Сказочка от деда Толи

        « Для детей смышлёного возраста, а также людей поживших и оттого               
        впавших в детство чуток».
       (Повествование деда записано А. Аксеновым на диктофон, публикуется с   
        минимальной правкой слов и текста)               

  Дело было, (или не было - побожиться не могу) в некотором царстве-государстве, в каком уточнять не стану, сам только предполагаю.
 Амператор тамошний своих подданных в большой строгости держал, но надо сказать, порядку особенного в его державе не было всё-таки. Супружница его, царицка по званию, тоже спуску никому не давала, и коронованному супругу иной раз хвоста накрутит не весть за что.
 Сами они, особы величественные, за делами-то государственными состарились и не заметили, как. Росла у них дочка-царевна. Всё маленькая да сопливая бегала по дворцу от нянек, те уж с ней намаялись порядком. Так вот росла она росла и вдруг выросла. И тут-то все, кто конечно во дворец хаживал - туда ведь редко кого пускали, а без пропусков-дукаментов уж совсем никого, так вот все и увидели, что царевна-то красавица необыкновенная. Это ж сказать просто, а пером описать красоту её разве только какой-нибудь наторевший виршеплёт мог бы. Я уж не берусь.
  А поняли царь с царицкой (батюшка с матушкой), что дочка-то выросла, в одно утро распрекрасное, когда она, постучавшись, вошла к ним в покои и степенно так заговорила, сначала, как и положено взрослым людям, про погоду, цены на аглицком базаре на деньгу, керосин и разные разности. А потом, улучив момент в умном разговоре, Алина-царевна (так её звали) и ошарашила стариков родителей.
- Батюшка-матушка - говорит - пустите в сад меня погуляти, надцать годков мне уже, я взрослая!
   Поглядели царь с царицкой друг на дружку да тут и заметили, как сами постарели, слёзы навернулись у обоих, государь едва успел газеткой прикрыться.
  Что делать! Разрешили они дочке в саду погулять, нянек приставили трёх, охранников с пищалями-фузеями скорострельными так и вовсе семь единиц. Царь-то доверял своим дружинникам, ан напрасно, думаю. Знаем мы этих бравых молодцев, всегда у них в деле не то выйдет – то своих за врагов примут, то с врагами ручкаться начнут, а уж до пальбы дойдёт – добра не жди, обязательно кого-нибудь не того порешат.
  Подалась гулять в сад царевна и няньки-стражники за ней потащились. В саду, как заведено, птички заливисто чирикают, цикады звенят, растения цветут, запахи приятные издают – благодать! Долго ли она гуляла – про то не ведано, ни в каких письменах не значится, да только пропала напрочь. Няньки-охранники глаз не сводили с неё, моргали по очереди - так царю в объяснении и написали, а вот, гляди ж ты – не уберегли. А куда делась царевна никто ничего путного сказать не может. Ветер какой-то налетел, не так чтобы уж очень сильный и длился мановение какое-то, а Алины-красы, отрады царской, нет нигде, как и не было вовсе!
  Царь-батюшка самодержец самолично выбежал в сад, всякое деревце осмотрел-ощупал, все травинки перебрал – следы искал. Ничего не нашёл, пригорюнился. Нянек-охранников велел под топор пустить, но смилостивился чуток опосля, упёк в каталажку. Сначала хотел похитителя на испуг взять, приказал дружину поднять, орудия зарядить, пригрозил пальнуть так, что мало не покажется. Срок назначил одуматься злодею и вернуть подобру-поздорову царевну ненаглядную. Срок вышел, царь новый назначил в пятый раз, уже и не очень страшно стало от его угроз.
                .       .       .

  Кликнули мудрецов-книжников разных, своих и заморских. Большие награды обещаны были им, чтобы разгадали закавыку. Так ведь учёные эти хоть кого запутают, потому что сами запутались в своих науках и простым людям объяснить ничего не могут, друг с другом спорят, формулы пишут, всю бумагу в царстве извели, а толку нету.  Государыня-матушка не зря от наук всегда держалась в стороне, больше слухам доверяла. 
  Нашли где-то старичка замудрённого, он и поведал царицке про то, что была несколько веков тому назад в Египте-стране подобная оказия, о которой ему бабка его незабвенная как-то сказывала, в колыбельке укачивая – спалось плохо в младенчестве, говорит.
  У фараона тамошнего Таманхамона тоже дочка уродилась красоты неземной, и пропала вот так же в саду на променаде. Грешили в тот раз на демона одного безликого и безымянного, да ничего не доказали.  Скользким он оказался, с большими связями в Дендерах-городе. По бабкиным сведениям это никто иной, как известный мафиози по кличке Кощей, большой любитель невест воровать да принцесс распрекрасных. Злодея в тот раз не прищучили, и дочурку Таманхамонову не вернули. Война ещё тогда большая была, много людей погублено напрасно, но это как в любой войне.               
   Царицка всяко умасливала старичка, чтобы вспомнил про Кощея-демона того что-нибудь существенное, а не то, что в сказках детям несмышленым рассказывают, да мудрец уж совсем дряхлый был, засыпал всё время. Его тормошили, питья на травах давали, а он помер на третий день, но перед этим в бреду какую-то особу женского полу нехорошо упоминал, ведьмой называл, фараонихой егицкой. Жизнь ему она, как бы, попортила.      
   Опросили старушек на базаре и нашли женщину подозрительную. Уж очень смуглая она не по нашему. Поступили хитро. Подослали мальца ей, как бы тимуровца, он подкараулил старушку, помог через дорогу перейти, воду принёс, дрова переложил из одной стопки в другую, потом на чай с вареньем ежевиковым напросился ненавязчиво и заговорил всезнайка очкастый про пирамиды египетские, как бы между прочим. Старушка слушала-слушала ересь его учёную, раззадорилась на неё и поведала мальчонке о том, как по правде строились сооружения, а не так, как в книжках написано.
   Взяли в разработку женщину. Специально обученные отроки в разговорах хитрых мало по малу выведали тайну её. И, повсему, выходило, что вправду египетской принцессой она была, Таманхамоновой дочкой, хоть не признавала факта. И на старинном портретике очень привлекательно выглядела. Не раз в разговорах упоминала недобрым словом мужа своего самого первого - Константина. Он, Костян, Кощей (по разному называла) плохо с ней поступил, умыкнул без спроса-благословления у родителей, женой-домоседкой сделал. Сначала, первые лет триста, хорошо относился, претензий серьёзных к нему не было. Условия создал: замок за полгода не обойдёшь, питание хорошее, амброзия в рационе в достатке (пищевая добавка такая для самочувствия и бессмертия). Постепенно привыкла к мужу, как и все женщины. Стерпится-слюбится - известное дело.
  Сам-то демон внешне никакой, его разглядеть никак не получится. Всё равно, что воздух разглядывать, только чувствовать можно и то не всегда. Страстям подвержен. Бывает ласковым – поглаживает щекотно, а бывает грубым и сильным, таким, что до беспамятства затреплет. По первости горячим был в общении и щедрым на подарки, потом только тёплым стал и подношениями простенькими отделывался, а последнее время настроением переменчив был, иной раз таким холодком обдаст, что мороз по коже и к празднику ничем не побалует.               
   Голос у него тоже всегда разный – то шепоток ласковый да соблазнительный, то свист легкомысленный, а то и гул трубный, такой, что никакие ушные затычки не оградят. Насвистел однажды про то, что надо бы расстаться на время, пожить врозь пару веков, разобраться в чувствах, дескать остывать они стали. На выбор предложил либо в хрустальной люльке в живописной пещере под приятное звуковое сопровождение подремать это время, либо попутешествовать, мир посмотреть. Амброзии обещал выделить достаточно, чтобы не было ущерба для здоровья и внешности.
  Скандалить не стала, гордая была, выбрала второй вариант, в сон не клонило тогда ещё. Так ведь обманул злодей. Лишь за порог ногой шагнула, он другую себе нашёл красавицу – шамаханского происхождения. Сказывали, что танцует она ловко, да поди уже и её бросил. Амброзия его подпорченная или просроченная оказалась, за последние каких-то триста лет увяла красота девичья.
                .       .       .
               
  Царицка, только ей всё это рассказали, смекнула сразу как подступиться к Таманхамоновне. Взяла напитков веселящих, яств праздничных и к баушке заявилась вечерком, странницей представилась. Не сразу нужный разговор завела, издалека зашла, про подлости разные мужицкие долго сказывала и разговорила хозяйку  коттеджа на её личную выстраданную женскую историю. Очень сочувствовала фараоновне и склонила-таки её к ответным действиям по отношению к Константину за подлость его.
  Сама-то Кощеева брошенка никакими подходящими возможностями не обладала, но знала место проживания в соседнем царстве другой бывшей жены Костяна, которую тот в начале семейных отношений ласково Ягодкой (ха!) называл - Ягой сокращённо. 
  К ней и отправились посольские люди, снаряженные царицей. Подарков с собой цельный воз прихватили для пограничных и других иноземных служивых людей, которые без подношения не способные не то, что делать чего-то, а и слова из себя выдавить не могут. 
  Нашли почти сразу ту, что искали, как первым встречным на углу в той державе голова делегации заикнулся про эту самую Ягодку. Он, голова-то, очень заикастый был, слово так и не договорил, как не старался. А и не надо было – сразу все дружно указали на дом Яги, бабушка известной личностью являлась там.
  По натуре совсем простой оказалась она, глупостей всевозможных наговорила невпроворот. Потом вся делегация удивлялась даже - как демон изощрённый с ней больше века в совместном браке состоять мог, если она за небитый час утомила всех бреднями про какую-то антиматерию, антигравицацию, кванты-манты какие-то.  Зато Яга про Кощея без утайки всё, что знала выложила.
  Как он безликий выглядит, говорит – это от фантазии зависит той, которая его в себе изображает. Папа-то его влиятельный бог Анубис - мрачный тип, босс загробного мира с шакалиной головой. Все его видели на картинках, кто в Дендерах бывал. Мамкой у него - сама богиня войны Сехмет. Это точно! Она, Сехметка, стервоза блудливая, побаивалась шефа богов демиурга, всемогущего творца якобы. Скрыла результат греховной да и стыдной связи с Анубисом безобразным, обезличила сынка и даже никаким именем не нарекла - засекретила. С такими прародителями у Костика другого характера и быть не могло. Константином-то это уж он сам себя назвал, а погоняло Кощея дружки его шарамыжные дали.
  Разговорчивая Яга в этом месте помолчала немного, в кратковременную, но глубокую задумчивость впала, улыбалась-щерялась чему-то. Сказала, что шакалиной головы у мужа бывшего точно нет, запаха псины не чувствовалось, когда ласкаться лез, хотя кобелиное что-то в нём несомненно имеется.
  Портретик Кощея у Яги сохранился.  Из сундука достала, тряпочку развернула, показала. Голый череп и две бедренных кости иксом сложенные - вылитый «весёлый Роджер» с пиратского флага. Таким его неизвестный художник видеть не видел, но представил себе.
  На последок Яга поделилась своим личным непредвзятым мнением о всей египетской компании богов тамошних. Назвала их кучкой авантюристов из соседней галактики за номером… Номер я по старости лет запамятовал. 
   По итогу посещения престарелой тётки Яги делегация пришла к выводу, что одолеть Кощея-демона не реально.  Посему выручить-вернуть царевну не выйдет, а может и не надо – не факт, что она от хорошего достатка откажется.
- Я бы - говорит Яга - простила бы поганца кабы назад позвал. Но не позовёт!
  С тем и вернулось посольство к царицке, которая к тому времени сама державой правила, как бог на душу положит. Царь-то батюшка от горя занемог, светлой горячкой прихворнул, не до казённых дел ему. Дохтур с ним сутками возится, голодание назначил, спиртовыми настойками отпаивает.
  Государыня с советниками да советницами своими три дня и три ночи думали, головы свои светлые блондинистые ломали, семечек мешок сгрызли. Ничего не придумали, да случай помог хоть к чему-то прибиться.
   Пришёл с докладом исправник заглавный, он же и судья по совместительству в государстве, к тому же личный дохтур, повар и заглавный охранник самодержца. На вид он нефактурный да неказистый, но большого ума, с благородными манерами, бесхитростный и беззаветно преданный монарху придворный человечек. Недостаток его в том, что он как представитель власти немножко робкий. Когда голову кому отсечь надо за какие-нибудь непотребности, на себя не брал вердикт, к величеству шёл с поклоном.
                .       .       .

  Исправник и в этот раз так поступил. Случай был больно суровый. Солдатик, самый рядовой из себя, державе срамно сделал. Сильно выпимши был, в карты неудачно играл в шинке с шулерами-каталами. Профукал казённые шапку, ремень, сапоги и фузею с зарядами, а чтобы вернуть проигранное, спорил одним выстрелом с золочёного коршуна, который грозно возвышается над царским дворцом и символизирует незыблемую единую монаршую и священную власть в родном государстве, обе головы снести, что и сделал. Схватили его тут же. Дело-то ясное, как белый день - палач уже облачился в спецовку, топор подточил, ждёт отмашки формальной.
  Царицка с недосыпу хоть, но велела привести солдатика - в справедливости ей не откажешь. Приволокли сердешного. Молодой годами, но на ногах босых едва стоит – немощью опохмельной измождён. Государыня и спрашивает его:
- По злобе или по глупости сотворил преступное безобразие?
   Солдатик икнул и изрёк невпопад:
- Поумнеть пора нам, дятлам и баранам.
- Коли выиграл спор, почему без шапки и сапог тогда?
  Допрашиваемый снова икнул, а потом молвил пространно и несуразно.
- Голову срубят, шапка не нужна, а сапоги и вовсе ни к чему, не беспокойся матушка-государыня, в раю по лужам ходить не придётся, нет их там. Специально у попа интересовался намедни, когда того причащать арестантов в смертную камеру приводили. Оставил я сапоги сокамернику, ему за его дела в рай точно не попасть, а в преисподней, думаю, нужней будут.
   Царицку рассердил такой пространный шутовской ответ, хотела на разговоре и на арестанте крест поставить, но тут её осенило затеей.
- Как зовут тебя, касатик языкастый, хочу за тебя молебен заказать.
- Рядовой стрелецкой части Санин, а раньше в деревне Алёхой кликали.
- Так вот, Алёшенька, по закону полагается тебе голову срубить, грех беру на себя, на нарушение пускаюсь, делая исключение. Даю тебе поручение, выполняя которое, ты почти обречён, но есть у тебя правильным поведением твоим и в самом деле претендентом на рай стать, а уж попадёшь туда или нет не мне решать, там архангелов достаточно, они совета ни у кого не спрашивают. Но коли свезёт тебе и живой вернёшься да с царевной бесценной нашей, станешь наследником половины полцарства, а может быть и зятем самого кесаря.
Это она не от коварства уже, пожалуй, а от отчаяния условием сделала, от которого
солдат Алёшка, не сдержавшись, бестактно хмыкнул от удивления. Царицка, видимо, подумала, что от недоверия, крестом себя поспешно осенила и монаршую гарантию предоставила словом.   
  Похмельный арестантик-смертничек не в меру раздухорился перед государыней, сощурил один глаз, как для стрельбы, усами покрутил по ходу часовой стрелки да и молвил к слову этак-то:

   Допустим, что в начале было Слово.
   Мы большего, увы, не уясним.
   И не было ни доброго, ни злого.
   Явилось всё и вся, "и иже с ним".

   А то, что волновалось и гудело,
   хоть чем-то, но особенное вам,
   конечно же, по сути своей – Дело,
   способное к бесчисленным словам.

   Но связанное с движущейся массой,
   стремится обрести себе покой.
   Я знаю, всё закончится Гримасой.
   И, как это ни странно, никакой.

  Сказал и шлёпнул пятками друг о дружку, вытянувшись стрункой. Не впервой солдатику получать задания-приказания, которые ни понять, ни выполнить нельзя.
 А царицку позабавила складная болтливость стрельца - необычно сие в служивом контингенте. Там ведь кроме «так точно», «никак нет» да «рад стараться» других слов и знать не надо.
- Где это ты наблатыкался в премудростях, воин, чьи вирши вольнодумные неуместно цитируешь? – спрашивает государыня.
- Виноват, самоличные! - продолжает дерзить Алёшка, терять-то ему как бы нечего, оттого и осмелел парниша.
- Ну считай, что тебе счастье привалило удачу свою испытать.
- Счастлив я, но что-то гложет. Счастье долгим быть не может - нахально этак заявляет в ответ претендент на сахарную ручку дражайшей царевны и полцарства от полцарства.
   Ударили по рукам, солидно поставили подписи под договором. Один свиток Алёше достался, он его за пазуху сунул, да потом потерял где-то в походе. Двинулся в направлении куда показали сразу, как выпустили из кутузки. С той стороны испокон веку непогоды, моды вычурные да неприятности всевозможные, а то и беды лихие ветром гонит.
                .       .       .

  Сколько времени он в том походе был про то сказители сведений не имеют. Но известно, что скоро только кошки родятся, планы строятся да сказки сказываются. По пути чего-то ел-пил, у добрых людей ночевал, работу кое-какую не отказывался исполнять добрым да заботливым хозяюшкам, у которых мужья квёлые. Вирши сочинял и сам себе их тут же декламировал, руками при этом так махал, что комары и прочий гнус кровососущий не садились на него из страха за собственное благополучие. Так и пришёл до края этого государства и начала другого. 
  Пограничные служивые люди обыскали его три раза, не интересным он им показался и по всему блаженным - про демона какого-то нехорошего сказывал. Тумаков надавали, конечно, и прогнали прочь, предупредив, чтобы больше на глаза не попадался.
  Язык мой - враг мой! – изрек один древний болтун. Алёшке, однако ж, язык пригодился, благодаря ему отыскал он бабу Ягу, постучал в окошко, пустила она его в апартаменты. Лукавить не стал, с порога выложил, что идёт по Кощееву душу, да вот дороги не знает, спросить хотел, авось подскажите, многоуважаемая Ягодка Костяниковая, как подлого вора-многоженца сыскать, да наказать.
  Расхохоталась баба такому удачному прозвищу, а потом пригорюнилась.
– Эким ты молодым жизни лишишься! Нет у Кощея души – вот в чём ошибка твоя Лексей Батькович! А коли нет души, то и отнять её нет возможности. Многие хотели с Костяном пакостливым поквитаться, захаживали, дорогу спрашивали, назад никто не вертался. Так-то всё богатыри были в латах калёных да на конях богатырских, а ты тщедушный больно, босоногий да обтрёпанный. В достижение твоей цели не верю, но путь укажу и снадобья бодрящего немного дам, принимай по новолуниям перед едой.
  Отсыпала добрая Яга амброзии Алёше от своих запасов и адресок одного знакомого лешего черканула, но предупредила, что тот вместо помощи в деле злодеяние какое-нибудь сотворить может - леший всё-таки, с настроением не угадаешь.
- Дам тебе, на время конечно, штуку одну, сама не знаю, как называется, при разводе досталась. Костян говорил, что сама богиня веселья, радости да танцев многоуважаемая в Египте Хатхор ему презентовала. Думаю, спёр он у неё - ловок на такое. Вещь волшебная, хоть и неброская на вид и размеров пустяшных, а споёт так, что заслушаешься любую песню, какую попросишь. Сказать лишь надо волшебные слова. Яга огляделась вокруг и в полголоса назвала их:
- Алиса спой для души!
- Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло, только мне не плачется - на душе светло...- запела хатхорская штуковина, да так, что слеза у Алёши навернулась. Дослушав, переспросил:
-  Алина?
-  Алиса! Не напутай чего, вещь капризная, правильного обращения требует. Леший-то давно желает выменять её, да взамен у него кроме батального хлама ничего нет. Мне без надобности, а тебе без оружия никак. Леший будет предлагать всякие новинки душегубные, не бери, проси в обмен на время меч-складинец, в коллекции у него имеется, на стене в самом углу висит невзрачный на вид - зазубренный да заржавелый. Только им, коли изловчишься, демона и сразишь. Не совсем, конечно, но на один-два людских века он угомонится.   
  Душевно поблагодарил Лёшик бабу Ягу и отправился в путь-дорогу. С песнями идти веселей. Они так и льются из волшебной штуки, которую парнишка колонкой, но не водяной, а музыкальной, назвал.
   Если не стоять на месте, обязательно куда-нибудь придёшь. А пришёл Лексей туда, куда надо. Три дерева, одно из которых сухое, колодец-журавель, забор цвета хаки высокий, за ним через щёлку узкую видится обшарпанный дом с закрытыми
ставнями того же цвета, что и забор - всё внешне такое, как Яга обсказывала. Стучит в забор Лёша. Не сразу, но выходит плюгавый мужичок скудно одетый-обутый, на обе ноги припадает, плечами подёргивает, глазами косит.
                .       .       .

  Солдатик наш сообразил, что притворючий мужичок-то, разговоры вести не стал, включил колонку. Леший аж затрясся, в хижину свою пригласил с виду убогую, а внутри богатую необыкновенно. Повёл гостя в залу показать что-нибудь смертоубийственное на обмен, похвалялся новинками разными. Алёша восторгался, но, как бы из скромности, выбрал самый невзрачный экспонат - ржавенький меч-складинец попросил на время взамен колонки. Леший засуетился при этом, стал отговаривать:
- Что ты, уважаемый, вещь негодная, завалявшаяся, завтра в металлоприёмку сдаю, которая на ревизии была, да вот открывается.
  Лёша меч взял в руки и крепко держит, к выходу норовит продвинуться. Тут оружейный делец сдался, согласился на обмен, но пригласил к столу отметить сделку настоечкой собственного приготовления, исключительного качества. Алёшка прям застеснялся своих подозрительных настроений к добрейшей души лешему. На всякий случай уронил под стол вилку, а когда хозяин поднимал её поменял чарки местами, из озорства какого-то детского прямо-таки. Чокнулись чин-чинарём, степенно испили до дна настоечку и тут же у лешего глаза закатились и окаменел он, в чём Лёша убедился, постучав по нему.
- Ах ты ж, ёшкин кот! Получается отравил я его - не хорошо вышло! Колонка, однако пожалуй, ни к чему статуе - рассудил.
  Сунул Леша устройство за пазуху, взял меч-складинец и бегом со двора. Да не тут-то было! Откуда-то не то волк огроменный, не то собака-волкодав появился, дорогу преградил. Алёша не робкого десятка парнишка, но так и застыл на месте, как та статуя, у которой никаких мыслей в голове нет. Постоял так, потом осторожненько опустился на землицу. То ли с устатку, то ли с настоечки качественной ослабел, не заметил, как уснул. 
   И видит сон чудной, будто бы он в родном селе своём и даже во дворе родительском. Волнение нахлынуло. Тут матушка родненькая из сеней выходит, идёт мимо к сараюшке с бадьёй полной. Тяжело ей, Алёша помочь хочет, но не может, привязь его держит, оказывается он пёс цепной. Прижался к матушкиной ноге, а она погладила по голове и говорит:
- На тебе косточков-объедков, большой праздник у нас - свадьба. Сынок Лёшенька женится, невестка очень хорошая, только больно красивая, страшновато за мальчика моего, по себе ли жену выбрал. И сам куда-то вышел и запропастился!
  Лёшино сердце захолонулось, маманя его не признаёт. Хочет он сказать что-то, даже крикнуть, а получается вой щенячий тоскливый.
  Проснулся Алёша оттого, что чем-то мокрым по лицу кто-то возит. Открыл глаза и зажмурился опять - оказывается зверюга страхолюдный его лижет – успокаивает, жалеючи. Не открывая глаз погладил холку псине и стал сон свой рассказывать, и вообще всё про себя рассказал.
  Тут уж утро, не так боязно. Встал Алеша, пошёл к выходу, а зверь за ним идёт, мирно сопровождает. Так вдвоём вышли в чистое поле, пёс вперёд подался, повёл за собой. Парень наш пошёл послушно, ему всё равно куда идти, не знает он дороги.
  Спустя время на привал устроились, волко-пёс отлучился, вернулся вскоре с добычей в зубах. Алёшка хоть и не очень бывалый, а солдат всё же - чиркнул кресалом, костерок развёл, запёк дичь, поделил пополам, по честному. Веселее стало, пошли дальше. Какая именно дичь была и сколько шли наши путники - не известно, нет сведений.
  Привёл четвероногий друг к возвышенности какой-то, красноватого цвета, очень пирамиду напоминающей по форме. Пёс присел, дальше не идёт, глаза потупил. Смекнул Алёшка, что напуган зверюга, и дальше не помощник ему в деле видимо безнадёжном. Страх волной накрыл, но назад ходу нет.
- Алиса, спой для души, которая в пятки ушла!- попросил шепотком.
И тут же под струнный инструмент Алиса запела хрипловато:
- Я не люблю себя, когда я трушу! …
Лёшка дослушал пение, взбодрился. Вдохновение испытал, сами собой рифмы сочинились:

   Я тоже не люблю, когда я трушу.
   Готов не ради выгоды, а так
   отдать уже хоть чёрту эту душу,
   и век не ждать панических атак.

   Она всегда болит, не заживая.
   А это не какие-то ушибы
   и колотая рана ножевая! 
   Уж как-то обошёлся без души бы!
                .       .       .

  Обошёл Алёша боязливо таинственное сооружение, ничего не обнаружил. Полез наверх, сверху оглядеться. Цепляться не за что, меч-складинец мешает, вниз тянет, но его не бросил. Семь раз скатился, шишек набил, нос расквасил - как в деревенской драке поучаствовал, на весёлой свадьбе. Лежит внизу, досаду испытывает, орудие своё в сердцах отшвырнул на землю и в изумление пришёл - меч-то дыру проделал в каменной скале. Небольшую, палец только мизинец можно просунуть. Алёша вставил палец, ковырнул, а и рука вошла по локоть, по плечо. Само плечо тоже и весь он протиснулся в ту дыру. Оказался в каком-то коридоре. Тесно, темно, воздух не свежий, но дышать можно. Постоял, попривык глазами, где-то впереди свет брезжит. Пошел на него. 
  Спотыкается изредка, но не падает и страха особенного не испытывает, как ни странно - перебоялся видно. Долго шёл, устал даже и всё как бы вверх поднимался. Скала снаружи небольшой была, а внутри прорва. Время Алёшка потерял, и надёжу, что куда-то придёт тоже. Присел отдохнуть малость, притих и слышит голос впереди - поет кто-то вроде. Подхватился и чуть не побежал на него. Голос приблизился, различимей стал - девчачий он, печальный, но приятный для слуха.

   То не ветер ветку клонит,
   Не дубравушка шумит -
   То мое сердечко стонет,
   Как осенний лист дрожит;

   Извела меня кручина,
   Подколодная змея!..
   Догорай, моя лучина,
   Догорю с тобой и я!

  Песня знакомая Алексею с измальства ещё.  Сенька Стромилов, сосед, слова сочинил, когда зазнобу его за другого выдали. Интересно, как и откуда здесь она известна этому печальному девичьему голосу?

   Расступись, земля сырая,
   Дай мне, девице, покой,
   Приюти меня, родная,
   В тесной келье гробовой –

поёт певичка.

   Мне постыла жизнь такая,
   Съела грусть меня, тоска…
   Скоро ль, скоро ль, гробовая
   Скроет грудь мою доска?

  Вообще-то не девица, а молодец в Сенькиной песне ищет покоя. Лёшику малому тогда Акулина та не такой уж привлекательной виделась, чтобы в землю сырую из-за неё укладываться. Котёнка веником поколотила лишь за то, что тот оправился под шестком!
  Вспомнил солдатик родные места, воспрянул духом и силами, побежал на голос стремглав. Чёрные стены коридора расступились вдруг и оказался он в светлице просторной. Липота поразила парнишку, такой он не видывал даже когда к царицке его таскали под белы рученьки. Из хрусталя да мрамора всё в светлице. Свет яркий, но синеватый какой-то, холодный до промозглости. Окон нет совсем и лучины никакой, откуда свет - не понятно. Девица есть. Увидел её Алёша и оторопел, глаз отвести не может, моргать перестал.
- Это она, принцеска! – догадался сразу. Портретик намалёванный показывала государыня, для опознания. Но намалевать-то хоть что можно, да и портретик мелкий был, не произвёл впечатления особенного.
  Стоит Алёшка, едва дышит, а дева дивная почувствовала чего-то, забеспокоилась, подняла глаза свои невероятные от вышивки да как завизжит тоненько, как молочный поросёнок, и закрываться стала шитьём своим, при том, что одетая она, хоть и не совсем.
                .       .       .

  Парень от визгу пронзительного в себя пришёл, руку поднял, успокоиться попросил. Затихла девица визгливая, уставилась очами глубокими на пугало вошедшее. Герой наш не очень презентабельно выглядел, обтрепался в походе, да в синяках - шишках весь. Но подумал:
- Чё мне перед этой фифой полуголой краснеть да заикаться. Подумаешь! Не понравился, видите ли, ей.
 Не стал Лёша антимонии разводить, объявился – так, мол, и так, избавить от похитителя пришёл по поручению, больше никаких целей не имею, прошу приодеться до приличия и за мной следовать к папочке-мамочке своим, кои заскучали в родных краях по вам.
- Вышивание своё можете оставить на память злодею, не очень оно эстетически впечатляет – сказал правду, как рубанул. Пущай обижается, какое ему дело до её обид! Равнодушное лицо сделал.
  А принцеска молчит, как немая, и смотрит глазищами своими бездонными на Алёшку так, что у того гусиная кожа по телу пошла. Пришлось от слов к действию перейти – взял её опасливо за ручку холёную и увлёк легонько за собой. Одёжку кой-какую прихватил, под мышку сунул, меч-складинец из руки не выпускает, чует опасность чутьём солдатским.
  Так ведь девка-то, конечно, задёргалась, да так, что орудие выпало на пол мраморный и крохотную забоину в нём сделало. Лёша вспомнил чего-то и догадался ноготок в отверстие сунуть – рука легко вошла и всё остальное.   
  Выбрались они с царевной разом. Ночь кругом, но месяц, хоть сильно покусанный, есть на небе, немного светит, бежать можно. Да какая из его спутницы бегунья! Задохнулась. Воздух свежий, видимо, не впрок ей – опьянела, шатается. Думать некогда, подхватил Алёшка принцеску да и прочь от опасного места. Она и не пискнула даже. Лёгкая оказалась, как пушинка, что удивительно.
Откуда-то волко-пёс появился, вперёд выдвинулся, путь обозначил.
  Лёша нёс поклажу, не уставал даже сначала, но плохое пропитание сказалось, стал спотыкаться всё чаще. Через некоторое время солнце показалось там, куда двигались, птички запели. Девица ожила, голыми ногами своими ровненькими задрыгала, отпустить из объятий попросила. Поставил её Алёша вертикально, а она его бац по щеке! Чувствительно так шлёпнула. Растерялся парень – это за что ж? И впервые голосок барышни услышал звонкий. Узнал, что он нахал хуже демона, тот руки не распускал до свадьбы на седьмое новолуние назначенной - гостей каких-то важных пригласил. Ожидая, вздыхал протяжно, знать чувства имел, потому томился.   
  Принцеска тут помолчала, головку аккуратненькую склонила и добавила глубокомысленно:
- Есть, наверное, у Константина руки и прочие конечности - как без них.
  Понял Алёша, что не видела она во плоти никаких конечностей и самого жениха, грусть какая-то почудилась в девичьем голоске. Съёрничал - вернуться предложил. Царевна фыркнула, как лошадь Пржевальского и носик свой несерьёзный вздёрнула. Платье натянула, пошла в луже смотреться, дождь намедни случился. Повертелась и опять Лёшке высказала недовольство – не то платье взял! И вообще собраться не дал, как следует. Дневник, куда она множество умных мыслей вписала, не взял, демон её сокровенности теперь узнает, видите ли!
  Лёша обиду проглотил, но долго успокоиться не мог и потом на привале сочинил стишок на тему дневника да и озвучил без стеснения с печалью в голосе:

   Жизнь фиксируя по датам,
   кое-кто ведёт дневник.
   В основном, одна вода там –
   в эту жизнь никто не вник.

   Расцветёт она неистово,
   ярко, звонко - как салют.
   Безнадёга атеистова,
   беспредметный Абсолют.

   Просто так дневник хранится.
   Что-то важное забыто.
   Кем-то вырвана страница.
   Жизнь приспущена до быта...

   Вечный ветер носит в поле
   невесомый пепелок.
   От любимого до боли
   серый пепел - эпилог.

  Видел, как у принцески слезки навернулись, красиво заблестели росинками на солнце.
                .       .       .

 На привале Алексей уже стал подумывать, что не будет погони, обойдётся дело без разборок с нечистью. Старался не смотреть на девицу, чтобы не подумала, что заглядывается на неё. Приметил, как та стремительно глаза прячет под богатыми своими ресницами-шторками. Стесняться с чего-то стал, краской наливаться то и дело. Сердился, ругал себя мысленно, но это не помогало.
   Волко-пёс совсем привадился, перед красоткой царевной-Алиной млеет, лизнуть норовит. Подставился, та, играя, присела на горбушку, а он повёз её, за коня стал. Алёша за ними угнаться не мог, запыхался совсем, а потом изловчился да тоже запрыгнул на зверюгу, которому хоть бы хны. Понеслись по бездорожью будь здоров как, только в глазах мелькало.
  Лёша боялся за Алину-неженку, крепко прижал к себе, чтобы не упала. А она ничего, стерпела, не закапризничала. Вот в таком виде они и попались на глаза художнику одному, вышедшему на натурные зарисовки. 
  Познакомились шапочно.
- Васнецов Виктор, - так художник, шляпу приподняв, представился и быстренько набросал эскизик. Пока он колдовал над мольбертой, Алёша с Алисой песнями его услаждали из музыкальной колонки. Очень понравилось Михалычу, даже глаза временами закатывал от удовольствия, а иной раз в пляс пускался.
  Это уж потом, спустя время, попалась Алёшке репродукция картины, которая почему-то называлась «Иван царевич на Сером Волке». Алина на картине не очень получилась, одеты они не так, как было, и дебри какие-то вокруг изображены, хотя в степи ковыльной встреча случилась.
 Да, ещё что сказать-добавить надо – царевна Алина губки свои, и без того пухлые, надувала всякий раз, когда её избавитель с таинственной Алисой разговоры затевал. Подозревала сходство, если не родство, безликой подруги Алёшкиной со своим женишком демоническим. Ревновала похоже.
  Зря думаете, что Костян мирно отпустил беглецов. В тот самый момент, когда волко-пёс на охоту отлучился, а молодые увлеклись разговором, друг на дружку уже не совсем украдкой поглядывая, и напал на них злодей. Он, коварный, похоже, и не терял их из вида, но не трогал до поры, интересно ведь наблюдать, как молодёжь общается промежду собой. Подглядывал, хоть и не хорошо это. Для людей не хорошо, не для демонов.
  Ветром налетел, шмякнул парнишку о земь и решил, что хватит заморышу этого. Не учёл, что Алёша амброзию по курсу принимал. Закружил девку, назначенную им невестой, затрепал в сердцах на неверную и неблагодарную.
 Не знаю, как нынешнее поколение пацанов, а в мои стародавние времена всякий пострел деревенский знал, что если в ветроворот удачно ножичек кинуть, вихрь тут же прекратится, а на земле немного крови останется. Я сам ни один раз кидал складешок в кружалку, но, врать не буду, кровавых следов не обнаруживал – так ведь ножичек-то маленький да тупой был и ветроворот одно название. В нашем-то с вами случае намного важней дела обстояли. Смерч не на шутку разъерепенился, чуть ли не тернада полновесная получилась, а меч-складинец вещь сурьёзная! 
  Оклемавшись, Алёша его метнул и попал удачно, видно в селезёнку или какой-то другой важный орган демона, но, понятно, что не в сердце. Всем известно, что настоящие злодеи бессердечные. Ветер стих, пыль осела, Алешка один глаз приоткрыл, потом оба расшеперил – нет Алины-красы! Заметался туда-сюда,  завыть от горя немного не успел, увидел деву возле лужицы – волосы на голове распутывает и ресницы крылоподобные поправляет.
- Не смотри,- говорит, - Леша, на меня, я дурно выгляжу.
  Алёша, как дурачок деревенский, возрадовался оттого, что она его по имени назвала, но засомневался в искренности слов красавицы. Пожульканная она ему больше прежней нравилась. Хотя, куда больше-то?
                .       .       .

  Добрались они до своих краёв уже без бедствий. Заходили по пути к гостеприимной бабе Яге. Увидала она Алинку и руками всплеснула.
- Обтрепалась-то как! Замарашка и дымком пропахла от костра. Вон носик как облупился, подпалился – ярило-то нынче зело спелое. Но до чего хороша! У подлеца Костяна есть вкус, всё-таки.
  И правда, от самой принцесски сахарной-холёной мало чего осталось. Про платье тоненькое и говорить нечего. Стирала она его пару раз в луже да в речке. Алёшке глаза завязывала, пока тряпица сохла на ветру. Сама, считай, голая по кустам пряталась от светила палящего да случайных посторонних глаз, а всё равно посмуглела, обветрилась.
  На Алёшку вообще Яга без смеха смотреть не могла.
– Чунга-чанга какой-то ты!
  Волосы у солдатика отросли, закудрявились-заблестели, хоть и не мытые.
- Марш немедленно в баньку, одёжку - в печку! Я на базар, подберу вам чего–нибудь сменное - скомандовала Яга в точности, как ротный капрал Лёшкин по фамилии Гранкин. Увидела, что напряглась молодёжь, хохотнула:
- Ты первый, с ней позже сама пойду отмывать-оттирать щёлоком да мочалкой.
  Спустя время Алёша, отпаренный-отквашенный, сидел в горнице в новом одеянии, разглядывал себя в зеркале, не узнавая. Вошли Алина с хозяйкой, замотанные простынями, как египетские мумии.  Выгнали парня погулять. 
  Вернулся, когда хозяйка к столу пригласила. Она-то, Яга, всё сразу поняла про них, поглядывала со стороны да улыбалась себе. Алёша хоть немного жевал-давился, а Алинка и не прикоснулась к еде, сидела и смотрела сияющими глазищами на парня, ничуть не смущаясь. Почти не шевелилась, как будто позировала перед художником-портретистом, только ресницами ветер гоняла. 
  Волко-пёс, похоже, тоже понимал ситуацию, растянулся сыто в углу и дремал. То и дело приоткрывал один жёлтый глаз, смотрел на людей и, кажется, тоже улыбался.
                .       .       .

  Слухи, как известно, передвигаются значительно быстрее, чем путники, даже самые ходкие.
  Ещё горизонта было не разглядеть, а царевну уже представительная государственная делегация встречает с цветами яркими, речами звонкими, с музыкой помпезной. Сам регент впереди всех с грамотой в руках, Сходу провозгласил наследницу властительницей и в поклоне замер. Улыбка у него широчайшая, предельно доброжелательная. Выдержал паузу в дюжину тактов и, приняв скорбный вид, сообщил о печальных событиях, которые случились в государстве да о кое-каких структурных переменах во власти.
  Царь-самодержец почил безвременно, так и не оправившись от светлой горячки - как ни отпаивали его чистейшими спиртами, не помогло в этот раз. Беда одна не ходит: матушка-государыня впала в безразличие к жизни, утратила надёжу на то, что дочь кровиночка родная и она же законная престолонаследница благополучно вернётся во дворец. 
  Временную власть вдовая царицка кое-как подписала регенту - самому близкому и незаменимому человеку при дворе: грамотному дохтуру, искусному повару, надёжному охраннику, мудрому советнику, принципиальному исправнику, неподкупному судье – и всё в одном лице. Он кипуче-деятельный по натуре уже кое-что подправил в основных законах, достойных людей отыскал и назначил на важные должности. Дела в царстве пошли намного лучше прежнего. 
  Есть, однако, досада одна занозистая - не кстати с соседней державой отношения подпортились, война приспела, которой распрю легко устранить возможно. Чтоб начать это совершенно необходимое мероприятие указ нужен монарший, а подписать его некому, у государыни перо из руки выпадает, а у регента полномочий, к великому сожалению, не хватает. Поэтому, когда слух дошёл, что царевна-наследница счастливо возвращается до дому, все, кого волнуют дела государственной важности, заметно вдохновились. На радостях всеобщих свадьбу грандиозную уже подготовили: дворец украсили, лакеев нарядили, гостей заморских созвали. Ведь властительнице солидной державы никак не можно быть невенчанной девицей легкомысленной.
                .       .       .

  Правда была такова, что кандидатов, достойных нежнейшей руки прекрасной царевны, кроме регента, не было и быть не могло.  Кстати, про эту самую, вскользь упомянутую, правду знакомый нам с вами рифмоплёт спустя годы накропал:

   Правда всегда одна,
   и служит у фараона.
   К службе всегда годна,
   как дева из поролона.

   Сбросив с себя враньё,
   да причастившись к вере,
   сможешь забыть драньё,
   стукнуть в любые двери.

   Всех не постичь наук,
   с чем-то совсем не спорю я.
   То, что плетёт паук,
   вовсе уж не история...

и что-то в таком же горестном духе дальше в продолжение.
  Но, однако, вернёмся назад во времени и признаем достоинства регента, как жениха царевны. Он и только он тяжкие монаршие обязанности способен взвалить на себя, облегчая участь неопытной юной да хрупкой государыни Алины, красавицы неподражаемой. И непростой супружеский долг, как ответственный по натуре и многоопытный человек, способен и согласен исполнять с большим рвением и неустанно. 
  Регент уж и корону царскую на подотчёт принял, у себя в сейфе пока держит, надевает только по вечерам, когда посторонних глаз нет. Скромность, ведь, украшает любого человека, даже державного регента.
  Солдат Алёшка Санин, как жених, всерьёз, конечно, решительно никем не воспринимался. Договор государыни с плебеем-нищебродом верховным судом признан ничтожным, ввиду болезненно-невменяемого состояния монаршей особы, остро переживающей в момент подписания бумаг за судьбу родной дочери.   
  Обещанную царицей половину от её личного полцарства никто никому отдавать и не думал. Война начнётся со дня на день, солдату в окопе место самое подходящее!
  План регента был обмозгован основательно, но не учитывал один мелкий ню-анс, а именно - пылкое сердечко необъезженной юной наследницы, её ещё не изжитую младенческую вздорность и, прямо скажем, природное упрямство.
  Она, Алина-краса, когда вникла в суть дела, долго смотрела то на регента в бархатных нарядах, то на Алёшку в грубой походной робе. А потом залилась смехом чистым да звонким, как колокольчик, остановиться не может. 
  Присутствующие, большей частью, склонились к мысли, что неокрепшая психикой дева с ума сошла от пережитых потрясений и полученных безрадостных вестей. Но кое-кто, и сам регент в том числе, подумал, что это она от свалившегося счастья заливается безудержно. У царедворца и ему сопереживающих рты в улыбках плавно растянулись чуть ли не до ушей.  Они, улыбки, стали выглядеть особенно глупыми, когда дева, предварительно объявленная властительницей, но не принявшая пока присягу, а потому фактически всё ещё остающаяся претенденткой на престол, подошла к Алёшке и в долгом поцелуе прильнула к оному, в присутствии большого количества обременённого должностями народа. Прозвучал дружный изумлённый вздох публики.
  Парень наш отрешился от всего окружающего, впал в состояние одеревенения - такая с ним метаморфозия приключилась от переполнения чувств.
                .       .       .

  Путь до царского дворца юная пара проделала в отдельной кибитке с зашторенными окнами. Нянек и вельможных сопровождающих сильно осмелевшая царевна решительно выгнала. Сановники в картеже роптали от такого неуважительного пренебрежения узаконенным многовековым церемониалом, считали себя незаслуженно обиженными новоиспечённой государыней. Дамы гадали и фантазировали на тему происходящего в головном экипаже, кривили напомаженные губки. Мы не будем им уподобляться.
  Встречу отрёкшейся от короны полоумной матушки со спасённой дочкой и её спасителем смаковать не станем - не мелкодрама у нас.
  Алёшку разместили во дворце, как самого почётного гостя, окружили неусыпной заботой. Сами регент с дворецким расшаркивались перед ним.
  Чувствовал парень себя неловко, на паркетах скользил, ложки-вилки под стол ронял, стеклянную дверь лбом едва не расколотил. Ночью в одиночестве, в отдельной опочивальне, на огромных размеров кровати ему плохо спалось. В казарме, портянками провонявшей, под какофонию храпа сотни стрельцов спалось мертвецки, а на перине из лебединого пуха да на шёлковых простынях Алёшка только маялся.   
  Чаще сидел тихонько на балконе, смотрел на звёзды, про чудную жизнь думал. Вирши не сочинялись - рифмы в голову не шли. Тоска, незнамая досель, прокралась в душу и постепенно одолела добра молодца. Алину ненаглядную он цельную неделю даже издалека не видел и голоса её волшебного, смеха заливистого слыхом не слыхивал.
  Озабоченный важными делами регент к нему регулярно забегал, вёл дружеские откровенные разговоры, даже в тайны имперские посвящал. Государыня, по его словам, сильно занята важными делами, с головой погружена в приготовления особой военной операции против соседней, теперь очень недружественной державы, всё время проводит в компании министров, советников да генералов. Но обязала регента-референта лично следить, чтобы почётный гость не скучал. 
  Виртуозные музыканты, гибкие танцовщицы в прозрачных одеяниях призваны скрашивать одиночество. Яства, напитки веселящие подавались в большом избытке. 
Алексей, однако, сильно устал от непривычной жизни, постепенно склонился к мысли, что не интересен и не ровня простой солдат из крестьянских сынов царской дочке неземной красоты. В итоге взмолился-попросил регента отпустить его подобру-поздорову на все четыре стороны. Простились они уж совсем как друзья закадычные, выпили на посошок по стопке дорогого заморского эля, обнялись крепко, троекратно поцеловались.
  Регент солдату от царской службы освобождение милостиво жаловал и соответствующую грамоту на то выдал, с печатью сургучовой, украшенной коршунами двуглавыми. Алексей меч-складинец регенту на память оставил, показал, как им стены крепостные любой прочности вскрывать.
  Пасмурным вечером Алёша покинул царский дворец, стражники за ним двери массивные плотно закрыли. Лёгким солдатским шагом, но с тяжёлым сердцем отправился прочь парень, подался в родное село. Волко-пёс, как из-под земли появился, Алёшка ему обрадовался, обнимать стал. Малость согревало душу бывшему стрельцу то, что не будет он участвовать в смертоубийственной операции, которую новая императрица указом своим якобы одобрила-утвердила зачем-то.
  Я-то имею свою фантазийную версию событий, приключившихся тогда во дворце. Обманул хитромудрый регент простецкого Алёшку. Будучи главным поваром и дохтуром при дворе опоил зельем беззащитную Алину-царевну, погрузил в долгий сон, а когда избавился от соперника, сделал видоизменяющую пластическую операцию себе, стал внешне похожим на Алёшу. И повёл под венец одурманенную уже другим зельем девицу.
                .       .       .

  Дальнейшая жизнь Алёшки Санина не прописана в хрониках, потому, почитай, неизвестна, видимо обыкновенной была. Стишков от обыкновенного житья не напишешь.
  Кое-какие вирши, предположительные знатоками за его авторством, всё же дошли до нас и мне, как любителю всего ладного, известны. Например эти:

   Вряд ли разом назову я
   все причины наших склок,
   в злую тучу грозовую
   обративших ватный клок.

   Клок небесной белой ваты,
   одуванчиковый пух!
   Мы изрядно виноваты,
   если он так сильно вспух.
 
   Не укрыться от торнадо,
   он раскрошит жизнь в щепу.
   Контролировать бы надо
   массу гнева на счету!

  Или вот ещё:

   Для людей сочинил Утопию,
   но с людьми оплошал Творец.
   Да по образу и подобию,
   но, возможно, не тот сырец.

   Человечишка - пальцы веером,
   даже в малом никак без драк.
   Божества создавать конвейером -
   значит, гнать стопроцентный брак!

  Однако, избавлю вас от прочих, столь же невесёлых поэтических творений, приписываемых Санину Алёше (есть чудаки, утверждающие, что достоверное имя его Толик).
  Да и у самой сказочки рано или поздно конец должен быть. По мне так лучше рано, чем поздно.