Последыш. Продолжение 4

Глава двадцать третья

Следующий день начался с того, что Таня пришла в комнату и подняла Алёнку с кровати:

— Давай, собирайся. Пойдём на огород, высаживать помидоры.

Алёнка любила ходить с мамой на огород. Он был небольшим, но на нём умещалось очень много всего. Особенно Алёнка любила ягоду — она росла вдоль забора и пахла так, что невозможно было пройти мимо. Она всегда старалась помочь — даже если её просили просто посидеть в сторонке, она всё равно тянулась к земле, к лейке, к грядкам.

Это был не первый раз, когда она работала на огороде, но первый год, когда её помощь была по-настоящему нужна. Сосед с верхнего этажа, увидев, как она крутится рядом, подарил ей маленькую лопатку — как раз по её росту. Алёнка носила её с гордостью, как будто это было самое ценное орудие труда в мире.

Таня показала, как выкапывать лунки: пальцем или маленькой лопаткой делать углубление в земле, аккуратно, ровно, чтобы корням было удобно. Алёнка старалась изо всех сил, но у неё не очень хорошо получалось — ямки выходили кривыми, то слишком большими, то слишком мелкими. Она смотрела на мамины руки и удивлялась, как у той всё выходит ровно и быстро.

Но она не сдавалась. Ей хотелось помочь, быть полезной, почувствовать, что она тоже часть этого общего дела.

Таня протянула ей маленькое ведёрко и сказала:

— Будешь носить воду. Каждую лунку надо полить перед тем, как посадить помидор. Вода должна стоять, чтобы корешкам было легче расти.

Алёнка любила помидоры. Они были тёплыми, красными, сладкими на вкус. И ей хотелось, чтобы их выросло очень много — чтобы хватило и на суп, и на салат, и просто так, посреди лета, сорвать с куста и съесть.

Поэтому она бегала от бака с водой к грядкам, стараясь нигде не разлить. Ведёрко было маленьким, но она носила его быстро, почти бегом. Иногда вода расплёскивалась, и она слышала, как мама говорит:

— Аккуратнее, Алёна. Не торопись.

Но Алёнка всё равно бежала. Ей казалось, что чем быстрее она принесёт воду, тем быстрее помидоры вырастут и станут большими.

Она уставала, но не показывала этого. Когда она возвращалась к грядке, она видела, как мама склоняется над землёй, как её руки умело присыпают корни землёй, как она поправляет стебли. И Алёнке хотелось быть такой же — сильной, умелой, терпеливой.

К обеду она носила воду уже не бегом, а шагом, но всё равно не останавливалась. Таня посмотрела на неё и сказала:

— Устала?

— Нет, — ответила Алёнка, но голос её был тихим.

— Отдохни, — сказала Таня. — Помидоры никуда не убегут.

Алёнка села на перевернутое ведро и смотрела, как мама продолжает работать. Ветер шевелил листья, пахло сырой землёй, и солнце уже поднималось высоко. Она разглядывала жуков, которые ползали по земле, птиц, которые прыгали по распускающимся веточкам. Ей казалось, что этот день — один из самых правильных, самых настоящих. Когда ты не просто смотришь, а делаешь. Когда ты рядом с мамой. Когда ты нужна.

Она сидела, глядя на грядки, и думала о том, что осенью они снова придут сюда — и будут собирать урожай. И она будет вспоминать этот день, как один из хороших.

…И вдруг она услышала голос со стороны забора.

— Ну и где ваш патриарх? — раздалось громко, на весь огород. — Опять музыку свою играет?

Алёнка подняла голову и увидела соседа. Он стоял у калитки, опершись на неё локтем, и смотрел на их грядки с лёгкой усмешкой. Это был Георгий Михайлович — мужчина лет шестидесяти, суховатый, с короткой седой щетиной и внимательными глазами. Он работал учителем химии в местной школе и, говорят, учил ещё Диму, когда тот был маленький.

Но самое странное — это был его голос. Он звучал как-то неестественно, будто он нарочно его менял, делал ниже и глуше, но Таня говорила, что он всегда так разговаривает, с самого детства, и ничего с этим не поделаешь. Он разговаривал с надрывом, и Аленка не представляла, как он ведет уроки. Наверное, его уважали и помнили в школе. А как такого забудешь? Таких людей больше не было, по ее мнению.

— Да, — ответила Таня, выпрямляясь и опираясь на лопату. — Всё никак не наиграется. Вот вы тут копаете, а он не хочет копаться.

— Ну, ничего, — хмыкнул Георгий Михайлович. — Вы ему тогда помидоры не давайте, когда поспеют.

Он засмеялся — коротко, сухо, Таня засмеялась в ответ, — и Алёнка вдруг почувствовала, что в этом смехе было что-то странное. Не злое, но какое-то… чужое.

Она смотрела на него, пытаясь понять, шутит он или говорит серьёзно. И ещё одно слово застряло у неё в голове: «патриарх». Она никогда раньше его не слышала. Оно звучало странно, как будто принадлежало другому времени, другому миру.

Патриарх… Что это значит? — думала она. — Почему он так назвал папу?

Ей хотелось спросить, но она не решалась. Мама продолжала работать, не обращая на неё внимания. Георгий Михайлович ещё постоял у калитки, потом махнул рукой и ушёл. А Алёнка сидела и повторяла про себя новое слово.

Оно казалось ей большим, важным, каким-то таинственным. Она не знала его значения, но чувствовала: что-то в этом слове связано с её отцом, с тем, как его видят другие люди. Она решила, что обязательно узнает, что оно значит. Может быть, у бабушки. Или у Паши. Или у самой мамы, когда та не будет такой уставшей и занятой.

А пока она просто встала и снова взяла своё маленькое ведёрко.

— Мам, я ещё воды принесу, — сказала она и побежала к баку.

Таня посмотрела ей вслед и ничего не сказала. Только кивнула, едва заметно, и снова склонилась над грядками.

…Когда Алёнка побежала к баку с ведёрком, Георгий Михайлович проводил её взглядом и громко сказал Тане:

— А это что? Ты, Таня, приучаешь молодое поколение к труду? Правильно, правильно. Должны трудиться и помогать. А то кто потом тут всё делать будет? Посмотри, вон, сколько воды она носит, ничего не проливает. Молодец!

Алёнка слышала его голос за спиной, но не оборачивалась. Она старалась идти ровно, не расплёскивая воду, чтобы подтвердить его слова. Ей было приятно, что её хвалят, хотя она не совсем понимала, почему это так важно.

Следом подошла его жена — Галина Викторовна. Она тоже была учителем, только начальных классов, и Алёнка иногда оставалась у неё, когда маме нужно было уйти по делам. Галина Викторовна давала ей карандаши и тетради, показывала, как писать буквы, и Алёнка любила эти тихие часы.

Галина Викторовна остановилась рядом с мужем, посмотрела на Алёнку, которая уже наполняла ведёрко у бака, и сказала с улыбкой:

— Ой, ну и сноха будет. Всем свекровям на зависть. Это точно будет наша сноха.

Алёнка услышала эти слова, но не поняла их смысла. «Сноха» — ещё одно незнакомое слово, которое пролетело мимо, оставив лишь лёгкое любопытство. Она только улыбнулась в ответ, не зная, что сказать, и понесла воду обратно к грядкам.

Таня лишь усмехнулась, качая головой:

— Да ладно вам, она ещё маленькая.

— Ничего, — ответила Галина Викторовна. — Растёт не по дням, а по часам. Скоро и не узнаешь.

Алёнка продолжала носить воду, не вникая в разговоры. Она видела, как мама ловко сажает помидоры, как поправляет землю, как присыпает корни. Ей казалось, что в этом дне есть что-то правильное — когда все заняты делом, когда никто не ссорится, когда на огороде пахнет землёй и солнцем.

К вечеру они высадили все помидоры, пропололи морковку, свеклу, капусту, посадили цветы. Алена выучила все овощи, которые она сегодня встретила. Она научилась отличать укроп от моркови, это было несложно. Таня оглядела грядки, и было заметно, что она была счастлива и довольна результатом. Алёнка стояла рядом, грязная, уставшая, но уже представлявшая как они будут собирать большой урожай.

— Теперь будет расти, — сказала Таня. — Если, конечно, поливать и ухаживать.

Алёнка посмотрела на ровные ряды маленьких кустиков и вдруг почувствовала, что они — часть чего-то большого, что связано с землёй, с летом, с обещанием урожая. Ей казалось, что все это вырастет лучше, чем у каких-то других соседей. Потому что они сажали их вместе. Потому что она носила воду. Потому что мама улыбнулась.

Они пошли домой — медленно, устало, но с чувством, что день прошёл не зря. Алёнка оглянулась на огород, на вечернее солнце, и вдруг подумала, что она изменила целый мир. И это было хорошее чувство.