Пятая симфония Бетховена

               

Это была третья сигарета подряд натощак. Он знал, курить так часто и на голодный желудок пользы мало. Больше вреда. Знал и остановиться не мог. Не мог справиться с охватившим беспокойством. Оно началось с первыми раскатами грома. Они напомнили ему тот запомнившийся навсегда обстрел их позиций. Вражеская артиллерия била не жалея снарядов. Свист и грохот вокруг, пляска на острие осколка, как гадание на кофейной гуще, только в тот раз это было гадание на пролитой крови. Его рота медленно таяла. Снаряды ложились кучно. Прямо в траншею. После каждого попадания однополчан становилось меньше. На душе висела неотвратимая тяжесть бессмысленности собственной жизни и горечь от потерь друзей. К залпам артиллерийских орудий присоединились запуски ракет. Сплошной грохот оглушил, перепонки, казалось, лопнули от тяжести взрывной волны. Обида, обида от того, что не можешь и носа показать из окопа и послать свой выстрел, пусть и в пустоту.

Разрывы по окопу приближались так, будто кто-то бессмертный находился рядом, рядом с ними, с остатками роты и корректировал вражеский огонь, не боясь ни снарядов, они осколков, ни самой смерти.

Тогда и пришло это глупое сравнение, дескать, разрывы снарядов и ракет похожий на раскаты грома, с тяжёлой лёгкостью перекатывающиеся по полям неба. Представилось это и сразу обрушилась стена страха, нависавшая с самого утра над головой, над шестым или шестнадцатым чувством глумясь, когда никто не помышлял, что через несколько мгновений начнётся самый настоящий ад войны. Ещё подумалось, удастся выжить, уцелеть каким-либо невозможным образом, то он сумеет побороть в себе страх смерти, видел ее вон сколько раз, только в глаза ей не смотрел, и безбоязненно будет наслаждаться симфонией грома, грозы, молниями. Сейчас же симфония другая звучала в дьявольском исполнении инфернально настроенными музыкантами. И из всех звуков, почему-то слышался ужасный барабанный бой.

Очнулся он в госпитале от глухо звенящей тишины в голове. Голова забинтована. Попробовал пошевелить руками и ногами. Вроде, двигаются. Тело будто свинцом налито. Носом через бинты дышалось со свистом. Слух то возвращался, то уходил. Глаза закрывать боялся. Тотчас перед взором вставали непрочные букеты разрывов и нос забивала вонь бризантных веществ. Во рту появлялась кислая вяжущая пустота, которую хотелось выплюнуть и сполоснуть зубы обычным спиртом, не надо медицинского, сойдет и домашний самогон. На худой-то конец, и пивом бы не помешало побаловать себя.

Жутко, ой, как жутко становилось, едва накрывала ночь землю, и темнота вползала в лазаретную палату. Сердце билось тихо, так тихо, что думал, оно остановилось от пережитого. Да, именно тогда, на какой-то по счёту день в госпитале, он проснулся от сильнейших небесных раскатов, будто всю свою мощь небесная артиллерия решила показать земным воинам, решила научить воевать, не мотая сопли на кулак. От сухого треска завибрировали оконные рамы и запели тонко стёкла. Сильнейший звук проник в палату и придавил своим весом всех в ней находившихся раненых. Он, помнится отчётливо, закричал, дескать, тревога, прячетесь, и, не помня себя, быстро скатился на пол и спрятался под койку.

Очнулся он в операционной, когда ему повторно зашили разошедшиеся при падении швы. Медсестра заметила и сказала что-то хирургу. Он стянул с лица маску и улыбнулся. «Ходить будете и не только под себя, бегать тоже будете, со временем, пока не окрепнет тело и мышцы, и на рояле играть тоже будете, если раньше играли». Он ответил, подавляя боль в челюстях: «Не буду играть на рояле и пианино. Играю на баяне». Хирург взмахнул руками, в одной скальпель, как дирижёрская палочка, очертил сверкающий полукруг. «Слышите, это звучит аллегро пятой симфонии Бетховена».

Это была уже шестая сигарета натощак. Гром разбрасывал триоли и трели, молния подхватывала и лилось протяжное звучание мелодии. «Аллегро пятой симфонии Бетховена, – подумал он и прикурил седьмую сигарету, – гром как всегда фальшивит».

                г. Каракуба, 26 июля 2026 г.