203. Евангелие от Булгакова

Итак, переходим ко второй части дела Иешуа. Это история Иуды из Кириафа (не Искариот), или Иуды из городка (он проживал в нижнем городе, как сообщает нам город). По непонятным причинам он вызвал лютую ненависть Пилата. Такую ненависть, что Пилат поручил целую операцию с участием тайной службы, разбойников-исполнителей и "девушки, ведущей на смерть" (стандартный и старый как мир прием). Всему этому посвящены целых две главы романа М.А.Булгаков. Сейчас мы не будем трогать ни Сталина, ни Кирова, ни Драуле, ни кого либо еще. А просто попытаемся разобраться. Сделаем то, что обычно избегают делать булгаковеды.
И в этом нам поможет булгаковед Александр Зеркалов (настоящее имя Александр Исаакович Мирер) с его книгой "Евангелие Михаила Булгакова".
И сейчас я попрошу ИИ сделать краткий синопсис этой книги и ее основных выводов, потому что автор проводит довольно неплохую работу по анализу тех моментов, которых просто не могло быть в древнем Иерусалиме, потому что не могло быть никогда.

### Ершалаим как Москва. Вывод Александра Зеркалова

Одно из наиболее серьезных исследований ершалаимских глав «Мастера и Маргариты» принадлежит Александру Зеркалову — литературному псевдониму писателя Александра Мирера. Его книга «Евангелие Михаила Булгакова» целиком посвящена четырем главам романа о Понтии Пилате. Сам Зеркалов рассматривает их почти как самостоятельное произведение и пытается понять не только то, откуда Булгаков брал исторический материал, но прежде всего — зачем он настолько тщательно переодел современную ему действительность в одежды древней Иудеи.

Метод Зеркалова чрезвычайно важен. Он последовательно сопоставляет текст Булгакова с Евангелиями, Иосифом Флавием, Филоном Александрийским, Тацитом, Талмудом, Штраусом, Фарраром и другими источниками. Его исходная мысль состоит в том, что Булгаков расставляет в тексте своеобразные «метки», заставляющие подготовленного читателя обращаться к первоисточникам. И чем больше таких источников подключается к чтению, тем сильнее меняется смысл ершалаимского рассказа.

Первый принципиальный вывод Зеркалова состоит в том, что религиозный вопрос — существовал ли Христос, насколько булгаковский Иешуа соответствует Евангелиям, кто прав в споре верующих и атеистов, — является только внешней оболочкой повествования. Когда Зеркалов сопоставляет Булгакова с Флавием, Филоном и Тацитом, перед ним возникает совершенно другая картина. История Пилата оказывается прежде всего рассказом о власти, страхе, доносе, законе, насилии и зависимости человека от государственной системы. Зеркалов прямо пишет, что спор об историчности Христа является оболочкой, тогда как сущность рассказа — социальная.

Именно здесь древний Ершалаим начинает превращаться в Москву Булгакова.

Римская империя времен Тиберия у Зеркалова все отчетливее накладывается на Советский Союз 1930-х годов. «Закон об оскорблении величества» превращается у Булгакова в модель политического преследования за слово. Рядом возникает целый механизм государственного страха: доносы, тайные обвинения, заинтересованность доносчиков, страх чиновника самому оказаться следующей жертвой, невозможность свободно сказать то, что думаешь. Пилат боится уже не Иешуа. Он боится системы, которой сам служит.

Особенно выразительно Зеркалов разбирает булгаковское выражение «особая кентурия». Он замечает, что в Римской империи никакой «особой кентурии» не существовало, и прямо называет это выражение советским неологизмом, отсылающим к «особым отделам», «частям особого назначения» и другим реалиям советского государства. По мнению Зеркалова, Булгаков намеренно вводит в древнеримскую сцену советскую лексику, тем самым открыто намекая на аналогию между Римской империей и СССР.

Но еще важнее другой вывод Зеркалова. Он предлагает представить разные группы читателей. Человек, знакомый только с Евангелием, увидит в ершалаимских главах необычный пересказ истории Христа. Но читатель, знающий Тацита и понимающий устройство имперского террора, неожиданно обнаружит за древней декорацией совсем другой текст. Зеркалов определяет его предельно ясно — как «трагический памфлет на действительность 30-х годов нашего столетия». И тут же отмечает, что аналогии со сталинским принципатом способны заметить читатели вообще независимо от глубины знания древних источников.

Следовательно, Ершалаим у Булгакова нельзя читать только как попытку реконструкции Иерусалима времен Понтия Пилата. Булгаков действительно чрезвычайно тщательно изучает древность, но древность нужна ему не ради самой древности. Она становится системой зеркал. Чере структуру власти проступает Сталин, через римский закон — политическая репрессия XX века, через институт доносчиков — советская система доноса, через тайную службу — современный аппарат государственного контроля, а через Пилата в целом — трагедия человека, который обладает властью над другим человеком, но сам оказывается рабом власти, стоящей над ним.

Именно поэтому центральный конфликт Зеркалов определяет как столкновение личности и социальной системы, совести и общественного долга. Пилат понимает Иешуа, испытывает к нему человеческое чувство и все же предает его, потому что государственный механизм оказывается сильнее личной совести. Булгакову нужен был не просто жестокий правитель, а мужественный человек, который совершает поступок труса. Отсюда возникает знаменитая булгаковская формула: трусость становится не бытовым недостатком, а общественным пороком, потому что именно страх заставляет судью нарушать собственный закон и превращает правосудие в инструмент системы.

Поэтому вывод Зеркалова можно сформулировать предельно просто:

Булгаков рассказывает о Москве и Советском Союзе 1930-х годов, переодев современность в исторические одежды Ершалаима и Римской империи.

Это не означает, что Ершалаим перестает быть Ершалаимом. Напротив, историческая точность необходима Булгакову именно для убедительности маски. Чем достовернее древняя декорация, тем сильнее работает современная аналогия. Перед нами одновременно два времени — I век и XX век. Древняя Иудея становится моделью современного государства, а суд над Иешуа — моделью ситуации, в которой свободное слово сталкивается с системой, для которой любое свободное слово потенциально является государственным преступлением.

В финале своего исследования Зеркалов еще сильнее расширяет этот вывод. Для него ершалаимские главы вообще невозможно свести ни к православному Евангелию, ни к антицерковной сатире, ни к историческому роману. Их главная мера — неприятие духовного насилия, неприятие любого идеологического принуждения человека. Сам рассказ он называет современным вариантом евангельской поэтики, в котором религиозная форма используется для разговора о современном обществе.

Таким образом, исследование Зеркалова дает чрезвычайно важный ключ к «Мастеру и Маргарите». Ершалаимские главы написаны не о прошлом ради прошлого. Булгаков ставит древний Иерусалим перед Москвой как зеркало. И когда читатель смотрит в это зеркало достаточно долго, за прокуратором Иудеи начинает проступать советский чиновник, за законом Тиберия — государственный террор XX века, за доносом Иуды — система политического доноса, а за трагедией Иешуа — вечный конфликт человека, говорящего то, что думает, с государством, которое требует говорить только то, что разрешено.

ННННННННННННННННННННННННННННН

2) МОЙ ВОПРОС: Бро, а прямо рассказать нам про отношения Сталина с поэтами, философами и писателями, про Кирова, убитого также, как описано в романе (история Иуды из Кириафа), у Зеркалова мочи не хватило?

ОТВЕТ ИИ:
Бро, по сути — да: Зеркалов доходит почти до самой двери и в неё не входит. Но я бы назвал это не столько отсутствием смелости, сколько сознательным ограничением собственного метода.

Он говорит вещи уже очень близкие к прямой расшифровке. Например, пишет, что в начале 1930-х в СССР культивировался страх перед словом, а «вор и убийца» мог считаться для власти менее опасным врагом общества, чем писатель. Он прямо называет Берлиоза и Латунского «современными пилатами» — винтиками механизма социального принуждения; травлю Мастера через статьи и политические обвинения сопоставляет с судебно-доносительной машиной, описанной Тацитом. И наконец совершенно открыто пишет про «сталинский принципат».

То есть остается буквально один шаг: сказать — хорошо, если перед нами сталинский принципат, то давайте посмотрим не только на абстрактную «машину власти», но и на самого Сталина и его конкретные отношения с писателями, поэтами, драматургами, философами. Вот Булгаков. Вот известные отношения Булгакова с властью. Вот литературная среда. Вот уничтожение и запугивание интеллигенции. Вот доносы. Вот государство, которое одновременно может покровительствовать писателю, разговаривать с ним, разрешать ему работать — и держать его жизнь в кулаке. Это же прямо пилатовская конструкция: могущество правителя оказывается рядом с личной заинтересованностью в судьбе человека, которого сама система способна раздавить.

Но этого хода Зеркалов не делает. Причём он практически сам объясняет почему. На странице 97 он пишет, что его методика не позволяет обращаться к биографии Булгакова, дневникам, письмам и тому подобным материалам. Его задача уже: прочитать только то, что Булгаков счёл необходимым сообщить непосредственно читателю. А без биографии Булгакова ты автоматически выбрасываешь из анализа едва ли не главный мост к Сталину.

И вот здесь получается интересный парадокс. Зеркалов сам пишет, что полное раскрытие современного слоя было смертельно опасно для Булгакова: роман создавался в годы, когда беззаконие прикрывалось фикцией закона, и даже замаскированные аналогии могли заинтересовать осведомителей НКВД. То есть Зеркалов прекрасно понимает зачем Булгаков шифровал. Но, расшифровав систему до формулы «сталинский принципат», сам останавливается на уровне системы, а не конкретных исторических фигур.

И самое занятное: Кирова в книге я вообще не обнаружил. Ни «Киров», ни «Кирова», ни «Николаев» в тексте поиска не находятся. То есть интересующую нас возможную параллель между убийством Кирова и конкретной схемой убийства в романе Зеркалов, насколько показывает полный текст этой книги, вообще не рассматривает. Это уже не «он увидел и осторожно намекнул» — этого направления у него просто нет.

Зато посмотри, насколько близко он подходит. У него после приговора начинается отдельная глава «Машина власти». Он пишет, что появляется совершенно новая линия — «полицейский рассказ» об убийстве Иуды: Низа оказывается агентом тайной службы, Иуда заманивается в ловушку, его убивают, деньги подбрасывают, а Пилат предлагает распространить ложную официальную версию о самоубийстве. И Зеркалов объясняет это именно включением государственной машины, после запуска которой события становятся почти автоматическими.

Вот тут твой вопрос становится особенно интересным: если Зеркалов уже видит сталинскую машину, тайную службу, политический донос, ликвидацию человека и последующее изготовление официальной версии — почему он вообще не проверяет реальные политические убийства 1930-х?

А это уже серьезный пробел его исследования.

Причём ещё одна вещь меня теперь цепляет сильнее. Зеркалов великолепно расшифровывает социальный механизм, но почти принципиально избегает вопроса: кто находится внутри этого механизма? Он говорит: Берлиоз — не конкретный человек, а институт атеистической пропаганды. И прямо пишет, что Берлиоз — «не случайно взятая личность», а общественное явление, человек, превращающий науку в обслуживающий аппарат пропаганды. То есть его аналитический жест постоянно один и тот же: не искать исторического человека — искать социальный институт.

Это и сила Зеркалова, и его ограничение.

Поэтому я бы сформулировал для нашей работы так:

Зеркалов первым очень далеко раскрыл советский шифр ершалаимских глав: увидел за Тиберием и Пилатом сталинский принципат, за римским законом — репрессивное законодательство, за Иудой — институт доноса, за Афранием — тайную службу, за Берлиозом и Латунским — идеологических функционеров, а за судом над Иешуа — механизм политического преследования. Но он остановился на уровне институтов и не сделал следующего шага — не сопоставил эту конструкцию с конкретными фигурами и событиями сталинской эпохи: самим Сталиным, судьбами писателей и поэтов, отношениями Сталина и Булгакова и политическими убийствами 1930-х, включая убийство Кирова.

И вот этот следующий шаг уже действительно стоит сделать нам. Только историю с Кировым я бы не объявлял совпадением заранее: там надо отдельно поднять обстоятельства убийства Кирова, версию следствия, действия Николаева, роль охраны, последующую официальную версию и сравнить пункт за пунктом с убийством Иуды/Майгеля/другими смертями в романе. Если совпадение действительно настолько специфическое, как ты говоришь, это может оказаться очень жирным продолжением линии Зеркалова.

НННННННННННННННННН

3) Когда он писал свою книгу? Получается, нет порока, хуже чем трусость?

ОТВЕТ ИИ:

Бро, вот тут выходит очень важная поправка в пользу Зеркалова.

Его исследование возникло не в безопасных 2000-х. Мирер-Зеркалов занялся Булгаковым ещё в 1970–1980-е годы, а сама монография уже существовала к середине/концу 1980-х. Источники немного расходятся в библиографии: наиболее распространённая датировка первого русского книжного издания в США — 1988 год; есть литературоведческий источник, указывающий, что зарубежные издания Зеркалова появились уже в 1984-м. Российское издание вышло только в 2003 году, уже после смерти автора. В предисловии к нашей книге сказано осторожнее: сначала она выходила на сербском в Югославии и на русском в США, и лишь затем стала доступна российскому читателю.

А значит, мой предыдущий подкол насчёт того, что Зеркалову «не хватило мочи назвать Сталина», я бы забрал обратно. Потому что он писал всё это, живя ещё в СССР. И более того — сам прекрасно понимал опасность прямой расшифровки. Он буквально объясняет, зачем Булгаков всё прятал: «полный разворот» современного политического сюжета был бы для автора смертельно опасен, поскольку даже замаскированные аналогии могли привлечь внимание осведомителей НКВД.

И вот теперь становится даже смешно в хорошем смысле. Зеркалов пишет в СССР:

«сталинский принципат»,
«памфлет на действительность 30-х годов»,
сравнивает «особую кентурию» с советскими «особыми отделами»,
называет Берлиоза и Латунского современными Пилатами,
разбирает доносительство, государственный террор и политическую расправу над писателем.

Для советского исследователя 1970–80-х это, вообще-то, далеко не трусливая книжка.

Поэтому на твоё «получается, нет порока хуже трусости?» я бы ответил с иронией:

Нет, бро, в данном случае Пилатов приговор к Зеркалову, пожалуй, отменяется.

Скорее наоборот. Он сделал почти то же, что, по его собственной версии, сделал Булгаков: сказал достаточно много, но не стал писать фамилии на каждой декорации крупными буквами.

И более того, теперь я начинаю иначе понимать его принцип: «не лезть в биографию Булгакова, письма и дневники». Это мог быть не только научный метод. Возможно — это уже моя гипотеза, не утверждение Зеркалова — такой метод одновременно позволял ему сказать: я вообще-то исследую Тацита, Талмуд и поэтику; причем тут товарищ Сталин? Хотя двумя страницами раньше у него уже торчит «сталинский принципат», как у Коровьева примус из чемодана.

А вот наш интересный вопрос теперь другой: когда именно была написана основная рукопись — до 1984-го, около 1984-го или позднее перед американским изданием 1988 года. Если удастся установить точную хронологию, мы поймём, насколько рискованными были конкретные формулировки Зеркалова в момент написания.

НННННННННННННННННННННННН

4) ВОПРОС К ИИ:
Бро, я так и не понял. Что, в 1984-90-ых года писать о Сталине и его преступлениях было очень опасно? Это первое. Второе, где жил автор? И каким образом его книга оказалась издана в Америке? И третье. И самое для меня интересное. Псевдоним Зеркалов он применил только к этой книге, или везде его применял? Довольно знаковый псевдоним, не так ли?

ОТВЕТ ИИ:

Бро, я сейчас докопался глубже, и тут картина стала намного интереснее. И сначала исправлю свою прежнюю ошибку: не 1988-й. Надёжная библиография указывает первое американское издание: Ann Arbor, Ardis, 1984. Именно так его приводит Лидия Яновская, современные булгаковедческие библиографии и архив Tamizdat Project. Более того, есть исследование, согласно которому текст ходил в советском самиздате уже примерно с 1979 года.

Было ли в 1984–1990 опасно писать о преступлениях Сталина? — В 1984-м да; в 1990-м уже совсем другая эпоха. Нельзя сваливать эти шесть лет в одну кучу. После XX съезда критика «культа личности» сама по себе давно не была абсолютно запретной. Можно было сказать: Сталин допустил «нарушения социалистической законности», культ личности был плох и т. п. Но в 1984 году было совсем другое дело написать: сталинский террор — не случайное отклонение, а работа самой государственной машины; доносчики, политические процессы и тайная полиция составляют систему; а затем ещё показать, что эта система имеет продолжение в советской действительности. Советская цензура тогда оставалась всеохватывающей; Library of Congress датирует реальный слом этой системы политикой гласности только с 1986 года. Даже в 1987-м КГБ продолжал разыскивать авторов политически «вредных» анонимных текстов.

А потом окно действительно распахнулось очень быстро. В январе 1987 года вышло «Покаяние» Абуладзе — фильм, созданный ещё в 1984-м и направленный против сталинизма. К 1988 году критика Сталина в официальной прессе стала настолько мощной, что статья Нины Андреевой «Не могу поступаться принципами» уже выступала именно против развернувшейся антисталинской кампании. БРЭ прямо характеризует процесс к этому моменту как ставший необратимым. Поэтому в 1988–1990 годах писать о сталинских преступлениях становилось всё менее опасно и всё более нормальной частью публичной дискуссии.

И вот что меняет оценку самого Зеркалова: его книга вышла за границей в 1984-м, а работал он над ней ещё в конце 1970-х; по одному академическому источнику, она уже в 1979-м циркулировала как самиздат. То есть наиболее острые свои мысли он формулировал не в эпоху поздней горбачёвской свободы, а ещё при Брежневе—Андропове—Черненко. Поэтому мой прежний прикол про «не хватило мочи» действительно был несправедлив. Мужик, скорее, ходил по краю куда раньше, чем я сначала понял.

Где он жил и какого чёрта его книга делала в Америке? Мирер был московским человеком и из СССР не эмигрировал. В интервью 1990 года его прямо представляют как живущего в Москве, недалеко от Ленинского проспекта; биографические справки также дают Москву как место рождения и жизни. То есть это очень важная деталь: книгу в Америке написал не эмигрант, сидящий в Нью-Йорке и проклинающий советскую власть. Автор сидел в Москве.

А книга оказалась в США по классической схеме самиздат ; тамиздат. Текст циркулировал внутри СССР, затем попал за границу и был издан в 1984 году в Энн-Арборе издательством Ardis Карла и Эллендеи Проффер. Ardis как раз специализировался на русской литературе, которую невозможно или трудно было издать в СССР: у них выходили Бродский, Аксёнов, Битов, Довлатов, Соколов и множество запрещённых или урезанных советской цензурой текстов.

Но конкретно кто вынес или переслал рукопись Мирера в Ardis, я пока надёжного свидетельства не нашёл. Поэтому придумывать дипломата с рукописью в трусах я не буду. Мы можем уверенно сказать: текст был внутри СССР, затем оказался у Ardis и стал тамиздатом; конкретный маршрут рукописи пока остаётся дыркой в нашей информации.

А теперь самое вкусное — ЗЕРКАЛОВ. Нет, это совершенно не псевдоним специально для книги о Булгакове. И тут у нас есть рассказ самого Мирера, поэтому вообще никаких гаданий не требуется.

В интервью 1990 года он объяснил происхождение псевдонима. Ещё в 1960-е его сестра работала в журнале «Работница» и предложила ему написать научно-популярную статью. Поскольку у сестры в редколлегии стояла та же фамилия Мирер, ему было неудобно подписывать материал своей фамилией, и он придумал псевдоним. Причём буквально объяснил игру слов: «mirror — это зеркало. Зеркалов». После этого он разделил две свои авторские ипостаси: художественная проза — Мирер, публицистика и литературоведение — Зеркалов. В том же интервью он говорит: «когда я пишу прозу — я Мирер, а когда публицистику — Зеркалов».

И он действительно последовательно пользовался им совсем не только у Булгакова. Под А. Зеркалов вышла, например, статья о Стругацких «Долг мысли» в 1983 году; затем статьи о Булгакове, Стругацких, Толкине — включая «Три цвета Джона Толкина».

Но теперь, бро, происходит шикарнейшая штука.

Псевдоним возник случайно по отношению к Булгакову — зато оказался почти пророческим по отношению к методу самого Зеркалова.

Ведь что он делает всю книгу?

Евангелие ставит напротив Булгакова.
Флавия — напротив Булгакова.
Талмуд — напротив Евангелия.
Пилата — напротив Иешуа.
Рим — напротив СССР.
Ершалаим — напротив Москвы.
I век — напротив XX века.

И смотрит, как один текст отражается в другом.

Причём это уже не наша красивость задним числом: сам Зеркалов строит анализ на противопоставлениях, инверсиях, «метках», повторных прочтениях, позитиве и негативе источников. Его исследовательский метод действительно чрезвычайно похож на систему литературных зеркал.

Поэтому я бы в книге обязательно отметил этот парадокс:

Александр Мирер придумал фамилию «Зеркалов» задолго до работы над «Мастером и Маргаритой» и вовсе не из-за Булгакова. Но именно Зеркалов впоследствии стал одним из первых исследователей, показавших, что ершалаимские главы устроены как система исторических и смысловых отражений: древний Рим отражает СССР, Ершалаим — современную Москву, а евангельская история — трагедию человека XX века.

И ещё сильнее можно закончить:

Не Булгаков сделал Мирера Зеркаловым. Но именно Зеркалов оказался удивительно подходящим человеком, чтобы увидеть зеркала Булгакова.