Сент-Бев и его двойник Жозеф Делорм

Ш.О. Сент-Бев. Мифопоэтика «жизнеописаний» Жозефа Делорма.

В 1829 г. из печати выходит книга Шарля Огюстена Сент-Бева (1804–1969) «Жизнь, стихотворения и мысли Жозефа Делорма» («Vie, po;sies et pens;es de Joseph Delorme»), представляющая собой поэтическую мистификацию с элементами автобиографизма. Молодой автор, в будущем прославившийся литературными портретами о поэтах-романтиках, в момент публикации жизнеописания Жозефа Делорма был уже известен своими первыми критическими статьями, опубликованными в октябре 1824 г. в журнале «Глоб» («Globe») и двухтомным исследованием «Исторический и критический обзор французской поэзии и театра XVI в. («Tableau de la po;sie et du th;atre fran;ais au XVIe si;cle», 1828), в котором объявил поэтов Плеяды провозвестниками романтизма. Стихотворения «бедного скептика Делорма», которым, как известно, А. С. Пушкин дает одобрительный отзыв, имеют значительный резонанс в европейской поэзии вопреки утверждениям историков литературы ХХ в. о незначительности поэтического наследия романтического критика. В статье «Назначение жанра стихотворения в прозе» Т.М.Максимова упоминает о письме Ш. Бодлера Сент-Беву от 15 января 1866 г., в котором поэт утверждает, что «Парижский сплин» представляет «нового Жозефа Делорма», «касающегося своей рапсодической мыслью каждой случайности» и «извлекающего из каждого объекта неприятную мораль» [427, с. 179]. Предваренные предисловием, датированным февралем 1829 г., стихотворения Жозефа завершаются размышлениями и критическими замечаниями о современном состоянии поэзии, которые представляют для исследователей литературы данного периода двойную ценность. Во-первых, они являются свидетельством современника о конкретном литературном периоде со свойственной только ему мифопоэтической ментальностью. Во-вторых, размышления Жозефа становятся элегическим провозвестником и отпечатком литературного эссе, в них проявляются некоторые характерные черты писательской манеры Ш. О. Сент-Бева как литературного критика и в будущем выдающегося мастера словесного портрета («Critiques et portraits litteraires», 1832 – 1836; «Portraits litt;raires», 1862 – 1864; «Portraits contemporains», 1869–1871; «Causeries du lundi», 1849 – 1861; «Nouveaux Lundis», 1861 – 1866). 

Отмеченные меланхолией и фатализмом, стихотворения Делорма-Сент-Бева, написаны под влиянием элегий Ш. Ю. Мильвуа («;l;gies», 1812), в частности, стихотворений «Падение листьев» («La Chute des feuilles») и «Умирающий поэт» («Le Po;te mourant»).
 
Мистифицированный «друг» и «издатель» умершего молодого человека излагает в книге содержание якобы переданного ему за несколько часов до кончины дневника, на страницах которого, «полных меланхолии», запечатлены стихи и мысли, а также «все главные события и обстоятельства» жизни Жозефа, его «ежедневные излияния», открывающие «нежную и чувствительную душу», «стоны отчаяния и боли, воплощенные в настоящую поэзию». Это меланхолическое «жизнеописание» пополнило ряд французской лирической прозы о страдающих «неизлечимым недугом» честолюбия и любви к славе «сыновьях века», которые повзрослели «в обстановке неправдоподобных побед Империи» и великолепия наполеоновских военных парадов, осознав трагическую безысходность своего бытия «без прошлого, настоящего и будущего» [283, с. 6–18].
 
Жозеф Делорм относит себя к поколению поэтов, мечтающих о славе, имеющих склонность к задумчивости, медитации и философской рефлексии, анализу собственной жизнь как чужой, а чужой как собственной. Безвестный, живущий в бедности и постоянной нужде, безнадежно мечтающий о счастье и литературном признании, Делорм пополняет плеяду «несчастных поэтов», о которых так много и часто пишут французские романтики. Сборник включает несколько сонетов, излюбленного жанра поэтов Плеяды. Сонеты Сент-Бева повторяли ламартиновскую мифологему утомленной души, содержали мысли о «будущем без просвета» и прошлом без опоры. От Ламартина Сент-Бева отделяли мысли о бедности, безрадостном детстве, протекающем в суровой нужде, «без тепла и света», о жизни, ставшей «ярмом унылого труда», другие социальные мотивы, которые у автора поэтических медитаций были лишены социальной конкретики.

Мифологема «увядания» развивается в сонетах Сент-Бева, в размышлениях о душе, ее несчастье и бесславии, в контрастах бедности и богатства, противопоставлении материального и духовного аспектов бытия. Душа поэта жаждет не золота, не роскоши бархата и шелка, не праздного богатства, а уединения среди любимых книг в «тихом, безлюдном и укромном» месте», где Поэт (его «Я») «мог бы жить: читать, мечтать в часы досуга, а в горе — чувствовать рукою руку друга, плечо, к которому щекой бы я приник». Сонеты о «бедной, бесславной душе», ищущей уединения, с одной стороны повторяют символические мотивы и образы ранней французской романтической прозы сенанкуровского типа, с другой – предваряют описание типа поэтов, ищущих дружественной поддержки и опоры в жизни.

В стихотворении «Мечтания» Ж. Делорм воссоздает мифопоэтику романтического «ночного жанра». Но в выборе художественных средств, в частности, символов ночи и луны Сент-Бев очень близок к классической манере, в которой типичная аллегория и параллелизмы заменяют живописание и чувствительность, свойственные романтическому стилю: «Ночь; в переливчатом наряде / Луна взошла на темный трон; / Душа молчит в немой отраде, / Как в зеркале озерной глади, / В ней ход созвездий отражен» [283, с. 48–49].

Мифологема озера в этом стихотворении существенно отличается от ламартиновской, прежде всего, эмоциональной тональностью. Сент-Бев в меньшей степени лирик природы, чем Ламартин. Восторженно-приподнятое состояние, которое посещает героя даже в самые критические минуты (например, в стихотворении «Самоубийство»), – одно из любимых состояний Жозефа – возникает от созерцания не величия природы, а величия души, в то время как в стихах метра французской романтической элегии часто присутствовал, а иногда доминировал мифопоэтический мотив мелкого и ничтожного «атома». Сент-Бев использовал ставшие к концу 1820-х гг. традиционными романтические пейзажные клише: мифопоэтические метафоры «озера души бездонной»; мыслей, уподобленных «волне в плесканье сонном», образы глубины и дали берегов, сонной волны и дуновения ветра, дыхания бурь и т.д. Мифологема души выстроена по принципу метафорического переноса и с помощью проведения естественно-духовно-душевной параллелей, в которых ландшафты души сравниваются с ландшафтами природы: «Тут, как от ветра дуновенья, / Как море от дыханья бурь, / Поверхность вздыбилась в смятенье, / Луна покрылась мрачной тенью, / Затмилась звездная лазурь. / Не прячь свой светлый лик, Фебея! / Я понял все! Прости! — И вот / Души волненье все слабее, / Она стихает, голубея, / И вновь вбирает небосвод» [283, с. 49]. Образы озера и небосвода доминируют в ландшафтных стихах Жозефа. Озерная и небесная метафорика многократно возникает в «мыслях» о поэзии, в размышлениях о сходстве и различии способов изображения водной и небесной стихий в творчестве А. де Ламартина и А. Шенье.

Один из первых Сент-Бев касается темы смерти непризнанного поэта, давая ей необычную трактовку («Самоубийство»). Он углубляется в историю философии, устанавливает связь между решением некоего современного поэта по имени Шарль покончить с бесславной жизнью и самоубийством ученика Платона, принявшего философское решение «заглянуть в вечность». Поэт испытывает глубокую романтическую неудовлетворенность и движим не «возвышенным стремленьем, / а лишь унынием, тоской и утомленьем от жалкой суетни, / Не веря в мир иной, не ожидая чуда» [283, с. 509]. Такая психологическая характеристика как неудовлетворенность, столь типичная для предромантической европейской литературы и французской романтической прозы, легла в основу многочисленных литературных моделей и мифологем. Один из самых распространенных мифопоэтических и психологических типов, берущий начало в «Рене», отличается доминирующими в сознании унынием и тоской, «тайной горечью сердца», «разъедающими душу» (Оберман, «Я» в некоторых «медитациях» Ламартина). Другая распространенная психологическая модель объединяет различные байронические типы «неудовлетворенных». Чайльд Гарольд, Адольф представляли разуверившихся, апатичных и разочарованных, скучающих и безразличных. Корсар, Жан Сбогар, Дубровский – литературный тип, восходящий к «Разбойникам» Шиллера, демонстрировали недовольство жизнью, ненависть и мстительность. Прометеевский тип отличался героической самоотверженностью и бесстрашием, жаждой служения людям. Третья группа объединила психологические типы разочарованных, помышляющих о смерти и кончающих самоубийством. Четвертый тип характеризуется неудовлетворенностью, которая порождает высокие порывы, побуждает к творческим и гражданским свершениям (поэт в стихотворениях В. Гюго, отчасти Стелло А.де Виньи). Но все эти мифопоэтические типы сходны в одном – в противопоставлении себя миру, обществу, отрицании социума, в том виде, в котором он существует.
 
Сент-Бев обыгрывает байроническую символику «чужого на празднике жизни», утраты вкуса к бытию и веры в будущее. Осознание химеричности реальности будит в поэте, замыслившего самоубийство, демонического спутника («…некий глаз полночной тьмы бездонной / Следит за ним везде. / Других хранит от бурь заботливое око, / Его — недобрый взгляд преследует жестоко / В покое и в беде…»; «Не мог он отгадать загадки изначальной, / Но с некоторых пор в его душе печальной / Всё чей-то стон звучал, / Всё голос явственный, упорный, исступленный, / Изобличал его в вине неискупленной / И к смерти приучал» [283, с. 51]). Поэт, изображенный в сонетах и элегиях Сент-Бева, – не прометеевского типа. Но Сент-Бев не копирует слепо байронический тип неудовлетворенного жизнью и бесславием молодого человека. Шарлю не свойственны ненависть и оппозиционность, враждебность и озлобленность на весь мир и бога, жажда недозволенного, месть и преступные наклонности, которые испытывают байроновские бунтари – Каин, Корсар, Лара и др. Автор наделяет своего разочарованного героя «добродетельной чувствительностью», бесконечной любовью к людям, состраданием и милосердием.
 
С архетипом демона, греха, смерти, связаны мотивы подъема на гору и падения с горы, однако, по принципу, характерному для мифопоэтики земли.
Сент-Бев использует мифологему горы и символику подъема на вершину в рамках темы смерти поэта. Такое поэтическое решение напоминает постановку проблемы в поэме А. де Виньи «Моисей». Как и Моисей, Шарль душевно измучен, он ищет смерти, приблизившись к неизвестной вершине, но находит в себе силы рассмотреть землю с высоты горы и в «предсмертный час» по-новому увидеть места своего «мучения». Утомленный скитаниями Моисей, выполнив свою миссию, поднимается на вершину святой горы Нево, чтобы просить Бога отпустить его и позволить забыться вечным сном. Тучи, сгустившиеся над Моисеем, были символическим ответом Всевышнего. В стихотворении Сент-Бева разработана прямо противоположная символическая ситуация: «высокий небосвод раскрылся над поэтом, / Вся местность ожила, как будто теплым светом /Любви озарена, / Смягчился ветер злой, став легким и приятным, / А под утесом, там, внизу, в луче закатном / Заискрилась волна»…/ Как будто добрый дух, неведомый доныне, / С улыбкой пролетел над водною пустыней…» [283, с. 52]. Эта картина, выполненная в гетеанском стиле, символична и знакова: разверзшийся небосвод – счастливое предзнаменование для поэта. Сент-Бев рисует картину преображения и предсмертного озарения любовью, наделяет своего поэтического двойника красотой, добротой и мудростью, вкладывает в его уста благословение людям и добрые пожелания («Да хранит Вас небо! Радуйтесь, любите, смейтесь чаще / И черных мыслей груз пусть жутью леденящей / Вам сердце не томит!» [283, с. 53]). Автор жизнеописания Ж. Делорма раньше, чем Виньи («Стелло», «Чатертон»), создал апологию поэта-самоубийцы, обосновывая безысходность бедственной жизнью и нуждой, желание умереть – жаждой покоя для утомленной души. Подобно Моисею, «он на людей смотрел, склонясь над высотою, / С безмерной нежностью и мудрой добротою, / Как перед смертью мать / На маленьких детей: они шалят, играя, / А ей, на детское неведенье взирая, / Чуть легче умирать» [283, с. 53]. Но смерть поэта осталась безвестной и не имела ореола величия Моисея.

Из бесконечного ряда унаследованных генетической памятью архетипических образов и эпизодов приносящей «радость страдания» мечты о вечной жизни рождаются сновидения, истоки которых в старых преданиях и книжности. В стихотворении «Сновидение» поэт переживает личностные метаморфозы и исторические перевоплощения, примеряет к себе роли книжных персонажей, напоминающих героев В. Скотта и А. де Виньи, мужественно переносит разочарования и утраты, разгром и поражения, «боль и горечь тусклых лет». Жозеф Делорм представляет сон в образах безмятежного младенчества, «луча зари на глади снежной», «ангела, сулящего «праздник в жизни предстоящей, покой, любовь, венец блестящий», «феи светлых сновидений» («/Тебя на тучке унесла / В край эфемерных наслаждений, / Где чудесам ее владений, / Дворцам и гротам нет числа?» [283, с. 57]).

В стихотворении «Последнее желание» Сент-Бев дает новую жизнь сенанкуровской модели «болезни века». Его персонаж – преждевременно состарившийся молодой человек,  не умеет быть счастливым и молодым, реальная жизнь не избавляет его от «детских сновидений»,  несостоявшаяся любовь омрачает его существование. Его признание в любви напоминает своей безнадежностью письмо-признание пушкинской Татьяны: «Твоя улыбка мне то в облаке блистала, / То над морской волной. / Твое дыхание впивал я с ароматом / Ночных цветов; в саду, дремотою объятом, / Твой голос был со мной. / Как ангел, как звезда, которой путь мой ведом, / Всю жизнь меня вела ты за собою следом, / Блистая впереди: / Склонясь ко мне, когда я поникал уныло, / С надеждой глядя вдаль, ты словно говорила: / «Быть может, завтра... Жди! / Нет, «завтра» не пришло!» [283, с. 58]. Силой своей привязанности к «объекту воздыхания» напоминает признание Люцифера из «Элоа» А. де Виньи.

В поэзии Сент-Бева звучат характерные для элегического жанра поры сентиментализма и раннего романтизма «кладбищенские» мотивы, но теологические мотивы и философия смерти, слез, одиночества, тьмы отсутствуют. Для «кладбищенской поэзии» Сент-Бева, поэта земли, характерна максимальная приземленность и ирония в восприятии идеи безысходности жизни. Говоря о смерти, он описывает место захоронения, кладбищенскую ограду, сожалеет о не посаженных на могиле цветах («Когда иссякнет жизнь и подойду к концу я, / Мне не от кого ждать ни слез, ни поцелуя, / И мой удел таков, / Что надо мной, в моей кладбищенской ограде, / Никто ни желтых роз на память не посадит, / Ни желтых ноготков» [283, с. 49]). Демократически настроенный поэтический двойник Сент-Бева, в отличие от Ламартина, не затрагивает ни религиозных, ни трансцендентальных тем и мотивов. Он выходит на улицу, наблюдает жизнь простых людей, стремится отвлечься от горьких размышлений, смешавшись с «веселой оравой» мастеровых, наблюдая за солдатом, который, «шатаясь, шел и распевал гнусаво и задирал других...», всматриваясь в гуляющую толпу. Вслушиваясь в ее шум, он различает «гул грубых голосов, угрозы, восклицанья, визг, хохот, чмоканье, хмельное бормотанье, …хриплый пьяный смех». Даже в «кладбищенской» теме Сент-Бев сохраняет свою способность критика и наблюдателя жизни, психолога и мастера описаний.

В стихотворении «Прощание с поэзией» и «Возвращение к поэзии» автор проводит символические параллели, сравнивая поэтическое творчество с челноком в море. В первом стихотворении воссоздана динамичная картина «бешеной стихии» воды, крушения, сопровождаемая «глухими ударами волн», рассказом о воображаемой гибели в «темной глубине». Символическая метафорика земли передает идею спасения: «Земля! Земля! То был не сон! / Я целовал песок откоса,/ Я обнимал гранит утеса, / Кричал, ликуя: «Я спасен!» [283, с. 62].  Поэзия печали отождествляется со стихией земли, «гранитным склоном», тернистыми тропами, «каменистым берегом», вечным гневным рокотом, криками птиц и шелестом крыл.
 
Поэзия радости передается через символы «неба после бури», «просвета между туч», теплого луча, выглянувшего из лазури. В стихотворении «Возвращение к поэзии» повторяется мотив чужого. Поэт Ж. Делорм говорит о себе как о «чужом средь сытой толпы» на пиру жизни, одержимом мечтой «смешном чудаке в мненье света». Он – «Валтасар, погрязший в сраме», и Гамлет, ради знания идущий за «мрачной тенью / До кладбища средь темных скал, / Где, холодея, все сплетенье / Интриг, убийств, кровосмешенья, / Лжи и предательства узнал» [283, с. 73].

В стихотворении «Сельское счастье» возрождены мотивы английской поэзии, способы живописания, образ путника, одинокое «Я» («…брожу я по полям, полуднем разогретым, / По золотым лесам, / По скошенным лугам, по долам и оврагам / И листья желтые поют под мерным шагом / В лад птичьим голосам…») Воображение поэта обращено к книжным образам и ситуациям. Воссозданная историческая картина спасения «рыдающей пленницы, заточенной в замке», мозаична, но внимание к деталям делает мифопоэтическую картину живой, зримой и яркой: «лязг сражений ржавый», «колесницы славы грохочущий полет»; картину семейного счастья, «глубокий грот в скале, обросший мхом зеленым/ Там вечно бьет родник с журчаньем монотонным / Над темной глубиной» [283, с. 76-79].
 
В сонетах, в стихотворении «Беседа на балу» Жозеф Делорм, за которым стоит Сент-Бев, открывает свое нежное сердце и признается в искренних чувствах. Поэт не ставит целью прославление женской красоты, утверждение бессмертной любви и бесконечной поэзии, подобно Ламартину в стихотворениях к Эльвире. Но подобно Ронсару, он прославляет красоту той единственной, в которую влюблен и которая тронула его сердце, разожгла пожар чувств. Ради нее поэт готов пожертвовать и своим благополучием, и внутренним покоем, и поэзией. В сонетах Сент-Бева обнажена жертвенная природа влюбленного «Я», продемонстрировано чистое сознание, замутненное только ребячливой страстью, которой неведомы нескромные мысли о плотской близости, а «мировоззренческая мудрость» подчинена «чистым желаниям» и высшему наслаждению в слиянии с платоническим Эросом, в стремлении к духовному родству, взаимопониманию и интеллектуальному общению в уединении с любимой:

Позвольте вас любить! Нет, это не возврат,
Не вспышка бурная мальчишеского пыла;
Не грешное меня желанье охватило
Вам говорить о том, как чувства ум пьянят [283, с. 80].

Мотивы любви в лирике Сент-Бева часто вплетаются в мифологему детства и юности, столь популярную в творчестве его друга – В. Гюго. Но психологема детства у Сент-Бева подчас приобретает конкретные реалистические черты. Поэт и литературный портретист и в лирике проявляет себя как мастер словесного портрета: «Вон за руку ведут кудрявого ребенка; /Он счастлив; золотом сияет головенка. / И как гордится та, что привела его! / А ваш младенец спит. Ему, наверно, снится / Приятный сон. Слегка дрожат его ресницы./ Как безмятежен он средь шумной суеты! / Напоминают мать спокойные черты!» [283, с. 82]. Автор чрезвычайно точен в описаниях повседневных событий и в портретных характеристиках, замечает и копирует внешние детали, сообщает незначительные подробности, которые обычно ускользают от поэтов, занятых своим внутренним миром, как Ламартин, или глобальной идеей, как Виньи. Изображение реалий повседневной жизни у Сент-Бева часто сопровождается коротким, но очень точным психологическим комментарием. Так поэт насмешливо порицает свою возлюбленную: «Вы снова смотрите холодными глазами./ Ужель я в чем-нибудь погрешность допустил, / Не вовремя вздохнул иль явно загрустил? / Нечаянно задел ботинком вашу ногу? / Иль по оплошности вам руку сжал немного? / Иль что-нибудь еще дурное сотворил? / А все же с вами я весь вечер говорил!» [283, с. 84]. В этой повседневной иронической зарисовке очевидны черты реализма, характерные для русской поэзии пушкинской поры. Когда автор жизнеописания Жозефа Делорма открыто ироничен, психологизм теряет символические черты. В таких ситуациях Сент-Бев облекает в символическую форму заурядные повседневные банальности, изображения которых избегают представители «высокой» романтической поэзии – Ламартин, Виньи, Гюго.

Сент-Бев не обходит вниманием и осеннюю элегическую тематику, сохраняя за собой право ее обновить, вносит свою лепту в романтическую мифологему «печальной поры», в центре которой стоит образ поэта Делорма, наделенного автобиографическими чертами. Его осеннее стихотворение получает название «Осенние мысли» и представляет размышления, связанные с конкретным местом в Париже – Люксембургским садом. В описании осеннего пейзажа поэт все так же наблюдателен, но его наблюдательность не делилевского типа, а исследовательского. Поэт пропускает детали, на которые обращает внимание профессиональный садовник, но замечает особенности, на которые обычно никто не обращает внимание. Он видит животворность природы и стремление каждой веточки к возрождению, описывает не пору увяданья, а «дивный миг», напоминающий весну, момент в вечно повторяющемся круговороте жизни:
 
Как будто бы оно не знает увяданья,
И, распрямивши грудь, ты вновь глядишь вперед,
Не думая о том, что скоро жизнь уйдет,
Что ты, как все, живешь, на гибель обреченный.
Лови же дивный миг, ничем не омраченный!
Ведь для полей зима – всего лишь краткий сон,
И солнце утром вновь взойдет на небосклон,
А есть ли там весна, где мрак царит могильный,
Взойдет ли там заря, – ответить мы бессильны [283, с. 162].

Жозеф Делорм отдает дань почитания Вордсворту, поет гимн  прославленным авторам сонета, прослеживает историю сонета от Шекспира, Петрарки, Данте и Тассо до Камоэнса, Спенсера, Мильтона, дю Белле и «бессмертного» Ронсара.
В библиофильском, очевидно автобиографическом стихотворении «Мои книги» «литературный двойник» Сент-Бева Ж. Делорм раскрывает еще одну страницу жизни, рассказывая о творческом процессе и личных читательских пристрастиях, знакомствах и библиофильских интересах.

Поэт признается: «Люблю писать я и люблю читать!» и иронично и просто описывает творческий процесс, который выдает в нем утомленного труженика и рифмоплета: («Когда уже исписана тетрадь / И вижу я, измученный, усталый, / Что кончен опус, и притом немалый, / Эклога в сотню или больше строк, / Наутро, встав, я злюсь, ворчу, зеваю, / Решаю, что устал и изнемог…»). Чтение для поэта является наслаждением, но его предпочтения – «не великих авторов работы», не Байрона, Мильтона, Скотта, а безымянный том, «куда никто / И не заглянет дальше переплета». Здесь заметен насмешливый тон Шарля Нодье, его персонажей, но не библиофилов и библиоманов, чьи истории драматичны и даже трагичны, а рассказчика, комментатора, издателя или переводчика. Поэт рассказывает о своих книжных наклонностях, об одолевающих его библиофильских страстях, подробно описывает свои посещения букинистов и трепетные встречи с редкой книгой, с излюбленным поэтом Ронсаром, «добряком Нодье», гурманом-библиофилом, предлагающим «старинный том (как будто бы – Лукан) с пометками Гюйе. Ну, просто чудо!»

В завершение этих реалистических перечислений иронический вывод в духе самоиронии: «Мозгам поэта, / Уставшим от стихов, нужна диета / Проходит увлеченье, как угар. / Приелся нам и запах книжной пыли. / Амброзии мы досыта вкусили, / Теперь нас манит сладостный нектар» [283, с. 113]. Дальнейшие книжные интересы довольно беспорядочны: вялое чтение и смакование Попа или Аддисона, полусонные размышления и дремота «под сенью клена», затем чтение памфлета Вольтера, затем следует перечисление мифологических имен – Климены (из Гесиода? Овидия? Лукиана? Павсания?), Исмены, македонского царя Аминты, затем чтение английских писателей – «Обители» (Вальтера Скотта?), Голдсмита и Грея. Среди современников назван Ламартин.

В стихотворении «Моя Муза» поэт-эстет, нанизывая образы, описывает ярких Муз – одалиску, «что в танце медленном плывет полунагая, / Чьи косы черные и бархат темных глаз / Восточной прелестью давно пленяют нас», «пери нежную», «фея легкая из сказки», «дева томная, в обители старинной», вдова в траурном бархате, «чья скорбь возвышенна и боль еще жива». Муза «поэта земли» – скромная, девушка благородного происхождения, но живет в одинокой лесной хижине с больным отцом, днем занимается повседневными делами, но ночью является поэту в его мечтаньях вдали от беспечности и веселья, чтобы поведать о красоте природы, о светилах и «о самом главном чуде, / О том, что есть миры, где знают счастье люди» [283, с. 119 – 121]. Для «поэта земли» тайна человеческого счастья важнее тайн мироздания.