Глава 7. Осколки чужих жизней

В дверном проеме, на фоне блеклого коридорного света, застыл силуэт кочегара. Глеб утомительно и прерывисто дышал, его лицо было испачкано угольной пылью, а огромные ладони уперлись в бока. Палыч вгляделся в его угловатую, высушенную лагерями фигуру и почувствовал, как напряжение медленно отпускает мышцы. Разум сыщика вернулся к нормальному, рабочему ритму.

- Палыч? Ты чего тут? А Артур где? - с любопытством спросил Глеб, оглядывая задымленный кабинет. - Я к директору в крыло поднялся... отгул надо было подписать на пару дней, да на счет угля решить вопрос надо - топить скоро будет нечем. Смотрю - дверь приоткрыта, гарью прет и ты... стоишь как вкопанный. Что стряслось?

Сыщик вместо ответа лишь молча качнул головой и сделал шаг в сторону, открывая кочегару полный обзор на глубокую, густую тень за директорским столом. Глеб сделал осторожное движение вперед, переступил порог, заглянул под столешницу из темного цвета и мигом изменился в лице. Мужчина словно наткнулся на невидимую стену. Его впалая, худая грудь под засаленной робой судорожно вздымалась.

- Марк... - бывший зэк попятился назад, едва не смахнув локтем пластиковую подставку для канцелярии с директорского стола. - Но как же так? Директор санатория ведь ко мне в котельную со всех ног прибегал, за помощью. Лепетал, что Марк там, в подвале, от страха с ума сходит, кричал, что его хотят убить... Артур ушел без меня, я не мог от котлов отойти, давление скакало. Позже Артур забегал опять ко мне, сам не свой, говорил, что он сбежал... Мать твою за ногу!

- Его убили. Думаю полчаса назад, именно в те минуты пока я допрашивал испуганную медсестру на втором этаже. - Палыч говорил быстро, негромко, чеканя каждое слово с ледяным профессиональным спокойствием. - И здесь работал кто-то сильный, жестокий, расчетливый. Тот самый, кто искусно ему инсценировал побег... Выманил наружу, перетащил сюда. Нужно понять, кто этот организатор...

Матерый опер аккуратно, стараясь не помять, вытащил из глубокого кармана своей штормовки уцелевшую, чуть обугленную по краям плотную карточку и протянул ее кочегару.

- Посмотри на это. Кто-то пытался сжечь ее в камине вместе с документами Марка. Я едва успел выхватить ее из огня.

Глеб с опаской взял пожелтевшую фотку пальцами, перепачканными угольной пылью. Суровый, матовый свет, пробивавшийся сквозь тяжелые тучи за окном упал на глянцевую поверхность старого снимка. На Глеба смотрело лицо молодой, непривычно улыбающейся Веры Николаевны из далекого прошлого. На руках она бережно держала маленького Марка. Бывший зэк долго, нахмурившись, всматривался в эту чужую семейную идиллию, и вдруг его дыхание со свистом перехватило. На его лбу проступили крупные капли пота. Но смотрел он не на лица. Его взгляд намертво приковал старинный, необычной ювелирной работы, серебряный кулон в виде причудливо переплетенных таежных ветвей, который красовался на тонкой шеи молодой Веры Николаевны.

Глеб медленно, словно двигаясь в густом, вязком сне, отпустил край фотографии, запустил руку под ворот своей робы и с тихим металлическим звяканьем вытащил наружу тонкую цепочку. На ней висел точно такой же, потемневший от времени серебряный кулон. Форма, изгиб каждой серебряной веточки, характерные насечки безвестного мастера - ювелирная работа на шее роженицы с сорокалетнего снимка и на груди кочегара была абсолютно, пугающе идентичной.

Палыч перевел тяжелый взгляд с фотографии на грудь Глеба. В сознании опытного сыщика с глухим стуком встало на место последнее, недостающее звено - подмена? Пазл, который минуту назад казался хаотичной россыпью чужих секретов, складывался в жуткую картину: главврач Вера Николаевна все эти сорок лет растила чужого ребенка, Марка, свято веря, что он ее собственный сын. В то время как ее родная кровь, ее настоящий сын, все это время был скрыт где-то в неизвестности. Кто-то чужой и невероятно жестокий переехал их жизнь катком, поменяв детей местами. Глеб пошатнулся, его худое лицо мгновенно стало влажным от липкого пота. Он тяжело оперся ладонью о край директорского стола, шумно ловя ртом воздух. Стальной стержень, который годами удерживал его, вдруг с хрустом переломился. Глаза парня стали дикими, пустыми.

- Пошли отсюда, Глеб. На воздух, - Палыч мягко, но крепко перехватил кочегара за локоть, выводя его из ступора. - В таком состоянии тебе нельзя к людям. И главврачу на глаза не смей показываться - все по лицу поймет, что что-то случилось. Выйдя из кабинета, первым делом сыщик опечатал кабинет директора, держа по привычке лейкопластырь в кармане. Пока Глеб стоял возле кабинета, Палыч зашел в жилой блок и попросил одного из дежурных обслуживающего персонала закрыть запасным ключом кабинет директора, предупредив его, что дверь опечатана...

Убедившись, что дверь закрыта на ключ, сыщик с Глебом направились в сторону котельной. Туман все еще окончательно не рассеялся. Быстро перебежав пустынный, окутанный сыростью хоздвор, мужчины скользнули в железную дверь и укрылись в котельной. Белесый, липкий туман остался за порогом, а здесь, среди мерного, глухого гула огромных чугунных котлов, тяжелого запаха угля и горящей золы, они наконец оказались в уединении. До вечера было еще далеко. Матовый дневной свет свободно пробивался через открытую дверь и окно, ровно освещая земляной пол, серые стены и клубы пара. Палыч аккуратно опустился на колченогий деревянный стул возле верстака и поднял серьезные, проницательные глаза на вспотевшего у топки Глеба:

- А теперь рассказывай, Глеб. Все, что способен вспомнить о своем прошлом. Откуда у тебя этот кулон?

Глеб опустился на перевернутый деревянный ящик, положив мозолистые ладони на колени. Он долго молчал, глядя на потемневший серебряный кулон у себя на груди, а потом заговорил - голос его в помещении котельной звучал глухо, с надрывом, перекрывая гул пламени в топке:

- Нечего рассказывать, Палыч... Детдомовский я. Сколько себя помню - вокруг только серые стены казенного дома под Иваново. Нас там таких, сирот, как я - было много. По пальцам не пересчитать... А кулон с рождения у меня. Нянечки рассказывали, что из роддома с ним, с этим кулоном в детдом определили, видимо, чтобы позже найти меня. Но меня никто не искал, наверное забыли... Это все, что знаю о себе. А эта главврач... получается моя мать?...

Глеб не договорил, у него перехватило дыхание от дикой, замешанной на ярости боли. В его глазах сейчас плескалась такая первобытная обида, что Палычу стало не по себе.

- Тут такой закрученный узел, Глеб, что нам его еще развязывать и развязывать. Возможно, она ломала твою жизнь, Глеб, даже не подозревая, чью именно кровь она уничтожает. Думаю, судьба сыграла с ней злую шутку: она все эти сорок лет оставалась в полном неведении, став безжалостным орудием в чужой грязной игре. И только твой кулон, Глеб, все это время хранил немую разгадку страшной тайны роддома.

Чтобы как-то заглушить бушевавшую внутри бурю, Глеб резко вскочил, схватил совковую лопату и шагнул к огромной куче угля в углу котельной - ему нужно было занять руки работой, выплеснуть ярость. Худой, жилистый, он с силой вонзил лопату в черные глыбы, собираясь подбросить топлива в прожорливую топку.

Но на середине кучи металл лопаты с глухим, вязким стуком наткнулся на что-то твердое. Это был явно не уголь...