Глава 2. Фундамент поколения

                Глава 2
                Фундамент поколения

                "Отойдём, да поглядим, хорошо ли мы сидим".
                "Отцы терпкое поели, а у деток оскомина".
                "Завалилась суббота за пятницу".
                Пословицы русского народа


    Итак, началась моя сознательная жизнь. А что такое жизнь? В школьном учебнике по биологии есть определение: "жизнь - это особая форма существования белковых тел". Взрослым людям интернет-энциклопедия поясняет подробней: "жизнь - это активная форма существования материи, в некотором смысле..." и так далее. Короче: "форма существования". Ясно? Ничего не ясно. Авторы этих формулировок, наверняка, их до-олго сочиняли вместо того, чтоб честно признаться "не знаем!" Товарищи учёные, устремив свои учёные взгляды в вопрос о сути жизни, обнаружили атомы, гены, энергии, но ответа не нашли. Что ж поделать, если вокруг нас и в нас почти всё таинственно.


    К вопросу о жизни можно попробовать подступиться с другой стороны. Всем известно, что люди живут неодинаково, есть благополучные, есть бедные. Везде так. Бедность (от слова "беда") жизни угроза. Она сокращает жизнь или её совсем прекращает. И вот одной большой восточной стране это не понравилось, там решили бедность искоренить. Задача невероятная, однако, у них получилось! Они приняли за основу жизни три условия; питание, лечение, образование. Эти условия сделали доступными для всех и бедность ушла. Во всём мире бедность есть, а у них нет! Их достижению мир должного внимания не уделил, видимо, недосуг. И что такое жизнь, по-прежнему, ответ не найден. Всё же, понятия той страны об основах жизни на данный момент неоспоримы и служат оценкой качества жизни.


    Каким же были питание, лечение, образование в моё время? Ведь жизнь моя, как любого человека, неразрывна с жизнью своего поколения.


    Питание однозначно было плохим. Поначалу хорошим оно и не могло быть, потому что мы родились в послевоенной разрушенной и обескровленной стране в регионе, который совсем недавно находился под вражеской оккупацией.


    Пища была скудная, случайная, однообразная, питание несбалансированное (чем балансировать?). Война всегда несёт народу голод, нищету. И после нашей долгожданной великой Победы положение людей не могло измениться к лучшему сразу. Моя мама, например, горячую воду называла чаем. Пили "чай" с сахаром вприкуску, чтобы сэкономить. Не дозревали плоды в садах: хозяева не могли дождаться срока. Куриное яйцо считалось дефицитом, ценилось даже не как еда, а как лекарство. Мама, учительница, хорошо зарабатывала, врачам и учителям тогда платили больше, чем работникам других профессий. Я помню, как получив зарплату, она долго решала с бабушкой, сможет ли купить для меня на месяц двести грамм масла, так как из-за этого надо было отложить покупку дров и не топить целый осенний месяц, потерпеть в холоде.


    Мы жили с семьёй в сельской местности, но для дворовых собак и кошек корма не было, их отпугивали вплоть до отстрелов, животные уходили, погибали бродячими. От засилья мышей спасали ужи, их приносили и запускали в подполья. Скотину могли сельчане держать только самую мелкую из-за бескормицы. Коров в помине не было, редкая хозяйка умудрялась держать козу, одну на всю деревню. Мама купила пару кроликов, у них появились крольчата. Чтобы достать им на зиму корм в колхозе, мама отработала во всё время школьных каникул трудодни. Летом меня посылали набрать кроликам зелени. Но каждый сорнячок в огородах, каждая на улицах травинка были на счету, их нельзя было рвать у домов или на колхозном поле. Я и другие малыши уходили на "ничейные места" у школы или в заброшенный парк и за целый день удавалось собрать корзинку травы.


    Нас, послевоенных детей, было мало, может быть, поэтому даже чужие взрослые относились к нам ласково, как к своим. А родные и вовсе отдавали нам всё, что могли. Всё, кроме свободного времени. Его у них не было, был непрерывный труд, чтоб прокормиться.


    Через три-четыре года мирной жизни с питанием стало легче. Я помню запах первых новогодних мандаринов. Мама показала мне, как их надо чистить, они с бабушкой отложили себе одну дольку, поделили её меж собой пополам. Помню первые конфеты: их целую горсть, положила бабушка передо мной на стол, себе ни одной не взяла, сказала, что конфеты она не любит. Открылись первые детские сады с их регулярными манными кашами, картофельным пюре, киселями, крошечной котлеткой и даже творожной запеканкой. В условиях деревни за детьми не ясельного возраста присмотра не требовалось, но ради такого питания отдать ребёнка в садик хотели все.


    С румяными полными щёчками изображены дети на шоколадных обёртках и открытках советского времени. Среди моих ровесников таких пышущих здоровьем детей ещё не было. Мы, словно развесёлые старички, сверкали беззубыми улыбками, так как молочные зубы вылетали намного раньше, чем могли проклюнуться коренные. Рассматривали мы друг у друга "цветущие" белыми пятнами ногти, которые не надо было стричь, ведь они были настолько хрупкими, что ломались сами. У мамы моей и всех её знакомых и сотрудников диагностированы болезни печени и желудка. Для нас, детей, обычными считались авитаминозы, малокровие. Но бывали и редкие случаи, когда детишки совсем отказывались от еды. Наш сосед ловил в речке мелкую рыбу краснопёрку и солил. Он зазывал к себе ребятишек, потерявших аппетит, они эту малосольную рыбку в компании с его сыном почему-то начинали есть, а матери тех детей уж не знали на радостях, как соседа за это благодарить.


    Общий напряжённый труд нашего старшего поколения давал результаты: мы были ещё в дошкольном возрасте, когда в стране прочно укрепился общепит с поварами, проходившими обучение в ПТУ. Обученными кадрами комплектовались также столовые открывающихся медицинских и оздоровительных учреждений. Лишним продуктам не давали пропасть, реализовывали на рынках по ценам ниже государственных. В продуктовых магазинах исчез дефицит, еда стала доступной всем. Недоедания уже никто не боялся.


    И вот тогда, у успокоившихся на этот счёт пестунов наших, которые на фронте да в оборонке представляли мирную жизнь, как родимую матушку, защищающую от всех тревог и забот, стало зарождаться легкомысленное отношение к процессу питания. Они не думали о его решающем значении для жизни, ставили в один ряд с другими задачами, с возникающими проблемами. Например, если в течение рабочего дня не удавалось поесть или перекусывалось всухомятку, на этот "пустяк" никто не обращал внимание. Если в домашнем хозяйстве хотели сэкономить, то затрагивали экономией и питание. Подобные советы всегда давались в рекомендациях кулинарных рецептов, считая, что статья расходов на питание будто бы самая большая. Когда семья временно ограничивалась в необходимых продуктах ради того, чтобы приобрести сыну желаемый дорогой транзистор или купить дочке более модное пальто, то это тоже никого не удивляло.


    Всеми без исключения оценивалось питание "хорошим" или "плохим" лишь по вкусу приготовленной еды и по её количеству.


    Вредная привычка небрежного, неграмотного отношения к питанию передалась моему поколению. Она осталась в нас навсегда.


    Будучи взрослой, я стала хорошим специалистом звероводства, вскормленные под моим руководством звери были плодовиты, давали отличную пушнину. В гордости от успеха меня вдруг поразила мысль: "Почему я, досконально изучив нужные зверю продукты, тщательно их подбирая, рассчитывая рационы, в то же время, себя и семью кормлю чем придётся и как придётся?!" Тогда я узнала о существовании в стране НИИ питания, нашла и сунулась в его выкладки. В них сообщалось о том, что в разные возрастные периоды человеку требуется питаться совершенно по-разному: например, если в молодости рекомендуется сыроядение, то в зрелом и более позднем возрасте еда становится полезна только после тепловой обработки. Также было установлено, что нельзя бездумно смешивать продукты, потому что есть сочетания, приносящие организму пользу, а есть приносящие вред. Пищей даже можно лечить... С удивлением вникала я в сведения, никогда не слышанные, в понятия непривычные. Я читала и сожалела о том, что эти исследования и открытия нашим народом не востребованы.


    Каким было второе условие жизни моего поколения? Лечение.


    Медицинская помощь нам оказывалась изначально. Например, мы с рождения были привиты, в том числе и те, кто родился в годы войны. Доступное всему населению медицинское обслуживание было всегда. Напрашивается вывод: лечение в моём поколении хорошее.


    Активно развивается наука, совершенствуются методы лечения, правительство дает установку нести физическую культуру в массы - и всё это в мирное время. По логике мы должны были стать сильней и здоровей наших родителей.


    Но вот что интересно. Когда мы выросли, и можно было сравнить жизнеспособность нашу и людей старшего поколения, сравнение это оказалось не в нашу пользу. Они физически и морально были крепче нас, более трудоспособны и жизнерадостны. Это невозможно подтвердить исследованиями, определить можно лишь хорошо зная тех, с кем сравниваешься, и личным долгим наблюдением. Все мои знакомые ровесники единодушно согласились с моим выводом "да, мы слабей".
— Почему? — допытывалась я. — Ведь на нас не давили репрессии и война, как на них. В чём причина нашей слабины?                Ровесники мои, подумав, убежденно называли одно и то же:
— Загрязнённая экология.


    Я же в этом сомневалась, так как старшие жили в загрязнённой среде наравне с нами. "Может, их детство лучше?" — уходила я мысленно к их и к нашим истокам и уяснила причину: внутриутробное развитие старших прошло нормально, а наше нет.


    Трудно переоценить подвиг наших матерей, нашедших в себе силы в тяжелейших условиях войны и разрухи выносить нас, родить, сберечь. Однако, стресс матерей все равно повлиял на нашу зарождающуюся жизнь, подорвал здоровье. Живое стремится приспособиться к экстремальным условиям. Возможно, поэтому некоторые из нас рождались с особенностями, причину и физиологическое значение которых понять трудно, да и не замечали их. А если замечали, то не обращали внимания. Приведу несколько примеров, прежде всего о детских снах, как правило, цветных.


    Мне знакомый признался, что в детстве боялся видеть во сне машину, с которой направлялась на него труба. Он родился ещё до Победы в маленькой глухой деревне, куда почта приносила лишь похоронки. Ни газет, ни журналов не имелось, изображения той машины он видеть нигде не мог. Через несколько лет к ним впервые приехал киномеханик, привёз фильм, и мальчонка в киножурнале увидел, узнал такую же в точности машину, которая пугала его во сне. Это был стреляющий танк.


    Другой ровесник, военнослужащий, мне рассказал, что видел в детских снах лунную ночь и пробегающие по густой траве огненные полосы, всё испепеляющие. Сны его не пугали, лишь часто повторялись. Спустя много лет он увидел это со всеми подробностями наяву во Вьетнаме. Именно спустя много лет, потому что раньше такого на Земле быть не могло. Это был напалм, изобретённый позже.


    Студенткой я повторяла шутку "студенту к экзамену одной ночи не хватает". Мы шутили, но никогда так не поступали, по опыту зная, что ночью время пролетит незаметно, стремительно, материала усвоишь мизер, а на экзамен придёшь сонно-чокнутым. Притом, как биологам, нам было известно о человеческих "биологических часах", настроенных по солнцу с активностью в светлое время. Однако, у моих старшекурсников две девчонки, выросшие в нашем регионе, в нашем же временном поясе, могли продуктивно заниматься исключительно в ночное время. Ночью они и ели, на рассвете и в свободные часы днём, подобно хищникам, отсыпались и чувствовали себя вполне нормально.


    Ещё один студент, благодаря своей зрительной памяти ничего никогда не учил, а шёл на золотой диплом. Перед любым экзаменом ему достаточно было бегло пробежать глазами учебник, и он поражал преподавателей. Он говорил нам, что во время экзамена чётко в цвете представлялся ему в памяти нужный конспект или учебник. Он зрительно его перелистывал, видел даже номера страниц, находил нужную главу и списывал оттуда или считывал экзаменатору ответы. После ничего из материала не помнил он, в том числе и то, что отвечал. Где-то в глубине памяти оседало и спустя время, проявлялось его познание. Он тоже чувствовал себя нормально, только в шевелюре его не по возрасту посверкивало несколько седых волос.


    Почти все мы приехали на учёбу в Москву из деревень и оказались в ней впервые. В огромном незнакомом городе чувствовали мы себя поначалу неуверенно. Один из ребят ориентировался лучше всех. Мне по делу нужно было съездить на речной вокзал, я попросила того парня проводить меня, потому что никогда там не была.
— Так и я не был, — усмехнулся он.
— Вдвоём с тобой, таким смышлёным, мне будет легче добираться. Поедем! А?                Я его уговорила , а по дороге советовалась:
— Далеко ведь. На метро нам дешевле?
— Дешевле? — пожал он плечами. — На метро удобней. В наземном транспорте туда бывают пробки.
— Откуда знаешь?
Он опять пожал плечами и уверенно свернул в какую-то улочку, шёл, с некоторым удивлением поглядывая по сторонам.
— Что удивляешься?
— У меня какое-то ощущение, что иду здесь не первый раз. Часто так бывает, не только в Москве и некоторых других местах. Находит что-то на меня тогда, будто знакомо всё, будто когда-то раньше был.
Мы приехали к вокзалу, он так же уверенно вёл меня, вдруг обронил:
— Сейчас часы увидишь.
Через минуту мы действительно увидели часы, о существовании которых он до этого никак знать не мог.


    В старшем поколении я никогда не замечала того, что проявлялось у многих моих ровесниц: непомерная физическая сила. Легко поднимая тяжести или по-другому без труда напрягаясь, хотя в применении большой силы зачастую нужды не было, они не соразмеряли это с запасом прочности организма, поэтому иногда себя травмировали. Просто они силы своей не ощущали, не осознавали.


    Ещё был любопытный случай. Однажды, в день Победы после просмотра по "телеку" военного парада я и ещё несколько студентов решили "прошвырнуться" по Москве. В сквере на скамье мы увидели лётчика-ветерана. Один из наших товарищей подсел к нему, поздравил, подарил гвоздику. Ребята отошли дальше, а я задержалась, удивленная разговором ветерана и моего однокурсника. Они обсуждали устройство двигателя истребителя, потом заспорили об управлении самолётом при выходе из виража. Я даже принюхалась, трезв ли лётчик. Не может вменяемый человек не заметить, что его собеседник "не в теме". А мой товарищ армию отслужил в пехоте, и о технике, тем более о самолётах понятия не имел.
— Ты ас! — смотрел на него с уважением совершенно трезвый лётчик. — Летал где?
— Я как-то... — замялся тот.
— Понял. Пока не разглашается?
Они попрощались.
— В самолётах разбираешься?! Интересовался? — изумлённо спросила я однокурсника.
— Ещё чего! Мне делать нечего?
— Как же ты умудрился с ним беседовать?
— А кто его знает? — махнул он рукой. — Я почему-то чувствовал, о чём он высказывался, какого мнения от меня ждал и что мне надо было ему отвечать.


    Такие вот "непонятности". Правда, они не касаются оценки лечения в нашем поколении. Лечение, повторяю, было хорошим. А война... На то она и война, чтобы помнили.


    Очень многие из нас, послевоенных, росли без отцов, иные без обоих родителей или вообще без родных. Потому что война наносит прежде всего удар по семье. У меня есть личная статистика. Мама моя, когда лечилась в санаториях, ездила на организованные там экскурсии, из памятных мест привозила фото своё с экскурсионной группой. На тех коллективных снимках (на всех!) при количестве пятнадцати или двадцати женщин был всего один или двое мужчин. Народной мудростью не случайно семья понимается сакрально - "Семь Я". Число "семь" к тому же необходимый минимум для сохранения рода, а семьи неполные, малочисленные в природном и социальном плане ненормальны, воспитание детей в них искажено. Именно такое неполноценное по развитию детство у моего поколения, мы вступили в юность морально незрелыми.


    Это уже касается третьей основы жизни: образования, так как оно неотделимо от воспитания и жизненного опыта.


    Народились мы, мальчики и девочки, поровну, из-за чего следовало ожидать будущее укрепление семьи. Однако, институт семьи в моём поколении не только не укрепился, его основы затрещали по швам. Молодежь наша с весёлым любопытством самостоятельно пошлёпала по жизни, зачастую не замечая липкой грязи случайных интимных встреч, иногда попадая в паутину внебрачной связи. К какой-нибудь из них если привыкали, то оформляли брак. Браки заключались также по расчёту или по причине быстрой влюблённости. В браке семейные отношения кого-то из супругов или обоих не устраивали, и работники ЗАГСов констатировали рост числа разводов. Статусы одинокого "свободного" мужчины и матери-одиночки стали типичными. Мужчины одинокие, как правило, духовно, физически и в социальном положении слабели, рано уходили из жизни. Подспудно, незаметно, но очень быстро у многих из нас напрочь исчезло понятие о том, почему человек нуждается в детях.


    Партия и правительство вынуждены были встать на защиту семейных ценностей. В рядах представителей власти любых должностей и кандидатов на них при оценке деловых качеств главным считалась и требовалась незапятнанность репутации, морального облика. Рядовые трудящиеся тоже дорожили рабочим местом, соответствующим их квалификации, служебным положением и карьерой. Поэтому во всех регионах применялись одинаковые методы общественных наказаний. За "аморалку" и вредные привычки, за супружескую неверность, за невнимание к родителям, за грубое поведение в семье "пропесочивали" на профсоюзных и административных собраниях, лишали материальных льгот, иногда увольняли, исключали из партии, из комсомола, что в биографии ложилось пятном и карьеру перечёркивало. Усилился и жёстко соблюдался контроль за трудоустроенностью разведённых отцов и за выплатами алиментов.


    Все эти меры да наша совесть помогли растить детей. Но когда дети выросли, и мы подошли к пенсионному возрасту, опять поднялась волна разводов.


    В итоге к концу жизни моего поколения количественный состав семей составил всего два-три человека, семьдесят один процент пожилых людей остались одиноки.


    От всех участников Великой Отечественной Войны, кого мне довелось встречать, в том числе и от родных фронтовиков, точно знаю: отвоёвывая кровью мирную жизнь Родины, свято верили они, что не напрасно за неё погибнут в бою, что после победы восстанет жизнь и будет она самая прекрасная, самая счастливая. Отчего же у нас, их детей, несмотря на все трудовые достижения, не сбывалась их надежда? Бесплодные метания в поисках счастья, отсутствие семьи и одинокая старость — вот судьба большинства из нас. Почему? Что нам мешало? Для внимания потомков пишу об этом, в народе говорили "времена переходчивы, а злыдни общие".


    Одной из причин несчастья считаю наследие войны. Это не только убитые, покалеченные, это и духовное разрушение, внешне не заметное. Попробую это разрушение показать на конкретных примерах.


    Для начала приведу два факта: рассказы ветеранов о том, с какими непривычными особенностями фронтового быта столкнулись они по прибытии на передовую, и почему им подчинились.


    "Меня призвали вместе с другими одногодками. В поезде повезли на фронт. Все знали свой полк, свои части. Ну, ребята все незнакомые, и мы с другом старались держаться вместе. На первой же станции, как другие, вышли мы поразмяться. На соседний путь встал товарняк, загородил наш поезд. Солдаты под его вагонами к своим вагонам проскочили, а мы с другом застопорились. Товарняк уже медленно двинулся, и мы промеж движущихся колёс проскочить не решились. Товарные поезда всегда длинные, когда он кончился, нашего поезда уже не видать было. Мы свою часть трое суток догоняли на чём придется. Ни денег, ни еды: пробавлялись кое-как. И зябли, потому что выходил срок летнюю форму на зимнюю менять. Поздняя осень наступила, белые мухи полётывали. Последние километры до перелеска, где наша часть дислоцировалась, мы шли по полю под продувным ветром, продрогли капитально. Дошли ночью. Вахтенный командира разбудил, тот при свете фонаря на нас глянул, в списке нашёл наши фамилии, сказал, что утром нас на довольствие поставит, приказал пока выдать нам сухой паёк из НЗ и заснул. Вахтенный куда-то сходил, принёс нам паёк и бутыль водки, пояснил, что это слиты "фронтовые сто грамм", полученные на бойцов, которые уже числятся в потерях. Он посоветовал нам "для сугреву" выпить маленько. Еды с голодухи нам показалось маловато, когда из бутыли хлебнули, нам сытней и теплей стало. Сколько по совету вахтенного надо было "выпить маленько", мы не сообразили, потому что до этого о водке понятия не имели. Чтоб стало ещё теплей, мы выпили всё, постелили на землю одну из ихних шинелей, другой накрылись, прижались друг к другу и отрубились. Пьяного, как говорится, "пушкой не разбудишь" и не проснулись мы, когда пушки, в самом деле, заговорили. Наша часть отошла, немцы по тому месту прошли в наступление, нас двоих, видимо, посчитали убитыми. Потом у наших перемога наступила, и немцы по тому же месту мимо нас откатились назад, часть наша заняла прежнюю позицию. Тут мы и очухались. Командир, который нас ночью принял, погиб, никто в части нас до этого не видал. Им форму летнюю меняли на зимнюю, а мы-то остались в летней. Политрук поэтому заподозрил в нас немецких диверсантов. Новый командир нашёл наши фамилии в списке под пометкой без вести пропавших, на довольствие не поставленных. На передовой не до тянучки решений и командир по всем фактам принял решение нас расстрелять. Да повезло, жив остался вахтенный, который нас к командиру бывшему приводил. Он нас признал, от расстрела спас".


    Другой рассказ слышала я в госпитале участников войн, когда мне лет тридцать было и ветеранов ВОВ тогда ещё много в госпитале лечилось. Вечером перед сном те, кому разрешали, выходили возле здания воздухом подышать. Там со мной пожилой пациент заговорил от нечего делать про что-то пустячное. Говорил, а сам всё покашливал. Я его спросила:
— В госпитале разве лёгкие тоже подлечивают?
— Нет, наверно, — ответил он. — У меня лёгкие в порядке. Я простыл.


    Он достал непочатый "Беломор", распечатал, вынул одну папиросу, а пачку с остальными, повертел, повертел - и в урну бросил. Прикурил, я заметила:
— Курить вредно. Да ещё при простуде.
— Вредно. Я и не курю.
— Тогда это что?


    Я показала на папиросу. Он затянулся, потом ее тоже в урну, но не бросил, а аккуратно положил.
— Это я памятно делаю.
— Про что памятно?
— Про самокрутку, — и рассказал.


    "Меня в войну, как призвали, подучили, конечно, и сразу на передовую, в окопы. Нас, необстрелянных, старались распределять промеж солдат бывалых. В первую атаку на нас танки пошли. Когда прямо передо мной эта махина вздыбилась, испугался я. Он над окопом пошёл, я со страху и обмер. В окоп немецкий пехотинец впрыгнул, а я всё неподвижный. Всадил бы он в меня штык, всё равно, что в соломенный куль, если бы не пальнул в него ближайший от меня в окопе наш солдат. Танки там позади наша артиллерия подбила, передышка вышла. Глянул я в поле, вижу, издалека к нам опять танки ползут. Солдат тот, Николашей его все звали, меня окликнул.
— Тебе, парень, страшно?
— Страшно, — говорю.
— А ты покури, не так страшно покажется.
У меня табаку не было, я и не курил раньше, Николаша скрутил мне свой самосад в самокрутку, дал покурить. И стал я смотреть на те танки спокойней. Они некоторые тоже над нами прошли, ко мне два фрица сиганули, но я их уже встретил по-хозяйски. Николаша тоже от своих "гостей" отбился, его ранили. Он кровь остановил, меня послал за санитаром. Я только отошёл, на то место снаряд прямым попаданием... От Николаши ничего не осталось... В войну я покуривал, после нет, не привык. Каждый год в этот день закуриваю одну папиросу в память о той самокрутке и о нём... Зарок себе такой дал".


    Рассказы эти про табак, про фронтовые сто грамм. О них почти в каждой песне военных авторов тоже упоминается. В тяжелейших условиях войны, в грязи, во вшах, в запредельных усилиях, в голоде, в холоде, в боли ран, в горе, в страхе и под дыханием смерти солдату требовалось не только это преодолевать, но и беречь силы для сопротивления врагу. У поэта Твардовского, чьи произведения — настоящее историческое сокровище, есть эпизод. Солдат на фронте получает от земляков письмо с сообщением о гибели от рук фашистов его жены и маленького сына. В памяти несчастного отца встаёт его сынишка, что всё любил "рисовать дом с трубой". Подъезжает полевая кухня, солдату не до еды. Но он вынимает свою ложку и ест подсоленную его падающими слезами кашу. Ест, сознавая, что будет бой и ему надо перед ним укрепить силы. Ест, несмотря на своё неизбывное горе. Таким же "лекарством" служили воюющему солдату самосад и фронтовые сто грамм. Они привносили успокоение, тепло, сытость, в какой-то мере поддерживали его дух, силу. Бойца за это язык не повернётся ни осудить, ни укорить.


    Но война — противоположность жизни, и в мирное время её атрибуты опасны. Доблестные воины наши, вернувшись с войны, казались родным и неродным детям окружёнными ореолом славы, герои становились для них авторитетом. Мальчишки во всём старались им подражать. Видели они у отца дымящуюся папиросу в дни праздника Победы при встречах его с однополчанами, видели перед ними на столе "горькую" стопку. По наивности, по незнанию своему не понимали они, что это памятные признаки пережитой отцом беды, а воспринимали символом мужества, образцом поведения. И перенимали, зарождая в себе вредные привычки, переходящие в пожизненное курение, пьянство. Это укоренилось в моём поколении. Затрагивало даже женщин.


    Уцелевшие воины Великой Отечественной вернулись к матерям, к жёнам, к невестам. Женщины встретили их, так мучительно долгожданных, живых! Не могли на них наглядеться, надышаться. Вернулись мужчины, ужасами войны раненые, кто-то в тело, и все - в душу. Их покалеченность чувствовали преданные женские сердца. И высшим проявлением благородства женской души явилось тогда женское милосердие к мужчинам, уход и забота, вечная благодарность за их мужское предназначение быть защитником. А мы, дети, по незрелости своей не поняв глубинного значения женского служения, преклонения перед нашими отцами, восприняли это мужским культом, перенесли на себя. Так юноши моего поколения породили всеобщую мужскую авторитарность, и на её основе искажённое, потребительское отношение к женщине, что и подорвало основы семьи.


    Достоверной иллюстрацией этому могут быть обложки популярных в наше время журналов "Работница" и "Крестьянка", на которых красовался цветной портрет какой-нибудь уважаемой в стране женщины. На обороте помещалась о них статья. Эта женщина, как правило, характеризовалась милой и обязательно скромной, внимательной женой, всё успевающей умелой хозяйкой, мудрой матерью одного или двух прекрасно воспитанных детей. А главное, она трудилась передовиком на производстве, где её фотография пребывала на Доске Почёта, и обязательно вела активную общественную работу.


    Такая максимальная социальная нагрузка для женщины считалась нормальной, её долгом и обязанностью, негласным примером тем девушкам и женщинам, кому тоже хотелось бы быть уважаемой и любимой.


    И вот уже любящие мужчины искренне выражали любимым женщинам своё основное сердечное пожелание. Даже песней на всю страну желать не стеснялись.
"Я назову тебя Зоренькой, только ты раньше вставай.
Я назову тебя Солнышком, только везде успевай".
    Наблюдая за жизнью десятков знакомых людей, я не видела, не слышала от других, не знала ни одного мужчину, который исполнял бы столько обязанностей, сколько требовалось от каждой женщины.


    Многие молодые люди инфантильно, "по-детски", представляли себе женитьбу простым переходом из-под материнского крыла под такое же заботливое крыло жены. К матерям же относились наоборот, "по-взрослому", без "телячьих нежностей". Если жили уже врозь, то получая от них подарок к дню рождения или просто поздравление, озабоченно вспоминали "ты жива ещё, моя старушка?" Тогда жене поручалось отписать ей о личных новостях. Если жены ещё не было, приходилось писать самому, на этом озабоченность заканчивалась. В студенческих кругах, какие я знала, молодёжь, стремящаяся к оригинальности, о родителях не отзывалась примитивно "папа-мама", все как один, называли их "предки". Вообще-то, предки ценились, особенно в случае рождения у жены ребёнка, так как после трёхмесячного декретного отпуска уход за ним становился их постоянной обязанностью.


    Однажды, в юности, попался мне специальный медицинский, "продвинутый", журнал со статьёй об успехах зарубежных хирургов. Описывалось шесть успешных операций женщины, имевшей избыток мужских гормонов. Ей удалили молочные железы и ещё что-то внутри, вживили обтянутый кожей кусок ребра к месту нижнего мужского органа. Заканчивалась статья фотографией этого новоиспечённого мужчины уже с невестой. Я показала статью приятельнице, так та целый день ходила в шоке. Я удивилась, почему.
— Я представила себя превратившейся в мужчину, — призналась она. — При этом в нашей жизни на месте мужчины себя представила. В его роли. Это же какая лафа! Кроме работы никаких забот, одни развлечения. И я же могу жениться! И приходить тогда домой на всё готовое: сваренное, убранное, постиранное. Представляешь? Ни беременеть, ни рожать, ни растить - ребёнка задарма иметь буду.


    Я показала ей в окно во двор, где в беседке, как обычно во всех дворах, мужчины убивали нерабочее время за костяшками домино или за картами.
— После работы в тех коллективах проводить время будешь?
— Нет, я буду мужем интеллигентным. После работы буду всё свободное время посвящать чтению газет, кроссвордам, телевизору. И жене, конечно, буду помогать советами по воспитанию детей, по меню праздничного стола для приёма моих гостей, — она мечтательно сощурилась. — А в семье только за то, что я буду приходить с работы вовремя, в трезвости, не изменяя жене, не утаивая зарплаты, будут считать меня человеком самым лучшим, самым уважаемым на свете. Все наши знакомые тоже так будут считать, мне для этого больше ничего делать не надо. Понимаешь?


    Она говорила правду.


    Чем моё поколение могло противиться такой правде? Я думаю об этом, думаю.... И проступает ответ. Противостоять могла бы вера в Христовы заповеди о любви. Есенин писал о безверии революционной эпохи: "Стыдно мне, что я в Бога верил, горько мне, что не верю теперь". Время моего поколения вынуждало изменить это: "Стыдно мне, что я в Бога не верил, горько мне, что не верю теперь".


    Вот такие схемы трёх условий жизни моего поколения.


    О третьем условии, образовании, здесь, конечно не раскрыто, потому что понятие о нём ёмкое, означает не просто накопление знаний, но мудрость. "Учёный тот, кто много знает, мудрец тот, кто понимает то, что знает". Подробностям об образовании, собственно, посвящено всё моё дальнейшее описание уже жизни личной.