В сумраке мглистом. 40. Ожог

В соседнюю палату, где лежал ожог, воспользовавшись поздним временем, когда контроль в отделении ослаб, начали по очереди заходить его родственники.

Он сидел на панцирной кровати, которая прогнулась под ним, и напоминала ладью под парусом, который медсестры соорудили из старых в желтых от фурацилина пятнах простыней, опустив голые ноги на пол, как в воду; над ней горела красная лампа. Это могла быть ладья Солнца. Он хотел лечь, но не мог, потому что, как бы он ни ложился, на спину, или на бок, он ложился на раны, которые жгли тело, острой болью отдаваясь то в руке, то в боку, а матрас, который был тверже камня, делал боль невыносимой. В его позе, когда он так сидел, без трусов, прикрывшись простыней, уронив взлохмаченную голову на забинтованную грудь, из которой торчал катетер, были заключены все трагедии, которые могут прийти на ум: близ Геледнжика врезался в гору и разбился самолет (море крови и 18 трупов), при переводе стрелок сошли вагоны (опять мертвые и слезы).  Когда он вдруг, очнувшись, поднимал голову, вид его ужасал: обожженное лицо было черным, и кожа, которая уже начинала шелушиться, струпьями, застрявшими в жесткой щетине, торчала из щек и из подбородка. Он скривил плаксивое лицо. Слезы стояли в печальных глазах. Но он сдерживал себя, чтоб не расплакаться. С утра он начинал ждать, когда к нему придет жена. Все мысли были подчинены одному этому ожиданию. Часто, забывшись, он начинал вспоминать, о чем он думал. Воспоминание могло занять много времени, которое в такие моменты пролетало незаметно. «О чем я? - спрашивал он себя. И непонятно было, о чем. Наконец, он вспоминал слово, которым обозначалось действие, которое производил его мозг. – Думал». Он долго вспоминал, о чем он думал. Опять впадал в забытье, не то, чтобы терял сознание, свалившись в темный колодец, или парил в заоблачных высотах, а вдруг оказывался в состоянии безвременья. Живя настоящим моментом. Не соотнося себя с «до» и «после». Он как бы соскакивал и заскакивал в бесконечный поезд. И не обязательно, что тот движется. Главное – не видно ни хвоста поезда, ни его головы. Вообще-то, он никуда не ехал. Он думал: «Если я еду, то как объяснить то, что я всегда захожу в один и тот же вагон. И докажите, что время проходит. Времени нет. Есть пространство. Как нет вечности – есть бесконечность». Иногда он вспоминал, что решил читать молитву. Читал: «Отче наш, иже еси на небесах! Да святится имя твое, да придет Царствие Твое, да…» Как дальше, он не помнил. То, что дальше, было записано в тетрадке, которая лежала под подушкой. Когда в очередной раз он протянул руку к подушке, в коридоре послышались знакомые шаги.

Так могли стучать только каблуки его жены.

-Там к тебе рвется Вовка, - сказала она, когда посидела возле него минут пять и уже собралась уходить.

Она ушла.

-Можешь идти, - сказала она мужчине тридцати пяти лет. Он снял короткую болоньевую куртку и уже шагнул к двери.

-Куда? – угрожающе повысив голос, спросила Верочка.

-К брату. Там у меня брат лежит, - с пьяным пафосом проговорил мужчина.

Верочка с подозрением посмотрела на мужчину.

Он был худой и намного выше ее.

-Вы пьяный, - сказала она, решив, что это весомый аргумент, чтоб не пустить его к больному.

-Девушка, вам показалось. Я совершенно трезвый. Хотите, я дыхну.

-Не надо, - скривившись сказала Верочка. – И потом, у вас грязные кроссовки.

-Грязные кроссовки! Грязные кроссовки! Пожалуйста, я сниму их, - сказав это, он сел на пол и начал разуваться.

Рядом стояла Верочка и, молча, наблюдала за ним, решая пустить его, или не пустить. «Все равно, он не отстанет, - подумала она. – Пусть идет».

-Теперь можно? - встав с пола, спросил мужчина.

-Идите, - и уже вдогонку ему, как бы спохватившись, прокричала. – Только недолго.

-Здравствуй, братишка, - он обнял мужчину. – Я тебя люблю.

-Почему в носках?

-А. Придрались, что грязная обувь. Тогда, чтоб не вступать в дискуссию, я разулся.

-Так просто, взял и разулся?

-Да. Сел на пол и разулся.

-Ха-ха, - рассмеялся ожог.

-Ха, - поддержал его мужчина. – Как же это тебя угораздило? Больно?

-По глупости. Спрашиваешь больно ли. Даже не знаю. Наверное, больно. Мне ведь дают обезболивающие. А так устал. И вначале было страшно.