Глава 7. Осколки чужих жизней

В дверном проеме, на фоне блеклого коридорного света, застыл силуэт кочегара. Глеб утомительно и прерывисто дышал, его лицо было испачкано угольной пылью, а огромные ладони уперлись в бока. Палыч вгляделся в его угловатую, высушенную лагерями фигуру и почувствовал, как напряжение медленно отпускает мышцы. Разум сыщика вернулся к нормальному, рабочему ритму.

- Палыч? Ты чего тут? А Артур где? - с любопытством спросил Глеб, оглядывая задымленный кабинет. - Я к директору в крыло поднялся... отгул надо было подписать на пару дней, да на счет угля решить вопрос надо - топить скоро будет нечем. Смотрю - дверь приоткрыта, гарью прет и ты... стоишь как вкопанный. Что стряслось?

Сыщик вместо ответа лишь молча качнул головой и сделал шаг в сторону, открывая кочегару полный обзор на глубокую, густую тень за директорским столом. Глеб сделал осторожное движение вперед, переступил порог, заглянул под столешницу из темного цвета и мигом изменился в лице. Мужчина словно наткнулся на невидимую стену. Его впалая, худая грудь под засаленной робой судорожно вздымалась.

- Марк... - бывший зэк попятился назад, едва не смахнув локтем пластиковую подставку для канцелярии с директорского стола. - Но как же так? Директор санатория ведь ко мне в котельную со всех ног прибегал, за помощью. Лепетал, что Марк там, в подвале, от страха с ума сходит, кричал, что его хотят убить... Артур ушел без меня, я не мог от котлов отойти, давление скакало. Позже Артур забегал опять ко мне, сам не свой, говорил, что он сбежал... Мать твою за ногу!

- Его убили. Думаю полчаса назад, именно в те минуты пока я допрашивал испуганную медсестру на втором этаже. - Палыч говорил быстро, негромко, чеканя каждое слово с ледяным профессиональным спокойствием. - И здесь работал кто-то сильный, жестокий, расчетливый. Тот самый, кто искусно ему инсценировал побег... Выманил наружу, перетащил сюда. Нужно понять, кто этот организатор...

Матерый опер аккуратно, стараясь не помять, вытащил из глубокого кармана своей штормовки уцелевшую, чуть обугленную по краям плотную карточку и протянул ее кочегару.

- Посмотри на это. Кто-то пытался сжечь ее в камине вместе с документами Марка. Я едва успел выхватить ее из огня.

Глеб с опаской взял пожелтевшую фотку пальцами, перепачканными угольной пылью. Суровый, блеклый свет, пробивавшийся сквозь тяжелые тучи за окном упал на глянцевую поверхность старого снимка. На Глеба смотрело лицо молодой, непривычно улыбающейся Веры Николаевны из далекого прошлого. На руках она бережно держала маленького Марка. Бывший зэк долго, нахмурившись, всматривался в эту чужую семейную идиллию, и вдруг его дыхание со свистом перехватило. На его лбу проступили крупные капли пота. Но смотрел он не на лица. Его взгляд намертво приковал старинный, необычной ювелирной работы, серебряный кулон в виде причудливо переплетенных таежных ветвей, который красовался на тонкой шеи молодой Веры Николаевны.

Глеб медленно, словно двигаясь в густом, вязком сне, отпустил край фотографии, запустил руку под ворот своей робы и с тихим металлическим звяканьем вытащил наружу тонкую цепочку. На ней висел точно такой же, потемневший от времени серебряный кулон. Форма, изгиб каждой серебряной веточки, характерные насечки безвестного мастера - ювелирная работа на шее роженицы с тридцатилетнего снимка и на груди кочегара была абсолютно, пугающе идентичной.

Палыч перевел тяжелый взгляд с фотографии на грудь Глеба. В сознании опытного сыщика с глухим стуком встало на место последнее, недостающее звено - подмена? Пазл, который минуту назад казался хаотичной россыпью чужих секретов, складывался в жуткую картину: главврач Вера Николаевна все эти тридцать лет растила чужого ребенка, Марка, свято веря, что он ее собственный сын. В то время как ее родная кровь, ее настоящий сын, все это время был скрыт где-то в неизвестности. Кто-то чужой и невероятно жестокий переехал их жизнь катком, поменяв детей местами. Глеб пошатнулся, его худое лицо мгновенно стало влажным от липкого пота. Он тяжело оперся ладонью о край директорского стола, шумно ловя ртом воздух. Стальной стержень, который годами удерживал его, вдруг с хрустом переломился. Глаза парня стали дикими, пустыми.