205. Так кто настоящий Иуда у Булгакова?

Как мы только что выяснили в предыдущих главах Булгаков сыграл с нами какую-то хитрую шутку. Потому что Иуда из Кириафа оказался совсем не тем Иудой, которого мы искали.
Именно поэтому мы с ИИ пытаемся разобраться кто же был настоящим Иудой в этой странной ситуации в древней Иудее.

1) ВОПРОС К ИИ: НАСКОЛЬКО АМОРАЛЕН ПОСТУПОК КАИФЫ (НЕ КАИАФЫ)

Бро, тогда давай абстрагируемся немного от Пилата. И поймем, в чем же все-таки аморальность поступка Иуды? Да, и Каифы со священниками вместе с ним? Если бы они ратовали за духовное преображение своего народа и обвиняли Иешуа в соблазнительных речах, - это был бы один вопрос. Тогда мы бы вернулись к евангельскому сюжету.
Но сделать это не получается. Потому что Иешуа ничего особо гениального на эту религиозную тему не говорил. Это все равно что схватить князя Мышкина или Льва Толстого и передать их в руки царя, обвиняя в том, что те ратовали за любовь, и за возвращение к старым истинам о главном, ненасилии и т.д. Для церковных институтов возмутительно, но для царя не так интересно. Даже несмотря на длинные и совершенно возмутительные статьи Льва Николаевича, изобличающие патриотизм, как мощнейший исторический инструмент зомбирования общества, необходимый для оправдания насилия и подготовки к военным действиям в тогдашней Европе. Что, конечно же, совершенное заблуждение. Максимум, Льва Николаевича отлучили бы от церкви.
Другое дело в истории Булгакова. Здесь происходит какое-то парадоксальное разрушение принципа: Богу-Богово, Кесарю-Кесарево. Каифа при помощи Иуды вероломно, незаконно и провокационно использует римскую власть чтобы устранить Иешуа с его мирной проповедью. Что ты думаешь об этой ситуации, насколько это морально? Или глава духовной власти Каифа поступил неправильно?

ОТВЕТ ИИ:

Бро, вот здесь, по-моему, и находится настоящая нравственная мерзость всей конструкции. Не в том, что Каифа «не понял великого религиозного учителя». Это было бы слишком мелко и слишком по-евангельски привычно. В булгаковской конструкции духовная власть совершает гораздо более тяжёлый переход: она берёт спор о вере, нравственности и устройстве человеческой жизни — и сознательно переводит его на язык государственной измены, чтобы воспользоваться мечом кесаря. Именно в этом смысле рушится «Богу — Богово, кесарю — кесарево». Зеркалов сам почти подходит к этой формуле: пока существуют два разных разбирательства — религиозное и политическое, разделение ещё сохраняется; катастрофа начинается, когда религиозному вопросу искусственно придают политический смысл и используют его для давления на римского судью.

Иешуа ведь действительно не представляет собой нормального государственного заговорщика. Он не создаёт партию, не собирает вооружённую толпу, не претендует на трон, у него практически нет последователей. Его идеи могут быть неудобными для любого института власти — «всякая власть есть насилие» звучит неприятно и для первосвященника, и для кесаря, — но первоначально это философско-нравственная проповедь. Поэтому нормальная реакция духовной власти могла быть какой угодно: спорить с ним, объявить еретиком, отлучить, запретить проповедовать, высмеять — даже изгнать из религиозного сообщества. Но Каифа делает другое: он превращает человека, опасного для религиозной монополии, в человека, опасного для государства. Зеркалов прямо разбирает речь Каифы как демагогическое оправдание расправы: «защита народа» становится прикрытием для нарушения закона, а утверждение, будто Иешуа способен «подвести народ под римские мечи», в самом тексте оказывается клеветническим — у Иешуа нет той политической массы, которую ему приписывает первосвященник.

И тогда роль Иуды становится ещё мерзее. Он не просто доносит то, что Иешуа действительно делал. Он производит необходимый государству компромат. У человека есть философская мысль; Иуда специально задаёт вопрос так, чтобы эту мысль можно было перевести в уголовно-политический регистр. То есть разговор превращается в ловушку, доверие — в следственный инструмент, а мысль — в вещественное доказательство нелояльности. В этом нравственная разница между свидетелем и провокатором колоссальна: свидетель сообщает о поступке, который произошёл независимо от него; провокатор создаёт ситуацию, без которой нужного «преступления» могло вообще не существовать. А если наша конструкция с двойной игрой Иуды верна, появляется ещё один слой: он продаёт одной власти инструменты другой.

Поэтому Каифа в этой сцене, на мой взгляд, предаёт прежде всего собственную духовную функцию. Он заявляет: «я защищаю веру и народ», но средство защиты выбирает прямо противоположное духовному — полицейскую провокацию, политическую клевету и чужую государственную казнь. Это почти идеальный парадокс: чтобы защитить Бога от мирного проповедника любви и ненасилия, глава духовной власти зовёт на помощь насилие кесаря. И именно поэтому его формула «защищаю народ» звучит так страшно: он защищает народ, фактически угрожая ему римскими мечами. Зеркалов очень точно замечает эту перевёрнутую шкалу ценностей: Вар-равван — убийца — оказывается для Каифы менее опасен, чем человек слова. Это мир, где страх перед мыслью выворачивает законность наизнанку.

И твоя аналогия с Толстым и Мышкиным здесь действительно полезна. Представь не просто: «церковь считает Толстого еретиком». Это исторически понятно. А представь другое: церковный начальник тайно подсылает к Толстому человека, который специально выводит его на разговор о государстве, затем вырывает фразу вроде «патриотизм поддерживает войны», превращает её в обвинение в подготовке государственного переворота и несёт царской охранке: вот враг престола — уберите его нашими руками. Вот тогда мы уже имеем не богословский конфликт, а предательство границы между совестью и государственным насилием.

Поэтому я бы центральную нравственную формулу этой главы сформулировал так:

Иуда предаёт доверие и службу; Каифа предаёт духовную власть. Но главное предательство совершается в тот момент, когда вопрос Бога передают на решение кесареву мечу.

И это, бро, уже очень современная мысль. Как только духовный институт вместо убеждения начинает использовать государственную машину для уничтожения неудобного слова, он сам переходит на территорию Иуды.

НННННННННННННННННННННННННННН

2) ВОПРОС К ИИ. ТАК КТО ЖЕ ТОГДА ИУДА?

Тогда фамилия Зеркалов получает новый смысл, не так ли? Иуда из Кириафа - Иуда, потому что предал своих и свое руководство. Гнев и реакция Пилата нам понятны. Будучи менялой, он за деньги перебежал на сторону храмовой власти и устроил провокацию против Пилата. Но тогда мы можем отзеркалить Иуду и с духовной ветви. Получается есть еще один Иуда. Который предал Бога и закон. Это Каифа. Правда, не уверен, так ли это? Возможно, что я немного увлекся этим расследованием. И на самом деле Каифа просто заботился о своем народе и хотел защитить его. Нет, о храмовом бизнесе он тоже очень заботился, это понятно. Ведь кто тогда будет поддерживать нуждающихся вдов и нищих? Так что здесь вопросов нет. А может быть вообще Киафа делал все правильно?

ОТВЕТ ИИ:

Бро, вот здесь я бы не спешил превращать Каифу в карикатурного злодея. Потому что твоя зеркальная конструкция сильнее именно тогда, когда Каифа не вор, не идиот и даже не обязательно лицемер. Допустим самое неудобное для нашей версии: он искренне считает, что спасает народ и веру. У Иоанна Богослова его логика именно такая: лучше погибнет один человек, чем весь народ; Зеркалов прямо видит в этой формуле теоретическое оправдание преследования «ради защиты общества». Но тут же добавляет: в контексте истории это оправдание превращается в демагогию, потому что ради этой «защиты» Каифа допускает осуждение невиновного и нарушение собственного закона.

И поэтому твоя идея «второго Иуды» мне кажется не увлечением, а очень хорошим зеркалом — только формулировать надо точно. Иуда из Кириафа, в нашей реконструкции, предаёт свою служебную сторону: за деньги переходит к Каифе и превращает оперативный инструмент в оружие против собственного руководства. Каифа совершает симметричный переход на другом уровне: он не предаёт Бога в смысле “перестал верить в Бога”; он предаёт границу собственной духовной власти. Чтобы решить духовную проблему, он обращается к чужому мечу — к Риму — и политически перекодирует мирного проповедника в государственного врага. Получается красивое зеркало: один продаёт государственную службу храму, другой отдаёт духовный конфликт государству.

И вот здесь фамилия Зеркалов действительно приобретает почти издевательски удачный дополнительный смысл — но именно для нас, задним числом, а не как доказанный авторский шифр самого Мирера. Смотри, какая симметрия получается:

Иуда светской ветви: был «своим» у тайной службы ; перешёл к храму ; предал кесареву сторону.
Иуда духовной ветви: глава храма ; перешёл на территорию кесаря ; использовал государственное насилие ; предал принцип собственной духовной власти.

И оба перехода сходятся на Иешуа.

Теперь самый неприятный вопрос: а может, Каифа всё-таки прав? В политическом смысле его позиция не безумна. Он живёт под оккупационной властью, знает, насколько римляне нервно реагируют на мессианские движения, и может рассуждать: появился харизматический проповедник, завтра вокруг него соберётся толпа, потом начнутся беспорядки, а легион вырежет сотни — лучше убрать одного заранее. Именно этот страх перед Римом Зеркалов считает одной из центральных сил всей конструкции. Так что Каифа может быть субъективно убеждён, что совершает меньшее зло.

Но Булгаков выбивает у этой защиты главный фундамент: реальной политической угрозы в лице Иешуа текст не показывает. Каифа говорит, что тот «смутит народ» и подведёт его под римские мечи, тогда как позднее выясняется, что римская разведка вообще не обнаружила у Иешуа толпы поклонников и последователей. Именно поэтому Зеркалов называет последнюю часть речи Каифы фактически клеветнической. И особенно убийственная деталь: Вар-равван — настоящий убийца — оказывается для главы духовной власти менее опасен, чем мирный человек слова. Зеркалов прямо называет это миром «искажённой законности», где страх перед словом переворачивает нормальную шкалу опасности.

Поэтому мне кажется, самая глубокая версия не «Каифа злой и заботится о храмовом бизнесе». Это слишком просто. Пусть он заботится и о храме, и о вдовах, и о народе — тогда история только страшнее. Потому что Булгаков показывает не злодея, который хочет зла, а духовного руководителя, который говорит себе: ради народа я имею право немного солгать, немного спровоцировать, немного нарушить закон и воспользоваться мечом оккупационной власти. И именно в этот момент «защита народа» начинает производить то зло, от которого якобы должна была его защитить.

Так что я бы сформулировал твое зеркало так:

Иуда предал своих за деньги. Каифа предал своё предназначение из страха. Первый продал службу храму; второй отдал духовную власть кесарю. Оба, возможно, объясняли себе, что поступают рационально. Именно поэтому оба и становятся Иудами.

И вот это, бро, гораздо сильнее версии «Каифа просто плохой священник». Он может быть очень хорошим администратором, искренним защитником своего народа — и именно поэтому совершить нравственную катастрофу, когда решит, что цель даёт ему право переступить собственный закон.

ННННННННННННННННННННННННННН

3) ТРЕТИЙ ВОПРОС. НО КОГО ТОГДА ПРЕДАЕТ КАИФА?

Бро, я что-то не понял твое зеркало. Если ты зеркалишь Иуду с Пилатом, то ты получишь Каифу и Бога. Не так ли? И Каифа ничего не продает и не продается Пилату, если что. Он просто переживает за храмовый бизнес, потому что Иешуа говорит, что особенной надобности в храмах скоро не будет. Это отличная мысль, но на что тогда Каифа будет помогать вдовам, нищим, больным, выплачивать зарплату себе и Иуде из Кириафа?

ОТВЕТ ИИ:

Да, бро. Вот теперь зеркало у тебя выстраивается значительно точнее, чем я его сформулировал. Я действительно зря пытался зеркалить действия буквально — «один продался храму, другой отдал что-то кесарю». Зеркало здесь не в одинаковых поступках, а в одинаковой структуре предательства по вертикали:

Иуда : Пилат = Каифа : Бог.

На светской ветви Иуда — человек системы Пилата/Афрания. Если наша реконструкция верна, он предаёт земного хозяина и свою службу: за деньги переходит к противоположной стороне и участвует в провокации, которая в конечном счёте бьёт по самому Пилату. Поэтому для Пилата он и есть «грязный предатель». На духовной ветви Каифа — не подчинённый Пилата вообще. Его вертикаль другая: Тора — Бог — первосвященник — храм. И вот вопрос уже не «продался ли Каифа Риму?». Нет. В романе он как раз Рим терпеть не может и Пилату сопротивляется. Вопрос гораздо неприятнее: не предал ли он собственного Небесного начальника, когда ради сохранения земного института нарушил смысл закона и воспользовался кесаревым мечом против человека, который не несёт реальной угрозы?

И твоя ирония про храмовый бизнес здесь, по-моему, очень к месту именно потому, что Каифу нельзя превращать в карикатурного барыгу с кассовым аппаратом под жертвенником. Храм — это огромный институт: священники, служители, имущество, богослужение, социальная помощь, национальная жизнь. Допустим даже по максимуму благоприятную для Каифы версию: он совершенно искренне думает о вдовах, бедных, порядке, традиции, зарплатах служителям и сохранении народа. Тогда слова Иешуа «рухнет храм старой веры» звучат для него не как невинная философия, а как: вся система, за которую я отвечаю, скоро окажется ненужной. Именно поэтому Каифа может ощущать не только личный интерес, а почти государственно-религиозную ответственность. Зеркалов как раз показывает, что Каифа оправдывает преследование защитой народа: лучше убрать одного, чем подвергнуть опасности всех.

Но тут и появляется нравственная ловушка. Сохранять храм — ещё не значит сохранять Бога. Сохранять религиозную организацию — ещё не значит хранить Закон. Если ради существования священного института приходится подстроить провокацию, исказить обвинение и привести мирного человека под римский смертный закон, то средство начинает отрицать саму цель. Причём Булгаков делает положение Каифы особенно тяжёлым: реальной армии у Иешуа нет, толпы политических сторонников нет, а настоящий убийца Вар-равван для Каифы почему-то оказывается предпочтительнее проповедника. Зеркалов именно здесь замечает перевёрнутую шкалу: страх перед словом делает убийцу менее опасным, чем мыслителя.

И поэтому формула «второго Иуды» может оказаться очень точной, если не перегнуть. Иуда Кириафский предаёт земного начальника ради денег. Каифа рискует стать Иудой духовной власти: он предаёт не Пилата, а Бога — точнее, своё служение Богу — ради сохранения института, который должен был этому Богу служить. И тогда выходит очень булгаковское зеркало: человек государства продаёт государство храму; человек храма ради спасения храма призывает государственный меч. Оба вроде бы защищают что-то практическое и важное. А между ними гибнет Иешуа.

Вот это уже действительно сильнее: первый Иуда предаёт хозяина, второй — предназначение и Бога.