Игра в простые числа

1.


  Дождь на кладбище был не весенним и не осенним. Он был каким-то вечным, моросил из ниоткуда в никуда, застревая в гравии дорожек, как слезы, которым надоело падать. Памятники стояли мокрые и безразличные, и только одна свежая могила в центре, зияла черным разрезом в зеленой дернине.

  У этой могилы и собралась толпа. Человек в дешевом черном плаще, с лицом, искаженным праведным гневом, взобрался на холмик и воздел руки к серому небу. Голос его, хриплый и надрывный, перекрывал шум ветра.

— Братья! Сёстры! — кричал он, и слюна летела с его губ. — Мы собрались здесь не для того, чтобы скорбеть! Мы собрались, чтобы возмутиться! Смерть! Ты слышишь меня, слепая тварь?! Ты забрала его! Ты вырвала его из наших рядов, когда он был так нужен! Когда он только начинал жить по-настоящему! Где справедливость, я вас спрашиваю?!

  Он задохнулся от собственного крика, и слезы, настоящие или нет, потекли по его щекам.

— Она неразумна! — заорал он с новой силой. — Она бьет вслепую! Она не видит нашей боли, нашего труда, наших планов! Она — бездарная машина, ломающая лучшее! О, если бы я мог... если бы я мог сказать ей, как надо! Я бы показал ей, где ее место! Она должна приходить только тогда, когда мы позволим! Только тогда, когда жизнь свою прожита до дна! Не сейчас! Слышишь, Смерть?! НЕ СЕЙЧАС!

  И в этот момент его голос сорвался на писк. Глаза его закатились, показав белки, и он, как подкошенный дуб, рухнул с могильного холма в жидкую грязь, прямо к ногам изумленных скорбящих.

  Тишина повисла над кладбищем, даже дождь, казалось, остановился.


2.


  Он очнулся от того, что ему было совершенно не больно.

  Вокруг простиралось ничто, но это ничто имело текстуру. Оно переливалось, как масляная пленка на луже…

  Перед ним был стол. Огромный, вросший в эту серую пустоту стол. Похож он был на старый бильярдный, но вместо луз по краям зияли колодцы, уходящие в бесконечность. За столом сидели двое.

  Одна — высокая, худая, вся в серых лохмотьях, из-под которых виднелась не кожа, а что-то похожее на серый песок. Её лицо было прекрасным и ужасным одновременно, как у статуи, которую не долепили. В глазах её мерцали звезды, но звезды эти были холодными и далекими.

  Вторая была полной противоположностью. Она лучилась, переливалась всеми цветами радуги, но цвета эти были слишком яркими, режущими глаз. Она постоянно двигалась, перебирала костяшки на столе и хихикала, и от её хихиканья в воздухе распускались цветы, которые тут же увядали.

  Между ними на столе лежали фишки. Тысячи, миллионы фишек разных цветов.

  Мужик в плаще, всё еще лежавший на полу (хотя «пола» как такового не было), приподнялся на локтях. Он смотрел на них, хлопая глазами. Его тело здесь было каким-то прозрачным, но голос остался прежним — громким и уверенным.

— А ну стоп! — крикнул он, вскакивая. — Вы что здесь творите?!

  Смерть и Жизнь одновременно подняли головы и уставились на него. Их взгляды были тяжелыми, как могильные плиты.

— О, — протянула Смерть, шевеля пальцами, которые больше походили на корни деревьев. — Это голос. Тот самый, который кричал на меня там, в саду камней.

— Да, — усмехнулась Жизнь, покачивая бедрами. — Пылкий мальчик. Он обещал научить тебя уму-разуму, подруга.

  Мужик, не смутившись под их взглядом, подскочил к столу. Его распирало от праведного гнева, который он не выплеснул на кладбище.

— Вы здесь, — заговорил он, тыча пальцем в фишки, — расставляете всё неправильно! Это же элементарно! Смотрите! Вот этот, красный, почему он лежит рядом с синим? Они же несовместимы! Синий должен лежать в зеленом секторе! А этот? — он же молодой совсем! Куда вы его отправляете? Ему жить и жить!


3.


  Он разошелся. Он тасовал фишки на столе, как заправский картежник, раскладывая их по цветам, возрастам, профессиям.

— Вот здесь у нас должны лежать старики, прожившие свой срок! — командовал он. — Вот тут — творческие натуры, им даем сроку побольше, они же полезные. А этих, — он ткнул в кучку серых фишек, — этих вообще надо убирать сразу, они только воздух портят! Видите? Всё просто! Правила игры ясны: заслужил — живи, не заслужил — проваливай!

  Он с победным видом откинулся на спинку воображаемого стула и сложил руки на груди. В серой пустоте повисла тишина. Жизнь перестала хихикать, и цветы больше не распускались.

  Смерть медленно, очень медленно повернула свою голову к Жизни. Костяшки её пальцев хрустнули, когда она взяла со стола одну из фишек, которую он переложил.

— Слушай, — произнесла Смерть тихо, но этот шепот звучал громче любого крика. — А кто это?

  Жизнь пожала плечами, и от этого движения по столу пробежала рябь.

— А это, — сказала Жизнь с ленивой усмешкой, — чудак какой-то. Ходит тут, говорит, что знает, когда и как нужно жить и умирать. Занятный экземпляр.

  Смерть поднялась из-за стола. Она была неестественно высокой. Её тень падала на мужика, и в этой тени было холодно, как в склепе.

— Ты правда знаешь? — спросила Смерть, нависая над ним. В её голосе не было угрозы. Там было только безмерное, вселенское удивление.

  Мужик почувствовал, как к горлу подступает ком. Но он был смелым на кладбище, и он решил быть смелым здесь.

— Так здесь же всё логично! — выпалил он, но голос его дрогнул. — Человек рождается, растет, приносит пользу... потом стареет... и умирает!   Это же закон природы! Надо соблюдать последовательность! Нельзя хватать первых встречных!

  Смерть переглянулась с Жизнью. Жизнь встала рядом с подругой. Теперь они стояли перед ним, две исполинские статуи, два начала всего сущего.

— Скажи мне, смертный, — промурлыкала Жизнь, проведя пальцем по его щеке. От её прикосновения на коже выступили волдыри, но он не чувствовал боли. — Ты был свидетелем, как мы создавали материю?

— Н-нет, — выдавил он.

— Ты был там, — добавила Смерть, — когда первая звезда погасла, чтобы дать жизнь второй? Ты стоял рядом, когда из хаоса рождалась симметрия?

— Я... я читал об этом...

  Смерть рассмеялась. Смех её был похож на звук лопающейся земли на могиле.

— Читал! — прогремела она. — Ты читал, а я была там. Я стояла у колыбели каждого твоего атома. Ты знаешь, по каким правилам идет эта игра?

  Она взмахнула рукой, и фишки на столе взлетели в воздух, превратившись в вихрь галактик, в спирали ДНК, в ураганы и в шепот влюбленных.

— Посмотри на это, чудак! — закричала Смерть, и голос её гремел, как тысяча громов. — Ты видишь здесь логику? Ты видишь прямые линии? Здесь нет твоих дурацких возрастов и степеней полезности! Здесь хаос правит бал! Здесь случайность танцует с необходимостью!

  Она схватила одну из фишек и засунула её прямо ему в лицо.

— Ты знаешь, почему я забрала того парня в 20 лет? Я могла бы сказать тебе, что его смерть спасла троих в автобусе через месяц, потому что водитель бы остановился, глядя на гроб. Я могла бы сказать тебе, что его смерть стала толчком для изобретения лекарства от рака — просто потому, что его мать, обезумев от горя, стала ученым. Я могла бы сказать тебе, что я просто ошиблась, потому что мне было скучно. И любой из этих ответов будет верным!

  Она наклонилась к нему так близко, что он увидел в её глазах, как умирают звезды.

— Ты лезешь со своей тупой логикой туда, где не знаешь даже азбуки, — прошипела она. — Ты видишь только фишки. А мы видим игру. Ты не знаешь, чей ход следующий. Ты не знаешь, что произойдет, если я переложу эту синюю фишку на сантиметр левее. Мир может взорваться. А может, расцвести. Тебе плевать, потому что ты знаешь только одно: «пожил — умер».

— Но я... — попытался вставить он.

— Молчи! — рявкнула Смерть. Её лицо исказила гримаса, и оно стало похоже на череп. — Какого хрена, ответь мне, какого хрена ты, червяк, посмевший родиться вчера и умереть завтра, лезешь к нам со своими советами?! Мы играем в эту игру, когда твоего мира еще не было! Мы её закончим, когда от него останется один пепел! Мы — Жизнь и Смерть — мы не подчиняемся правилам, мы их пишем! Мы — те самые исключения, на которых стоит твоя «логика»! И единственное, что нас раздражает больше, чем смерть детей — это смертные, которые учат нас, как делать нашу работу!


4.


  Вихрь стих. Смерть устало опустилась на стул, а Жизнь обняла её за плечи, успокаивая. Фишки медленно падали обратно на стол, но теперь они лежали в совершенно другом, неведомом ему порядке.

  Мужик стоял, съежившись. Весь его пафос испарился. Он смотрел на этот стол и впервые видел его по-настоящему. За каждой фишкой он теперь видел целую вселенную, целую историю, которую он не мог прочитать.

— Иди, — тихо сказала Жизнь, махнув рукой. — Иди, скажи им там, что ты устал или что солнце в глаза ударило. Твое время еще не пришло.

  Он хотел что-то сказать, но язык не слушался. Он лишь кивнул и начал падать назад, в черноту, из которой пришел.


5.


  Очнулся он на мокрой траве. Кладбищенский сторож тряс его за плечо, а скорбящие стояли вокруг, крестились и шептались.

— Пришел в себя? — спросил врач, щупая пульс. — Вы ударились головой о памятник. Сильное сотрясение.

  Мужик открыл глаза. Он смотрел на небо, откуда по-прежнему моросил дождь, но теперь капли казались ему фишками, падающими с огромного стола.

— Что случилось? — спрашивали его. — Вы так странно кричали... а потом упали. Вам плохо? Может, скорую?

  Он медленно сел, опираясь руками о землю. Земля была холодной и влажной. Он посмотрел на свои руки. Обычные, человеческие руки с грязью под ногтями. Он посмотрел на памятник, на фотографию того самого человека, по которому он только что так страстно голосил.

  Он вдруг понял, что даже не помнит, как звали этого покойного. Это был сосед. Просто сосед, которого он видел раз в месяц. Он орал, потому что хотел орать. Он учил Смерть жизни, потому что боялся собственной.

  Он встал на ноги, отряхнул плащ.

— Вы как? — настаивал врач.

  Мужик ничего не ответил. Он посмотрел на врача, потом на плачущую вдову, потом на могильную яму. Он молча снял плащ, аккуратно повесил его на крест, повернулся и пошел к выходу с кладбища.

— Куда же вы? — крикнула вдова. — А поминки?

  Он шел, не оборачиваясь. Его походка была странной — плавной и неестественной, как у человека, который привык, что его фишку перекладывают на доске.

  Он прошел через ворота, вышел на шумную улицу, где машины сигналили и люди куда-то бежали. Он остановился на переходе, глядя на светофор. Желтый, красный, зеленый... «Жизнь», — подумал он. Смерть, — подумал он о красном.

  И в тот момент, когда зажегся зеленый, он сделал шаг вперед и просто... растворился.

  Он не упал. Он не исчез в дыме. Он просто перестал существовать в той секунде, когда его нога коснулась асфальта. Прохожие моргали, думая, что им показалось, и шли дальше, потому что у каждого была своя игра, до которой не было дела до чужаков.

  На скамейке у входа на кладбище остался сидеть старик, который видел всё. Он не был сторожем. Никто не знал, кто он. Он посмотрел на пустое пространство, где только что стоял мужик, и тихо, одними губами, прошептал:

— Ну вот, нашел дверь. А говорил, что не знает правил...

— Эх, Смерть, Смерть... — прошептал он, поправляя воротник пальто. — Снова ты отвлекаешься на пустые разговоры. Смотри, игрок сбежал.

  Но в серой вышине над кладбищем, там, где не было ни звезд, ни туч, послышался тихий, мелодичный смех. Смеялась Жизнь.

  А Смерть молчала. Она смотрела на новую, пустую фишку, которая теперь лежала перед ней на столе, и пальцы её скребли по деревянной поверхности в поисках веса — того самого, человеческого, который так легко потерять и так трудно найти.

  Игра продолжалась. Она всегда продолжается…