьян и Семён ехали на повозке на похороны императрицы, изредка переговаривались и вспоминали её...
Под конец жизни Екатерина Великая чувствовала себя несчастной. У неё было много любовников, в том числе молодых, но всё это оказывались сиюминутные увлечения, а ей хотелось настоящей любви… Она мечтала умереть среди близких людей красиво, с цветами и музыкой. Но скончалась внезапно: идя по коридору, потеряла сознание и, несмотря на помощь доктора, промучившись в агонии, через несколько часов испустила дух. И сын Павел с супругой Марией Фёдоровной, целовавшие ей руки и просившие её благословения, не успели его получить. В минуту смерти императрицы придворные дамы и служанки, бывшие рядом, горько заплакали, и Павел с мокрым от слёз лицом вышел из комнаты.
Однако, придя в себя, он тут же велел двум придворным чиновникам собрать и опечатать бумаги своей матери и подготовить манифест о его восшествии на престол. Боялся, что она оставила завещание. Ведь Екатерина хотела видеть наследником внука Александра, минуя нелюбимого сына...
Тело императрицы неделю лежало в Опочивальне, при нём находилась Мария Фёдоровна, фрейлины и придворные кавалеры. Каждый день над усопшей совершали обряд православной церкви. Затем перенесли её в Тронную комнату на парадную кровать, стоявшую на возвышении. И до самых похорон приходили проститься люди... Лучьян и Семён появились в числе последних.
...Траурная процессия под покровом ночи шла через весь город. Длинной вереницей двигались кареты, сопровождаемые лакеями и кучерами в чёрных одеждах. Огонь факелов таинственно освещал лица людей; они тихо и неторопливо переговаривались о чём-то. Когда толпа стала заходить усыпальницу, Лучьян остался на улице и придержал за руку Семёна: он знал, что Павел устроил перезахоронение своего отца и сам короновал мертвеца, и хотел уберечь от этого зрелища сына.
Так закончился «золотой век» Екатерины II.