Зеркало

Дизелист Ванька Найденов проснулся, съёжился от тишины, крепче сомкнул веки. Хотелось потянуться, осмотреться. Но страх узнать правду, куда его зашвырнуло, обездвижил парня. Ведь ни натужного гула отъезжающих вахтовок , ни гомона сотен рабочих, ни выкриков прорабов, ни лая собак, ни других звуков! Как будто и не утро строительного участка в тайге. И солнце сквозь стекло в глаза лезет, издевается.
Иван скрежетнул зубами – неужели он снова забрёл в хуторок и теперь в постели у Татьяны? Если так, то его гениальный финт по выпутыванию из ее паутины – деньги на ветер! Пусть. Зато есть надежда успеть на работу. Ведь повариха Танька улетала на кухню всегда очень рано. А если он все же у себя? Так тихо бывает лишь, когда все уже разъехались на трассу газопровода. Тогда звезда! Тогда он трепло! Опять его залечат: дядя Коля нотациями, Шишок насмешками, Канарейка, и та пропищит обидное. А Гай? Начальник участка никогда его не ругал, а молча буравил задумчивым взглядом.
Парняга облизал шершавые губы, отрыгнул перегаром, вздрогнул. Осторожно разлепил веки, хохотнул. Весело скрипнула койка. Он метнулся к рукомойнику, долго тянул из крана воду с металлическим привкусом. Выдохнул, бросился к одежде, заикал. Подумал, что о нём, о нём вспоминают! Сейчас затрезвонят, он поспешит и уронит новый телефон, разобьет экран, а все потому, что вафля, безотказный, пить не умеет, закусывать стесняется, долго не пьянеет, но вдруг вырубается, а утром ищет память. «Опять не разбудили. Тоже мне, друзья. Зато не у Таньки! Продирался бы долго «огородами», а от себя – то - ха! Прорвусь! Лаврушки нет, во рту как коты…. Да пошли они! Все люди как люди, а эти…. Не бригада, а гербарий. Закон у них сухой. Тоже мне! Подождут, не переломятся! Без меня хрен чё сварят! У! Где эти чёртовы носки! Дырка! А! Наушники! Руки поотрывать за эти пуговицы на мотне! Зубы! Паста! А, пальцем! Не бурчи, живот, в обед покормят. Ни крошки. Козлы! И в чайнике паук. Успею»
В это время Семён Иванович Гай тяжелой глыбой восседал за еще советским столом — таким же мореным временем, как и он, сам. Начальник участка рассматривал документ перед собой, хмурился и косился: то на постылый сотовый, то на чашку кофе с лимоном, то на радио, откуда тихо звучало «Болеро» Равеля.
Две флейты, кларнет, фагот, другие деревянные духовые друг за другом исполнили свои партии и уступили место медным инструментам. Прозвучала труба с сурдиной. Теперь под тот же тревожный бой малого барабана поочередно солировали саксофоны: тенор, сопранино, сопрано. Еще вчера предчувствие чего-то тяжкого поскреблось в закрытое сердце бывалого трассовика, но отступило. И вот снова возникло. Вместе с мелодией оно протиснулось в его душу и подбиралось к аорте. Гай шумно вздохнул.
Перед ним у входной двери вагончика перетаптывался на коврике машинист трубоукладчика — приземистый и грузный Михалыч. Его бушлат лоснился, попахивал горелым моторным маслом. Опустив лысую голову и нервно теребя пухлыми пальцами поношенную шапку, он подбирал слова, чтобы отбиться от просьбы Гая наверняка.
— Ну? — не отрываясь от документа, твердо спросил Гай и подумал, что неспроста эта тревога, точно где-то рванет, знать бы, где.
Михалыч всю жизнь робел перед начальством, но тут рубанул сипловатым тенором:
— Сорок лет на газопроводе! С Ямбурга! — Его нижняя губа вздрогнула, он заморгал, отвел взгляд. — Седьмой десяток разменял. Кирдык, Иваныч! Ищи молодежь!
— Нашел уже! Как же! Лучшего представителя современной молодежи — Ваньку Найденова! — Семёныч ухмыльнулся. — Три года как с армии — ни рыба, ни мясо.
Вздрогнул телефон. Гай сбросил.
—Я ему, как человеку, десятку к зарплате за чистку швов. Ну, ты понимаешь. Не берет! А мне или ставку лишнюю в табель, или сварных отвлекать. Ну? А им за смену двенадцать стыков выдай. Как? И не женится ведь. Поумнел бы.
— Поумнеет, ага! Это еще как с женой повезет. А то и на трассу обратно не пустит.
«Болеро» зрело и звучало чуть громче. Но темп и ритм мелодии не менялись. Это мешало Михалычу найти весомый аргумент. Он видел график производства работ на стене и думал, что стройка этого тяжелого участка Северного потока скоро финиширует, а с ней завершится и его трудовой марафон.
Гай выдержал паузу, и продолжил хрипловатым баритоном, но мягче:
— Пойди навстречу, Михалыч! Доработай год. Найдешь себе замену из молодых, поднатаскаешь, тогда и проводим. С почетом!
— С почетом? Угу. Как бы не в последний путь.
— Сплюнь! — Гай схватил карандаш, попробовал его сломать, но словно обжёгся, бросил на стол. — Вон Ясакину за семьдесят — работает. Лучший бульдозерист! Прораба не надо. А Трофимов? Под восемьдесят! А экскаваторщик какой!
Ветеран переложил шапку из одной руки в другую, почесал затылок.
— Хм. Так это же старая гвардия, те еще спецы! Кто же таких увольняет?
— А я про что, Михалыч? И ты гвардия! Моя, моя гвардия! Ты же понимаешь!
— Устал я. Вся жизнь получилась для работы, а жить-то когда?
Гай молчал. Теперь звучала валторна. Она стонала в желании вырваться из общего музыкального строя, но неизменный ритм малого барабана, обуздывал ее. Михалыч, невольно увлекаемый мелодией, тоже простонал:
— Ладно, дети. Трое без отца выросли. Надеюсь, все мои. Теперя и внучат не вижу по полгода. А ноги! Боля-а-ат. Артрит. Ага. Да и этот, как его? Стенокардит!
— Не молодеем. Может, стенокардия? — В голос и глаза Гая просочилось сочувствие.
— Ну, типа того. Ага-ага! Врачи говорят, не мерзнуть, в перчатках ходить. Во! А я их сроду не носил. Холод, пугают, сосуд перекроет — и кирдык мотору!
Про геморрой Михалыч постеснялся сказать. А он донимал его сильнее других болячек именно за рычагами, особенно при укладке в глубокую траншею многотонной трубы непрерывной ниткой. Тогда эту махину держали восемь, а то и десять трубоукладчиков. Поэтому от машинистов требовались не только филигранная точность в индивидуальных действиях, но и отличная слаженность.
Гай тяжело встал из-за стола, не спеша подошел к старику, приобнял за плечи и тепло посмотрел в глаза. Он давно видел, что Михалыч сдает, видел, но понимал, что без него в производстве много чего придется менять.
— Мы же с тобой, поди, лет тридцать вместе строим, а, старина?
— Какой тридцать! Тридцать три! — смешался машинист.
Старик уже изнемогал от повторений неизменной темы «Болеро». Он вспомнил солдатскую юность в ТуркВО: такой же бесконечный, как эта мелодия, пеший переход в полной боевой выкладке. Марево зноя; песок на зубах, в носу, волосах; язык, присохший к нёбу; белые от соли разводы на хэбэ; ступни ног, разваренные в горячем рассоле свинцовых сапог; унылое бряцание амуниции; боль в плечах, пояснице и бедрах. Ему захотелось поскорее на воздух.
— Если только до осени, как Бог даст, — прошептал он и вытер шапкой пот с лысины.
Гай дружески похлопал старика по плечу и заскрипел полами обратно к столу. Громыхнул стулом.
— Так, давай с Липатовым на крановый узел тридцать восьмого пикета. Пока сварные  начнут, перевези водоотливную и откачай воду из котлована. И смотри, не свались.
— Обижаешь, Иваныч. Я по этой лежневке с осени...
— Слышь, что говорю? — рявкнул Гай. — Лежневка уже не та! И под водой ее не видно — ухнешь, не достанут.
— Усек, усек, — засопел машинист и поспешно шагнул за дверь.
Гай довольно сощурился, но тотчас нахмурился. «Как будто дите на войну отправил. Ладно. Ерунда, день такой», — подумал он,  хлебнул кислый кофе, встряхнулся от натужных звуков тромбона и резко крутнул  ручку постылого радио.
А старик, радостно кряхтя, поднялся в холодный салон вахтовки, где уже скучала бригада сварщиков. Слегка пахло соляркой и духами.
«Скажет тоже, гвардия!» — вспомнил Михалыч и улыбнулся.
— Ну что, — выдохнул он и уселся на свое обычное место, — едем?
— Ваньки нет. Раздолбай, — важно бросил Николай Липатов, седой, но еще крепкий бригадир — для всех дядя Коля, — вечный тормоз!
— Зато как назад, так первый, — пропищала Иринка, единственная на участке женщина-сварщик.
— И правильно, что первый — буркнул Шишков.
На шестом десятке, при росте сто шестьдесят и четырех пудах веса, если считать бушлат с сапогами и пенал с электродами, Шишков мог проникнуть в самые недоступные места и качественно сварить. Даже очень глубоко, внутри трубы-семисотки. За это и веселый нрав его с молодости прозвали Шишком.
—Где его носит? — Липатов заерзал, зыркнул на Шишка. — Набери ему!
Звонить не пришлось. Ванька скрипнул стальной лестницей, впорхнул в салон, грохнул дверью, и плюхнулся на сиденье, напротив Иринки. Черную щетину, заспанные карие глаза лохматого, рослого, худого парня дополняли чистый бушлат и засохшая грязь сапог. Он вытянул ноги в проход, хотел зевнуть, обнажив ровные зубы, но вспомнил про перегар, осторожно выдохнул себе за пазуху. Достал из кармана трикотажную шапочку, надел, отвернул края на глаза, скрестил руки на груди, и замер.
— Ну и котяра! — затянул Шишок. — Небось, всю ночь на хуторе байки травил?
Теперь точно Танюха борщ пересолит!
Михалыч крякнул, Иринка усмехнулась. Липатов улыбнулся глазами. Уголки губ Ваньки многозначительно              зазмеились.
Стройная, еще не полная, но уже аппетитная фигура Татьяны — второго повара столовой — ямочки на её щеках, весна в зелёных глазах не давали покоя многим мужчинам. Несколько холостячек проживали, как и все, в вагончиках. Но их жилище стояло особняком — в тихом закутке строительного городка, поэтому и называлось хутором.
Летом хуторок утопал в цветах. Зимой к нему расчищали трехсотметровую дорожку. Иван «хуторил» с Татьяной с прошлой весны. Но месяц назад она самонадеянно купила ему две байковые рубашки и пять маек. Найденов всё взял. Поблагодарил, краснея. А через неделю явился, смущенный, с золотым кулоном в синем бархатном футляре. Вручил — и пропал. Даже на обед перестал ходить. Без объяснений.
— Почему же сразу на хуторе? Может, я... — он задумался, — японский всю ночь учил!
— Опа! Нам бы, сивым, русский осилить, — веселился Шишок. — Ну, скажи чё по-японски, ну?
— Все равно не поймете.
— Так вона чё? Вона чё Татьяна по утрам такая довольная! Теперь ясно. Ну, конечно, от твоих хокку-кокку! От чего же еще? Поэзия!
Иринка ехидно прыснула смешком.
— Да, Ваня, поэзия затягивает. Тем паче японская. Вона чё! А я смотрю, не пойму, чё ты в последнее время какой-то не такой. Японец вылитый, особенно с утра!
— Иван, когда перестанешь опаздывать? В бригаде один ты такой рас... — Липатов зыркнул на Иринку. — ... разгильдяй, расхлябанный весь. Не собран, не брит, помят. Ты же дизелист! Посмотри на всех. Ладно мы, мужики. Вон, Иринка! Вечером уроки с Валюшкой выучила, утром в школу собрала, и не опоздала. Макияж, магикюр!
— Понятно, — равнодушно ответил Ванька, пытаясь зацепить зубами заусенец на мизинце, — ей же замуж надо.
— Дурак! — закусила губу Ирина, согнулась, как от удара в живот и отвернулась к окну, с трудом сдерживая слезы.
Ирина пришла на участок три года назад, когда строили еще в Пермском крае, да не одна, а с дочуркой четырех лет — Валюшкой. Мужа за год до этого доконали наркотики. От желчной свекрови она сразу сбежала. Зажила спокойно, но бедно. Очень.
…В тот день Ирина, смущенно улыбаясь, бережно положила на стол Гая кровные корочки сварщика. Она робко просила любую работу и с мольбою искала сочувствия на суровом лице начальника. Невзрачная, в мешковатых джинсах и свитере, в любой проекции — пацан пацаном. Над бровью шрамы от пирсинга. Куцая прическа как у мокрой пичужки. «На такую не позарятся», — подумал Гай, не терпевший блуда, и принял её уборщицей.
Молодой вдове с ребенком сопереживали, а потому первому в её жизни личному жилью, вагончику-люкс с душем, не завидовали. Звали все ее Иринкой. Для Ирины у нее не хватало ни тела, ни характера. Когда в Сочи утонул сварщик, варивший корень шва, бригада Липатова едва не развалилась. Иринка упросила бригадира дать ей шанс. Тайком от Гая дядя Коля брал ее на трассу, где терпеливо учил тонкостям сварки трубы. И у нее получилось. Шишкова, как более опытного поставили варить корень шва, а Ирину вместо него — на заполнение. Скоро и аттестовали.
После первой зарплаты Иринка исчезла с участка на два дня вместе с дочкой. Шишок растерянно смотрел на бригадира. А тот лишь вздыхал и хмурился. В воскресение, вечером они услышали заливистый смех Валюшки и в исподнем выскочили из вагончика. Иринка в новом пальто канареечного цвета, и шляпке гордо цокала по бетонным плитам. За ней спешила вприпрыжку нарядная девочка с плюшевым верблюжонком в руках.
- Канарейка! - крякнул Шишок и увидел согласие в довольных глазах бригадира.
Валюшку в веснушках все обожали и пестали. В ней трассовики обрели ту частичку тепла, которую оставили дома — детей и внуков. Ведь строители без вахты жили на участке с Рождества до апрельской распутицы и с июня до Нового года. Поэтому водители проворных УАЗиков, вальяжных Уралов с удовольствием подвозили девочку в детский сад, а позже в школу — на радость ей, на зависть детворе.
В салоне все притихли. Иван понял, что ляпнул. Он хотел спрятать глаза, вздремнуть. Но дрема исчезла, а чувство вины осталось. И вдруг снова, как в детстве, на сердце зашевелились шершавые щупальца тоски. Тогда первые признаки тревоги вызывали сперва царапающий спазм в солнечном сплетении ребенка. Если Ваня отдавался этому и не мог отвлечься на что-то другое — тревожное состояние росло. Оно медленно вытесняло радость из детского сердечка, заполняло холодом все нутро несчастного мальчика и, наконец, с беспощадной силой обрушивало на него лавину осознания покинутости, безысходности и ужаса. Спазм рос, раздувался, как холодная бородавчатая жаба, замораживая всё в детской груди, раздражая мочевой пузырь.
Иван родителей не помнил, сколько ни напрягал память. Какие они? Зачем он оказался в детдоме? За что? Первое воспоминание детства — светлая комната, в которой на белых горшках сидят рядом с ним такие же, как он, горошины. Потом интернат. Его постоянные ссоры с ребятами, дерзости воспитателям. Часто в углу, один.
Он всегда считал себя чужим в детдоме, попавшим сюда по ошибке и не надолго. Мальчик надеялся, что папа и мама живы, их не лишали родительских прав, они не погибли, как  у других. Значит, родители есть! Просто о них временно ничего не известно. Да! Да! Только временно! И поэтому он здесь случайно, и за ним скоро придут.
Этим Ванька гордился, осознавал себя над всеми и бунтовал. Но торчащий гвоздь забивают первым, и дети мстили. От мелких пакостей, щипков, до темной, как в третьем классе, когда больно мутузили, накрыв одеялом. Он уже и не помнил, за что. После этого случая Иван замкнулся и фрондировал молча. В доверие к себе никого не впускал. Друзей находил в книгах. Семейным парам Ваню представляли, как умного, много читающего мальчика. Но и с ними, ласковыми, добрыми, он вел себя враждебно. И понятно почему. Если папа с мамой и так есть, то зачем ему другие? Иван спрашивал о них всегда, и перед выпуском. Ответ был прежний: данные отсутствуют, а его, двухлетнего, нашли летом на автобусной станции в Таганроге. Иван не ведал ни дома, ни семьи, ни  родной души. И колючий иней на сердце изобиженного юноши не таял даже в июле.
После интерната — автотранспортный колледж с комнатой в старой общаге, потом армия в величавой сибирской глуши. Лучший водитель роты, Найденов, замкнувшись в себе, мог не разговаривать со старшим машины в течение многих часов опасного рейса в тайге. Но если парня задевали — поток лишних слов бурлил долго. Ротный, провожая Ивана в запас, подарил ему гарантию трудоустройства — номер телефона своего брата, прораба на стройке газопровода в Пермском крае.
Иван всегда пытался вспомнить родителей или хоть что-нибудь из доинтернатовского детства. Нудными ночами он метался в колючей постели, напрягал все свои психические силы до адских головных болей, до пресного пота. И вот однажды в холодной темноте его сознания вспыхнул огонек, но тотчас погас. Ваня собрался, направил в одну точку все движения своего ума, напружился — и светлячок появился снова: яркий, теплый!
Эту удивительную ночь Иван запомнил навсегда. Он сильнее и сильнее, на пределе человеческих возможностей дожимал сознание. И вот из мрака неизвестности стали медленно расти свет и тепло, постепенно заполняя его сердце. Ваня почувствовал, что ещё чуть-чуть, ещё немного, и он увидит что-то грандиозное, ошеломляющее, может, такое, что снимет с его затуманенного рассудка тяжелое покрывало тоски и откроет портал в новую, счастливую жизнь.
Но вдруг он струсил: а что, если родители окажутся наркоманами, алкашами, или уголовниками? Тогда этого лучше и не знать!
Позже, все-таки превозмогая страх неизвестности, Иван опять возвращался к воспоминаниям. И вот как-то раз, маленький, блеклый моргасик  снова возник. С каждым вздохом сироты огонёк светил ярче и теплее. В сознании, где-то очень глубоко-глубоко, зародилось и стало расти приятное тепло. Еще одно усилие, еще! От чудовищного напряжения распирало глаза, в немеющих висках тарабанил пульс. Боль разламывала голову, сердце летело в разнос, мокрые пальцы судорожно сгребали простыню. Иван все беспощадней будоражил память. И вот, яркий источник тепла стал обретать различимые формы. Сначала расплывчатые, но с каждым новым ударом одинокого сердца более четкие, яркие. Еще чуть-чуть, еще усилие, и все станет, наконец-то, понятным! И он прозреет!
И вот — он увидел! Да! Наконец-то все прояснилось!
Но что это? Как? Неужели вот это стоило таких титанических, на грани сумасшествия, усилий? Разве этого он ожидал? Такого? К своему отчаянию, Иван, как ни надеялся на знакомство с родителями, так и не увидел их. На него из глубины сознания смотрели лишь... два блинчика на белой тарелке с розовой каймой. Два налистника  с начинкой, подрумяненных и маслянистых. Почему-то Ваня знал точно — внутри теплых блинчиков сладкий творог с легким запахом ванили. А если их осилить — на дне тарелочки он увидит озорного зайчика! С барабаном!
И вдруг неожиданно, откуда-то издалека, Иван услышал голос, словно на мажорный звон весеннего ручейка, весело журчащего по камушкам, — женский, нежный и живой: «Кушай, Ваня, сам, сам!»
В детдоме блины подавали свёрнутыми вчетверо и без начинки. Чаще их посыпали сахаром, реже мазали повидлом. Блинов с творогом Иван не знал. Но откуда тогда он помнил зайчика и вкус начинки? Конечно, из детства! Это были мамины блинчики! Мамины!
После этого видения он как заново родился. У него появилась священная тайна. Ваня обрел драгоценность и очень боялся утратить её. Позже он часто заходил в разные кафе. Заказывал блинчики с творогом в надежде испытать то же детское чувство тепла, нежности и счастья. В его глазах загорался огонек надежды. Ему приносили. Но с первого взгляда Иван понимал, что это не они. Не те! Не из детства! Не мамины! Холодные, бледные, мертвые. Ему заранее становилось невкусно. Он съедал половину, иногда один блин, вставал и быстро уходил. Огонь в глазах гас, сердце сжимала пустота...
— Я, дядя Коля, не в бригаде, я сам по себе, — очнулся Иван.
Ему, разумеется, хотелось в бригаду, очень. Сплоченный трассой и слаженный производством коллектив манил его. Иван завидовал их многолетней дружбе, взаимовыручке и восхищался теплом, с которым они приняли Иринку. Пленяла парня и эмблема бригады Липатова — сварочная дуга на фоне земного шара. Он тоже мог ее заработать. Но гордость мешала смириться.
— Все равно! Без моей сварочной установки ничего вы не сварите, — пробубнил дизелист, — один раз я прозевай, поплывут частоты, и начнется у вас брак. Так, дядь Коль?
Иван вызывающе посмотрел на бригадира.
— Так, — спокойно ответил Липатов, глядя парню в переносицу.
— А брака не было давно. Я за станцией смотрю. И фильтры вовремя меняю, и масло.
Форсунки, вон, выпросил. Новые! Так?
— Молодец. Но это, на всякий случай, работа твоя. Ты за нее деньги получаешь!
— Деньги! Конечно! Только какие у вас зарплаты — и у меня? — Иван отвел глаза. — Ага. А что,  неправда? Так в какой же я бригаде? Нашли себе лоха.
— Найденов, тебе Гай давно говорит, бери болгарку, зачищай швы, — влез  Шишок.
— Брал, чистил. И все равно меньше всех получал.
— Ты себя со сварщиками не равняй. Мы на трассе по двадцать лет.
— Ну, не все, — намекнул Иван.
— Знаешь, парень, отвечай за себя, — повысил голос Липатов, — сначала дело покажи. С твоей помощью мы бы варили за смену больше. Зарплата бы подросла. У всех. Только    ты же спрячешься в кабину, дебильники в уши и на массу. Дрыхнуть! А мы — на мороз, в железную палатку сваркой дышать. Нам, промороженным, ладно. А Ирине мерзнуть? Ей, дай Бог, еще детей рожать.
— Ну и нехай рожает! Сколько хочет! — перебил бригадира Иван, — я тут причем?
Вахтовый КамАЗ, подпрыгивая на бревнах лежневки, недовольно скрипя, медленно подъезжал к тридцать восьмому пикету, который позже нарекут роковым. Вездеход остановился. Дверь в салон открылась.
— Выходи, ребята, дальше не поеду, — скомандовал водитель.
— А чё так? — крякнул Шишок.
— Лежневку не вижу. Залило. Опасно. Да вам тут по воде-то немного! А там посуху еще минуты три до места.
Все вышли из машины. Найденов взглянул на Иринку. Маленькая, в мешковатом зимнем костюме, со сварочной маской в руке, украшенной ромашкой и божьими коровками. Она не решалась шагнуть и стояла в совершенном замешательстве, широко, по-детски распахнув удивленные глаза. Уровень воды всего на чуть покрывал бревна, но этого хватало, чтобы залить голенища ее фетровых сапожек.
Вдруг Иван шагнул к Иринке, не глядя ей в глаза, присел, обнял одной рукой пониже поясницы, другой — придержал ее спину, словно у ребенка, поднялся и первым ступил на ледок. Ему нравилось крушить хрупкий молодой хрусталь и хлюпать. Парню казалось, что, он хрустит вафельными коржами огромного торта. Рослый дизелист не чувствовал худенького женского тела под толстым комбинезоном. Он боялся, что Канарейка незаметно выскользнет из него в воду и сильнее прижимал ее к себе. А она, располагаясь наверху, как дочка у папы, вцепилась в свою маску и совершенно не знала, куда деть смущенные глаза и свободную руку, которая упрямо норовила упасть Ивану на шею. Липатов, Шишков и Михалыч от этого улыбались и перемигивались.
Через сорок Ивановых шагов её мучения закончились. Иринка так же внезапно оказалась на земле. Стиснув губы, склонив голову, неуклюжая в своей одежке, она посеменила к передвижной сварочной установке, но скоро запыхалась, пошла.
Мужики, пользуясь тем, что Ирины нет, задержались перекурить, а кто и «коня привязать». Помогли водителю вахтовки развернуться на узкой дороге для движения назад.
— Подожди, Ваня, вместе пойдем, — кликнул Михалыч, догоняя его и тяжело дыша.
— Красота-то какая! Во где жизнь!
Иван не ответил, но старика дождался.
— Я вот Новый год у сына встречал. Ага, в Новой Москве. Знаешь, хорошая квартира, кухня, как пять вагончиков Гая, окна от потолка до пола, аптек полно, магазинов! Но все вокруг какое-то мертвое. Промзона. А здесь...
Лежневку проложили вдоль строящейся нитки газопровода, по приболотицам, а где и через болото. Михалыч блаженно улыбался, наслаждаясь чистым таежным воздухом с тонким ароматом коры и набухших почек.
Где-то вдали невидимая птица разбудила эхо. Совсем рядом, на еловой бахроме, в птичьем хоре весело, совсем по-весеннему солировала синичка. В ярко-желтом сюртучке, и черной шапочке, с воротничком, длинным галстучком такого же цвета, она довольно потряхивала серыми крылышками, подпрыгивала, подставляя под лучи солнца то левый, то правый бочок.
Перед строителями от края до края горизонта раскинулось болотное море с полчищем кочек сухой осоки, посеребренной инеем. Кое-где, словно изможденные каторжане, гнулись, кривились сосны на небольших боринах . Когда облака заслоняли солнце, небо серело, и суровая топь становилась словно мертвой — матовой и мрачной. Птицы затихали. Но стоило солнышку выглянуть, как все оживало! Дружные птичьи голоса звучали еще громче, еще веселей. Болотная гладь наполнялась синевой неба. Иней на деревьях, траве вспыхивал, искрился радужными блестками, словно салютуя весне. Чуть дальше виднелся лес, еще в тонком белом кружеве утренней седины, но уже нежно тронутый зеленовато-шафрановой дымкой.
Впереди, вдали, на небольшой возвышенности отдыхал тяжелый исполин- трубоукладчик. К нему, как слонёнок к слону, прижалась сварочная установка Ивана — маленький двенадцатитонный трактор с краном-манипулятором спереди и дизельной станцией сзади.
Где-то посреди воды пролегала лежневая дорога. Справа от нее под толщей трясины лежала новая труба. Тяжелые бетонные пригрузы не давали ей всплыть. Еще осенью с первыми морозами легкие бульдозеры на широких гусеницах осторожно начинали движение по бревнам, настланным на топь поперек хода техники в несколько накатов. Вода болота выступала на поверхность, замерзала. Многократное намораживание давало прочный монолитный настил на болоте. Такой мог выдержать колонну из нескольких пятидесятитонных трубоукладчиков с тяжелой трубой на крюке. Но в марте положительные температуры стремительно увеличивали опасность разрушения лежневой дороги. Вода могла отрезать незавершенный объект, сорвать сдачу всей стройки. Оттого Гай и спешил сделать ремонт крановому узлу, поскорей опрессовать его и убрать технику с пикета на базу.
— Не спеши, не торопись, сперва Богу помолись.
— Иван недовольно оглянулся.
— Послушай меня, Ваня, — вкрадчиво продолжил Михалыч, — чего ты такой колючий? Ершом в бригаде живешь!
Парень шел молча, глядя себе под ноги.
— И в армии служил, а вечно поперек коллектива.
Старик засунул руку в карман, но пузырек с нитроглицерином не нашел. Заговорил резче:
—Вот ты мне, старику, скажи — может, я не понимаю чего? Вот чего вам, молодым, здоровым, не хватает? Сыты, одеты, зарплата. Телефоны — вон какие. А душою нищие.
— Михалыч, чего тебе надо? Скажи прямо, только не заводи свой патефон. И без тебя,
— он взглянул старику в глаза, — настроения нет.
— Прямо? Ладно, давай прямо. Гай понять не может, надежный ты человек для нашего дела или нет?
— Какого дела?
— Ну, можно с тобой в разведку или нет?
Иван вопросительно посмотрел Михалычу в лицо.
— Понимаешь, Гай давно сколотил команду. Спецы, профессионалы. Надежные ребята, проверенные. С ними и кочует по всей стране. А сколько построено! А скольких он в люди вывел! Молодые, помню, были баламутные, не знали ничего. А теперь? Вон прорабы, бригадиры какие толковые! У-у-у, матерые, да. А механики? А начальники участков! Его ученики! Он людей видит, как рентген. А вот тебя он — никак.
— Я разве рыжий? Или рябой? — ухмыльнулся парень.
— Как тебе сказать... После армии? Да. Технику любишь? Да. Но, не обижайся, какой- то ты мутный. Не знаешь, чего от тебя ждать.
— Хорош, Михалыч, не выноси мне мозг!
— Ага! Давай тогда не так. Вот скажи, бывает парень молодой, а с признаками солидного, надежного человека. Так?
— Ну так.
— Так. А бывает и наоборот. Ему за пятьдесят, а он все козликом скачет: по конторам, по тракторам, по бабам. Все чего-то ищет. Ага! Думает, лучше найдет. Вот, не хвалюсь — пятнадцать лет на одном трубаче, как с новья получил. И тридцать три года с Гаем в одной упряжке. Трое детей у меня. От одной жены, на всякий случай. Все мои! Все!
— И что?
— Что-что. А то! — Михалыч прокашлялся в кулак, в его груди что-то забулькало, запело и перестало, — тебе солидность надо принимать. Остепеняться. И куда-то уже притулиться. В самом то деле! Двадцать три года — это уже ого! Мужик!
— Да я себя не нашел пока.
— Во! И я про то. Правильно! Нет у тебя мужского стержня. Нету!
Иван махнул рукой, как будто комара отогнал.
— Если есть, то скажи, скажи, — старик снова прокашлялся, — вот для кого               ты живешь?
Иван перешагнул лужу. Михалыч не заметил ее, чвакнул, вымазал сапоги грязью.
—Кому ты добро сделал? Люди что, просто так живут? Люди ведь друг для друга созданы, Ваня! Ага! А ты?
Найденов хотел ускориться, чтобы отвязаться от назойливого старика, пока тот скользил сапогами по сухой траве, очищая их от грязи, но пожалел его, подождал. Михалыч прокашлялся, крякнул и продолжил:
— Вот скажи, какого ты сироту накормил? Кого в больнице проведал? А? Какую ты девушку из бедности вытащил? Молчишь? То-то! Не для кого тебе жить! Один ты!
— Я же детдомовский, — обиженно возразил Иван.
— А при чем тут детдом? После войны, по статистике, знаешь, сколько детдомовских было — ух! И не ныли, и в люди вышли. Ага! Тебе, Ваня, семью надо строить! А то и будешь так всю жизнь хуторить, пока в нули не изхуторишься.
— Да ну. Рано мне еще. Жилья нету, — ухмыльнулся Иван.
— Родной, ты уже три года на трубе трешься. Денег палата, да ума маловато? Мог бы уже ипотеку взять. Да и главное-то не жилье, Ваня. Главное — любовь. Тока не такая собачья, как в ваших фильмах, а та, которая бы душу согревала, всю жизнь, даже в старости.
Терпение Ивана трещало. Михалыч входил в раж.
— Хорошо. Давай по-другому. Вот ты мне скажи, в каких трех состояниях может находиться человек по жизни?
Иван посмотрел на Михалыча, словно тот заговорил с ним по-португальски:
— В трех агрегатных, что ли?
— При чем здесь агрегаты? Не знаешь? А я тебе отвечу! В состоянии брака — раз, монашества — два, блуда — три. О! — Старик поднял указательный палец перед своим лицом. — Человек должен себя кому-то посвятить! Обязательно! Или семье, воспитанию детей, внуков, или служению Богу.
Иван внимательно смотрел в добрые глаза Михалыча, с папилломами на красных веках и думал, что у него мог быть такой дедушка. Как бы они тогда любили друг друга!
— А то сам понимаешь, кому служить придется. Не так?
— Да я что, против? Только хочется же раз и на всю жизнь. Найди ее, жену! Они все вон. Курят! А выражаются? Им сразу квартиру, машину, шубу, то, сё. А! — Ванька снова отмахнулся.
— Но! Как же! Вам же подавай жену какую? — дожимал старик. — Модель пластмассовую, как с телевизора. Чтобы все при ней. А главное-то не тело, состарилось и надоело. Главное душа, пока не отлетела. Душа, Ваня, не стареет! Я вот тоже был тонким да звонким.
— Иван иронически посмотрел на тучного Михалыча, улыбнулся.
— Да, стройным. А душу поменять? В худшую сторону враз, порой одним поступком, словом. А в лучшую — долго. Иногда для этого целая жизнь нужна. Поэтому жену, Ваня, по душе выбирают. Ты меня, конечно, извини. Но вот, что я тебе скажу. Найдешь девушку с чистой душой и добрым сердцем, это как фундамент! Всё! Строй семью, рожай детей!
— Ну, не знаю. Бывают же и бездушные. Нарвешься еще.
— Бездушные? — Михалыч задумался. — Душа есть у всех. Человек и без добрых дел, без жизненного стержня тоже с душой. Но она у него пустая! Понимаешь? Порожняя. Поэтому у людей тоска, уныние, отчаяние. Думаешь, почему пьют? Блудят?
— От скуки, — сказал Иван первое, что пришло на ум, не переставая гадать, осталось ли в бутылке, за сидением его трактора, хотя бы половина стакана дистиллированной воды.
«Спасибо механику, — думал он, — дал на долив в банки аккумуляторов. Хорошо, я забыл тогда. Не с болота же хлебать. В самом то деле»
— Не от скуки. От скуки. От тоски! Только водкой тоску не зальешь, душу не заполнишь. А жизнь себе исковеркаешь. Точно! Да и на всякий блуд Господь всегда найдет хороший кнут. А вот когда живешь для семьи — всё на своих местах. Всё! И цель, и стимул в работе есть. — Михалыч выдыхался, но после паузы робко добавил: — Ведь Липатов, Ваня, прав. Ну что тебе мешает швы болгарить?
— Ах, вон к чему все эти премудрости! Ну, Михалыч! Что мне мешает. Принцип!
— Какой такой принцип, Ваня?
— Михалыч, не грузи, я уже все всем сказал! Давно! И Липатову, и Гаю.
— Да ты смирись, Иван. Только начни, помоги бригаде. А там бугор за тебя замолвит.
Накинут тебе деньжат.
— Не в деньгах дело.
— Это да. Деньги как навоз: сегодня нет, а завтра воз. Тогда в чем?
— Не знаю.
— Может, в гордости твоей?
— Может! — с вызовом бросил Иван и посмотрел в глаза старику.
— А гордым, Ваня, Бог противится.
— Михалыч, вот как вы меня все за... заучили-замучили! Сам разберусь как-нибудь, без вас! Противится, — засопел Иван, махнул в сердцах рукой и, едва не сбив Ирину, кинулся к своему трактору, подальше от правдивых слов.
Старик запыхался, вспотел. Он все же нашел в кармане пузырек с нитроглицерином, достал, вытряхнул на дрожащую ладонь таблетку и сунул под язык. Огляделся вокруг, нагнулся, сорвал несколько кровавых ягод перезимовавшей клюквы, пожевал, скривился, крякнул и пустил слезу, словно от рюмки забористого первача с ядреной луковицей.
Первым забаритонил мотор трубоукладчика. Михалыч недолго осматривал грузоподъемное оборудование, слил отстой с топливного бака. Скоро его исполин, лязгая сталью ходовой части, двинулся к лежневке.
Ванька открыл кабину трактора, сунул за сиденье руку, выдохнул. В бутылке оказалось не меньше стакана прозрачной жидкости. Свернул пробку, дернул кадыком, и замер. Попахивало электролитом. Лизнул – вода. Задумался.
Найденов быстро отворачивал пробки аккумуляторных батарей, надеясь, что доливать не придется. Как назло, уровень электролита в батареях оказался критически низким. Стараясь не расплескать, долил. В бутылке осталось на глоток. Выпил. Пить захотелось пуще прежнего.
Парень не спеша проверил уровень масла в двигателе станции, охлаждающую жидкость, пустил мотор. То же проделал с ходовым дизелем трактора. Чуть постоял, размотал сварочные кабели и вернулся к инструментальному ящику. Вытащил болгарку, внимательно ее осмотрел, взял молоток, но, поймав на себе взгляд Липатова, сердито бросил все обратно. Потом дождался первой дуги, проверил герцы и полез к себе в кабину. Он пожалел, что надел сегодня, кроме бушлата, еще и теплые зимние штаны с лямками, но отопитель салона выключать не стал. После детдома Ивану всегда не хватало тепла. Ползунки, как их все называли, выдерживали якутские морозы. Но пока их наденешь — сто раз окажешься в бане. А чтобы снять, все проклянешь, расстегивая бесконечные мелкие пуговицы.
Парень достал из ползунков телефон, аккуратно вынул из чехла, полюбовался его новым серебристым корпусом и зеркальным экраном, подключил наушники. Сеть периодически пропадала. Он не стал мучить смартфон, зачехлил его и бережно положил обратно в карман. Настроение портилось, подступала тоска.
«Красота-то какая. Жизнь!» — вспомнил Иван слова Михалыча и огляделся.
«Да, ему красота, — думал он, — а по мне — болото и есть болото. А почему так? Одно и то же мы видим по-разному. Тот же лес, та же водная гладь. Михалычу нравится, а мне все равно. А Иринка? Хм. Канарейка. Ведь тоже кому-то нравилась, если замуж взяли. А может, у каждого человека есть внутри какое-то зеркало, которое одно и то же отражает по-разному? У одного в правильных линиях, а у другого — как в комнате смеха?
А у меня какое зеркало? Кто мои друзья? Мобильник? А кого я люблю? Даже нет, не так, кого я в мыслях не осмеял, не осудил? Нет таких. Ведь мудрый Гай, веселый Шишок, нудный Михалыч, стальной Липатов — всегда в настроении. А им, наверное, тоже не просто тут без семьи. А я к ним вот так. Может, правда, жениться на Таньке? Авось и тоска оставит? Подумаешь, разведенная! Зато готовит как! В ее вагончике всегда уютно, а в постели жарко, и каждый раз что-то новое. Жениться? Но отчего тогда по утрам уходил от нее с выпотрошенной душой? И разговоры у нее все какие-то завистливые — о тряпках, побрякушках да о том, кто где отдыхал, с кем спит, и, самое гадкое, почему».
От этих мыслей у Ивана заныла голова. Он открыл дверь кабины, спрыгнул на землю и залюбовался двумя серебристыми самолетиками. Один за другим, они оставляли за собой на васильковой скатерти неба сахарные дорожки. Найденов представил, как сам сидит за штурвалом истребителя, перед ним разноцветные огоньки панели приборов, а внизу пестрая мозаика полей и лугов, такая же, как он видел в кино. Он довольно щурился и упивался синевой.
Невдалеке мерно рокотал трубоукладчик. Башмаки его гусениц с весёлым плеском шлепали по воде. Это Михалыч, гордо восседая за рычагами желтого трактора - исполина, осторожничал по лежневке. Старик походил на погонщика африканского слона: сидел так же высоко, почти четыре метра над землей, и его трубоукладчик так же вальяжно, как слон, бережно нёс на крюке девятиметровой стрелы водоотливную установку.
Утробный треск и жуткий скрежет свергли Ивана с небес на землю. Ужас трагедии жахнул ему в грудь, обдал жаром, искривил враз побелевшее лицо. Парень понял, что это конец. Тяжеленный трубоукладчик, крушил бревенчатый настил, ревел, дымил, пёр вперед и под воду. Толстые бревна вздымались из болота, шумно ухали в топь, били по кабине машиниста, в которую живо процеживалась бурая жижица, вытесняя оттуда жизнь. Двигатель исчез под водой, захлебнулся, отрыгнул большие, мутно-радужные буруны, дернулся так, что содрогнулся весь трактор, и умер.
Тонны воды мгновенно заблокировали дверь тесной кабины, намертво заперев Михалыча. Старик с трудом шевелился, уже по грудь в ледяной жиже. Вдруг трубоукладчик во что-то уперся, гулко заскрежетал железом, замедлил погружение в нутро Великого болота и замер. Трактор стал почти вертикально на нос. Грузовая стрела вслед за водоотливной установкой канула в трясину. Над водой осталась лишь задняя часть кабины, в стекло которой, разбивая кулаки в кровь, из последних сил бился еще живой старик.
Ужас душил Ивана. В руках и ногах появилась слабость. Удары Михалыча становились все реже, тише и вскоре затихли.
—Михалыч! А-а-а-а! — во все горло заорал Ваня.
Шум двигателя станции заглушал крики Найденова, поэтому сварщики не слышали его и не видели надвигающейся катастрофы. Иван хватал смерзшиеся комья земли, бросал на кабину, надеясь разбить стекло. Но одни разваливались еще в воздухе, другие пролетали мимо, те, что падали на стекло, не причиняли ему вреда. Парень завертелся волчком в поисках чего-нибудь потяжелее и, наконец, увидел под ногами камень размером в кулак, вмерзший в землю. Срывая ногти в кровь, он сумел его добыть. Бросил. Камень бахнул по стеклу, но, отлетев от него, не разбил, бултыхнулся в воду.
Иван отчетливо видел, что Михалыч еще жив и, находясь по уши в воде, медленно шевелит головой в попытке вдохнуть последний воздух. До полного затопления кабины оставалось пятнадцать-двадцать сантиметров.
— Миха-а-алыч! Боже, Боже, помоги! — от беспомощности и безнадежности по-звериному завыл Ваня, падая на колени.
И вдруг, поймав какую-то мысль, он сперва на четвереньках, потом полуприсядью, спотыкаясь, рванул к своему трактору. Распахнул дверь станции, заглушил двигатель. Дернул дверцу ящика с инструментом, схватил увесистый молоток и кинулся к трясине.
Плавать Найденов не умел. Совсем! Поэтому сначала хотел кинуть молоток в стекло, но рисковать не решился. Товарищу, еще живому, можно было помочь. Иван рванул на груди бушлат, оторвав часть пуговиц, отшвырнул его, сгоряча бросился в воду: не разуваясь и в безнадежно тяжелых штанах.
Тем временем у всех сварщиков потухла сварочная дуга.
— Найденов! — крикнул Липатов. — Станция!
Ответа не последовало. Бригадир зыркнул на Шишкова.
— Иван, твою мать! — Крикнул Шишок, — Опять дебильники в ушах? Иринка, слетай, шугани его!
Ирина сняла маску, спустилась с лестницы и споро засеменила к трактору. Она с трудом дотянулась до ручки двери. В лицо ударило тепло горячего мотора, но Ивана внутри не оказалось. В трех метрах в стороне, в грязи, валялся его бушлат. То, что дальше увидела Ирина, сбило ее дыхание.
— И-и-и-и! Дядя Коля! Тонут, тонут! Мамочка родная, все! Все! — Ирину трясло.
Сварщики бежали к ней. Они не раз видели, как тонет техника в болотах, но чаще машинисты успевали покинуть кабину и оставались живы. Липатов едва разглядел среди грязных обломков лежневки часть желтой кабины над водой и трикотажную шапочку Ивана. Бригадир сразу понял, что еще чуть-чуть, и топь заберет две жизни.
Иван, цепляясь правой рукой за бревна, по горло в ледяной воде, пробирался к Михалычу. В левой руке он судорожно сжимал молоток, который мешал ему. Вокруг парня всплывали большие обломки, угрожая убить. Поверхность топи украсилась радужно- грязными разводами масла и дизтоплива. Парень почти добрался до трубоукладчика. Но мокрая одежда смертельно спеленала его. Он почувствовал, что совершенно выбился из сил, и, что последние три метра до кабины ему не преодолеть. Глаза зажгли слёзы отчаяния.
Внезапно что-то тяжёлое больно ударило его под водой по голени, зажевало ногу в жерновах, крутануло в воде и толкнуло к трактору. Он вскрикнул, окунулся с головой, хлебнул жижи, поперхнулся, закашлялся, едва не выпустил молоток, но удержался на плаву. Нога стала легкой, но тупая боль, слегка заглушаемая ледяной анестезией, давила ее домкратом, разламывала.
В запотевшем, окровавленном стекле кабины Иван увидел все еще живого старика! Живого! Тот уже не кричал. Руки, как и все его тело, коченели под водой. Над границей между жизнью и смертью оставалось только лицо: страшное, с выпученными от ужаса предсмертной агонии кровяными глазами, готовыми лопнуть.
Ивану оставалось совсем чуть-чуть: подтянуться, лечь грудью на кабину, хорошо размахнуться и ударить молотком по стеклу. Одной рукой он уже уцепился за трактор, в другой по-прежнему держал молоток. Тяжеленные, нагруженные водой штаны и единственный сапог тянули Ивана вниз, в мертвую утробу болота.
Хотелось отдышаться. Но каждая секунда могла стоить Михалычу жизни. Парень порывался опереться обо что-нибудь под водой, пусть и одной ногой, но лишь беспомощно бил сапогом по бездне, превозмогая жгучую боль в бёдрах. Тогда он положил молоток на стекло, неимоверным усилием, на выдохе, с криком, из последних сил подтянулся двумя руками, оперся грудью на кабину и снова схватил инструмент. Теперь осталось ударить. Но куда бить? Куда, если перед ним вплотную к стеклу прилипло лицо старика.
— Глаза! Закрой глаза, Михалыч! — крикнул Иван. — Закрой!
Но тот уже не слышал, находясь в полуобморочном состоянии, с залитыми грязью, ушами. Тогда Иван решил бить в угол стекла. Он ударил не очень сильно, боясь поранить погибающего. Стекло покрылось сетью мелких трещин, но не рассыпалось. Иван саданул сильнее. Он бил и бил по периметру триплекса.
— Держись, Михалыч! Держись! Слышишь? — сквозь слезы бессилия выл Иван.
В это время Шишок, скинув на ходу сапоги, бушлат и ползунки, бросился на помощь.
— Кабеля, кабеля тащи! — кричал он. — Кидай, кидай сюда!
Уже образовалось отверстие в стекле. Иван просунул пальцы, потянул — тщетно! Он понимал, что лицо машиниста вот-вот скроется под водой, и неистово заколотил куда попало. Скоро стекло выпало из рамки прямо на погибающего. Ваня бросил молоток и, брызгая кровью пальцев, не сразу, но все же вытащил помятое стеклянное полотно. Старик тихо мычал. Иван мгновенно схватил его под водой за лацканы бушлата и попытался вытянуть из кабины. Но не смог! Недвижимое тело даже в воде оказалось неподъемным. Он лишь освободил его голову от жижи. Михалыч несколько раз жадно хватанул воздуха, захрипел и заревел страшным голосом человека, узревшего ужас неминуемой смерти.
— Подожди, вместе! — крикнул подоспевший Шишок. — Лезь, Ваня, на бак, не бойся!
Иван, не выпуская старика, лишь беспомощно посмотрел на субтильного сварщика. Шишок с проворностью выдры влез на бак за кабиной, схватил утопающего под мышки и потянул. Парень не мог даже предположить, что сухонький Шишков обладает такой исполинской силой! Сварщик сам вытащил из кабины Михалыча, который едва шевелил ногами.
— Тащим его, Ваня. Живее! Пока нас трубач не утянул!
Михалыча смогли утащить лишь на пару метра от трубоукладчика и положить грудью на плавающее бревно.
— Держитесь! — бросил Шишок и, барахтаясь в воде, опираясь на обрубки бревен, устремился к брошенному в воду кабелю.
Скоро Шишков обвязал пострадавшего под мышками и крикнул на берег бригадиру, чтобы тянули. Сам придерживал Михалыча спереди, не давая его голове биться о бревна и тонуть.
— Смотри, Иван, за его ногами! Чтобы не цеплялись!
Липатов с водителем вахтовки, прибежавшем на крики, медленно тянули сопящего старика с выпученными, стеклянными глазами к берегу. Рядом с ними суетилась Иринка, испуганно глазела на потуги мужских тел в грязи, грызла кулачок. Она видела, что до сухого оставалось не больше пяти метров, но вдруг вскрикнула! Трубоукладчик, подчиняясь подводным законам стихии, резко осел, и кабина, из которой только что спасли машиниста, исчезла под водой.
— Живей! Тяни живей! Покромсает, на хрен, — торопил Шишок.
Уже через три минуты с вконец окоченевшего Михалыча срывали, срезали мокрую одежду. Его положили на два сухих бушлата. Три пары грубых рук растерли его. Мужики, как смогли, укрыли старика и, хлюпая по воде, спешно, шумно дыша, понесли в КамАЗ. Спасённый, опустил тяжелые веки, задыхался. Нестерпимая боль раздирала его грудь, стреляла в левую, немеющую руку и лопатку.
А про Ивана забыли все, кроме Ирины. Она радостно, совсем по-детски размазывала слезы по чумазому от поплывшей косметики личику, смотрела, и не понимала, почему герой не шёл от воды, а полз, отталкиваясь сапогом, неловко волоча босую ногу.
Найденов чуть отдышался, перевернулся на спину. Опираясь на локти, сел. Ирина удивленно смотрела на его бледнеющее лицо, впавшие глаза и синеющие губы, думая, что это от холода. Парень с трудом стянул с себя тяжелые от воды свитер, футболку, и окоченевшими пальцами ощупал карманы ползунков.
— Те, телефон, не ви-видала? — Иван жалобно посмотрел на Ирину. — В кармане б-б-был.
— Что? Телефон? Ванечка! — от счастья причастия к делу спасения человека лицо девушки просветлилось и казалось красивым.
Желание хоть кому-нибудь помочь наполнило её энергией, теснило грудь, волновало дыхание.
Найдёнов освободился от лямок штанов, попробовал расстегнуть и снять — не смог. Тогда Ирина радостно плюхнулась перед ним на колени, в месиво тины и торфа. Она с трудом стянула его единственный сапог, вылила грязную воду. Стесняясь, Канарейка долго пыхтела, расстегивала все пуговицы его ползунков. Наконец крепко вцепилась в мокрую, липкую штанину другой, босой ноги, сильно потянула и стащила её. Иван громко вскрикнул, и без сознания упал на спину.
— Иван! — Вскрикнула сварщица, — Ваня!
Ира, старалась не смотреть на изуродованную ногу парня, не вдыхать тошнотворный перегар его тёплой, липкой, тёмно-вишнёвой крови, которой становилось всё больше. Она сперва робко, потом со всей мочи затормошила его, затрясла.
— Ваня! Ванечка! — срываясь на хрип, рыдала Ирина.
Она наотмашь хлестала его по колючим, бледным щекам, от чего голова парня беспомощно дергалась.
Но Иван этого уже не слышал и не чуял. Теперь ему было хорошо. В его сознании занялся огонек лампадки. Моргасик превратился в источник тепла, который приближался к нему, нёс что-то желанное и родное. Еще чуть-чуть, и Ваня увидит то, что ответит на все его вопросы. Теперь он ничего не боялся, не терзал память. Голова не болела. Необычный свет и тёплая любовь наполняли его, нежили. Каким-то уже неземным чувством он знал, что это будут блинчики и обязательно с творогом. И он увидел! Тарелочку с розовой каемочкой, на которой румянились два маслянистых налистника.
— Кушай, Ваня, сам, сам, — послышался нежный, знакомый голос.
Он обернулся. Недалеко стояла и ласково улыбалась ему белокурая молодая женщина, красивая и родная, удивительно похожая на него. Его мама!

В этом году весна пришла все же раньше. Семен Иванович Гай успел устранить все замечания заказчика до полной распутицы. Участок сворачивался. Многие уже отдыхали: кто в отпуске, кто в отгулах. Технику обслуживали и готовили к переброске на другой объект. Осиротевшую сварочную станцию Ивана увезли на центральную базу для капитального ремонта. Трубоукладчик Михалыча вытащили только через неделю. Унылый, без кабины, без стрелы, с демонтированным двигателем и выпотрошенной трансмиссией, он виновато ждал хозяина, застыв на выложенных под ним бревнах. Ремонтники возвращали калеке жизнь.

В больничную палату впорхнула юная медсестра с пакетом в руках.
— Все грустите? А к вам посетители! Но мы не пускаем, ковид! А передачи можно — вот! — Она положила пакет на тумбочку у кровати, тронула ручку настенного радио у двери, что-то чирикнула о настроении и вышла, забыв легкий шлейф дешевых духов.
Тотчас тихо запели флейта и гобой. Медленно и нежно, словно рожок пастуха и свирель, они по очереди вручали друг другу прозрачную мелодию, увеличивая звучность. Больной, не вставая с кровати, достал из пакета красивую картонную коробку. Открыл. В ней лежал новый смартфон последней модели. На корпусе гаджета сверкали серебром эмблема — сварочная дуга на фоне земного шара и надпись: «Ивану Найденову от бригады».
Всё новые и новые музыкальные инструменты постепенно пробуждались, насыщая и окрашивая «Утро» Эдварда Грига.
Вторая коробка оказалась пластмассовой и теплой. Молодой человек подержал ее, задумался, но все же открыл. Мгновенно свет безразмерной радости проник в него, разбудил и заполнил самые дальние закутки одинокого сердца. Волна нежности и счастья накрыла Ивана. Первый раз в жизни он был по-настоящему, очень-очень счастлив! Там лежали... два маленьких блинчика, и всего-то. Но то были те, те блинчики! Налистники с творогом! Теперь он знал это точно!
Иван спустил с кровати гипс, взял костыли и добрался до большого окна. Сквозь слезы, застилающие глаза, он увидел внизу молодую элегантную женщину в пальто канареечного цвета и кокетливой шляпке. Она держала за руку веселую, вертлявую девочку, радостно махала ему и что-то кричала. Но Иван слышал лишь мощную и яркую кульминацию симфонической пьесы.